Текст книги "Поколение победителей. Трилогия"

Автор книги: Павел Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Поначалу я плюнул на местные привычки и поставил себе только один аппарат. В конце концов, глухотой не страдаю и поднятую у секретарши параллельную трубку услышу. Тем более что она вообще приучена не трогать параллельный телефон, когда я на месте. Позвонить же ей всегда можно через внутреннюю АТС. А кто перепутал мой номер и приемную – сам себе злой Буратино, пусть перезванивает.

Реальность быстро откорректировала понятия. Оказывается, набирать номер на диске попросту долго. Дождаться возвращения диска на место «нуля» – так это родить проще! Совсем не похоже на тыканье кнопочек любимого Cisco 7961G[261]. Так на моем столе появился отдельный телефон, не соединенный с секретаршей. Вторая засада – ГТС оказалась необычайна жадной до линий. Выбить удалось только десяток пар, и то, как я понял, это было нечто запредельное в их практике.

Но сотрудники в шестидесятых, дорвавшись до телефонов, вели себя как дети при виде отцовского смарта! Пока все игрушки не запустят, в смысле, все линии не займут, не успокоятся. Ладно, если бы можно было разделить звонки на исходящие и входящие, так нет, физической линии все равно, с какой стороны ее использовать. После того, как начальник главка не смог дозвониться, пришлось провести в кабинет отдельный прямой номер. Дальше «восстала» супруга. По ее мнению, занят у меня был телефон слишком часто. А получить свободное ухо требовалось немедленно, любой ценой. Так на мой рабочий стол встал пятый аппарат.

Как посмотрю – самому смешно, но иначе не получается. Зато гости стали больше уважать. Кто смог разглядеть аппаратик с гербом, так и совсем чуть не в равные секретарям М‑градского горкома ставили. Там‑то вертушка была только у «первого», это где‑то на уровне «Porsche Cayenne Turbo» у дверей офиса, если вспоминать Россию нулевых.

От соседей дошел слух, что «какой‑то идиот в МЭПе решил организовать вычислительный центр на базе ТЭЦ». Разумеется, виновника такой странной инициативы я прекрасно знал. И даже каждый день видел в зеркале. Поэтому подшучивал при случае с показной завистью: «Вы вообще знаете, что такое ЭВМ? Это сто квадратных метров площади, двадцать пять человек обслуживающего персонала и тридцать литров спирта ежемесячно!»

Но руководству ТЭЦ было не до шуток. Спешно готовили помещение, к Новому году должны были завезти новейшую БЭСМ‑4. Странная ситуация, вроде бы Шокин говорил недавно на каком‑то совещании: «Закончена разработка БЭСМ‑6»[262]. Но реально поставить машину обещали года через два‑три. Если внедрение в СССР всегда идет такими темпами, можно заранее «накрываться простынкой и ползти на кладбище». За такое время в будущем станут меняться целые поколения техники! Все хорошо, но спецов‑то нет, нужно как‑то завлекать их из Москвы. Местные недоброжелатели в полный голос хихикали над глупостью ответственных работников МЭПа. Попали в точку, гады‑пессимисты. Дело программирования в СССР шестьдесят пятого года – сущая экзотика. Поэтому пришлось предложить «соседскую» помощь и при поиске сотрудников действовать сразу на два фронта.

Спасали только братья Стругацкие. Им непременно надо медаль выдать, потому что без романтизации новой профессии (а также ВЦ на задворках цивилизации) черта с два удалось бы укомплектовать штат. И то не обошлось без помощи Шелепина, который опять позвонил кому‑то в ЦК, и квартирный вопрос для программистов в М‑граде стал решаться самым волшебным образом.

В ноябре привезли жесткий диск, именно тот, который я видел в американском проспекте, IBM 2311. Похоже, кому‑то в министерстве выделили немалый валютный ресурс, если отправили без длительной волокиты. Причем надеюсь, не только мне, зря, что ли, заваливал Шелепина просьбами немедленно начать копировать «чего можно и нельзя». Вроде бы такой простой ход, Советскому Союзу еще не поздно ухватиться за американскую технологию. Перепрыгнуть пропасть без секретов «винта» Dell’а, который в данном случае совершенно бесполезен. Почему в реальной истории до последнего держались за идиотские перфораторы и магнитофоны?

Ходил неделю, как кот вокруг сметаны, пытаясь придумать способ подключения к ноутбуку. Но потом решил все же не рисковать ради спортивного интереса. Тем более, что ВЦ ТЭЦ вот‑вот получит свою БЭСМ. Поможем… Надо только придумать, каких ништяков выбить с них за американскую семимегабайтную тумбочку. Дешевле, чем открытием своей (и вроде бы неплохой) столовой для моих сотрудников они не отделаются.

Постановлением СМ СССР от двадцать шестого ноября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года было образовано высшее учебное заведение по подготовке специалистов в области микроэлектроники – Московский институт электронной техники – МИЭТ. Вуз начал функционировать по приказу Министерства высшего и среднего специального образования РСФСР девятого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года[263].

Насколько я слышал, личное шефство над этим учебным заведением взял все тот же неугомонный Шокин. Может, хоть в этой истории МИЭТ сможет поспорить качеством образования с MIT[264].

Глава 4Северный Вьетнам

Молчаливое противостояние в Президиуме ЦК КПСС уже можно было ощущать без приборов. Несмотря на понесенные аппаратные потери, номенклатура Леонида Ильича в ЦК оказалась очень сильна и сдавать позиции без боя не собиралась. Это было хорошо заметно по консервативным секретарям обкомов. Оказавшись в Москве, они по‑прежнему старались попасть на прием как к Шелепину, так и к Брежневу. На всякий случай.

Но международные дела не собирались дожидаться XXIII съезда. Необходимость в личном присутствии первых лиц СССР за границей была такова, что лидеры Президиума пошли на компромиссное соглашение. На середину января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года были запланированы одновременные поездки: товарища Шелепина во Вьетнам и товарища Брежнева в Монголию[265]. Оставить столичные дела сопернику они опасались даже на неделю, хорошо помнили, чем закончился для Хрущева отдых в Пицунде.

…Остались позади подготовительная суета и тяжелейший перелет из Ташкента через Индию (согласовывать полет через революционный Китай никто не хотел), жестокая болтанка над Гималаями. Ил‑18 бортовой номер 75717[266] уже давно достиг Юго‑Восточной Азии и начал снижаться в Ной Бай[267]. Внизу раскинулся яркими огнями Ханой[268], но Шелепин не обращал внимания на красивое зрелище. Он продолжал перебирать записи в блокноте, в них скупо и иносказательно было перечислено все, что помнил пришелец из будущего об этой стране в общем и о текущей войне в частности.

Армия США уйдет из Вьетнама в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но причиной станет не ее поражение в какой‑то битве типа Дьенбьенфу[269]. В отличие от разгромленных французов уже к концу шестидесятых основные военные задачи United States Army and Navy будут решены. Также они без особых проблем смогли бы полностью захватить коммунистический Север. Вот только серьезно обострять отношения с СССР и КНР Белый дом так и не решится. Или, скорее, не сочтет нужным. На этом фоне солдаты и офицеры будут чувствовать себя по‑идиотски, неся при этом вполне приличные потери (более пятидесяти тысяч американцев убитыми и ста тысяч инвалидов). Закончится все острейшим политическим кризисом, «вьетнамский синдром» будет преследовать США еще двадцать лет.

Но в результате ничего хорошего не получит и СССР. Разве что вполне удачный опыт применения зенитных комплексов (увы, наложенный на навыки пилотов США по уклонению от атак), жалобы некоторых ветеранов на несправедливую «оплату по чекам», несколько десятков погибших специалистов… Да военно‑морскую базу в Камрани, быстро ставшую скорее головной болью и попросту брошенную в девяностых или нулевых. Совместное коммунистическое развитие длилось недолго и не оставило следов в виде развитой торговли или совместных предприятий. Зато американские туристы в две тысячи десятом году стали охотно посещать места былых боев, палили по мишеням из АК‑47 и М‑16 да прикидывали места для строительства заводов[270].

После семьдесят третьего Индокитай погрузится в пучину страшнейшей гражданской войны, жертвы которой будут измеряться миллионами человек. Более того, в конце семидесятых начнется пограничная вьетнамо‑китайская война, или «первая социалистическая», о которой Петр, к сожалению, не смог сказать ничего, кроме слов «странная».

«Как улучшить положение СССР в этом конфликте? – в очередной раз задавал себе вопрос Александр Николаевич. И сам же отвечал: – Да никак!» И без того ситуация идеально работала на Советский Союз почти до конца семидесятых. Что будет дальше, не так и важно, к тому времени история прочно встанет на новые рельсы. Значит, нет нужды что‑то менять в отношениях с «героически борющимся вьетнамским народом». Нужно успокоить Хо Ши Мина и генерала Зиапа, пообещать еще оружия, специалистов, поддержку в ООН. При этом всерьез работать по вопросам, влияющим на ситуацию внутри ЦК КПСС, тем более что почва для этого имелась благодатнейшая – на соседнем кресле дремал уставший Устинов[271].

…Вьетнам навалился сразу, стоило встать на верхнюю площадку трапа. Он походил на предбанник хорошо натопленной бани. Такие же жара и влажность, специфический аромат воздуха с запахом прелого листа и еще чего‑то, свойственного только тропикам. Несмотря на ночь, физически густой воздух давил, казалось, на все клетки тела. Мгновенно ставшая мокрой рубашка противно прилипла к телу, появилось мрачное предчувствие, что лучший костюм придется выбросить после пыли и всепроникающей грязи тропических дорог.

Кондиционеров не оказалось даже в советском посольстве. Но это не помешало Шелепину уснуть сразу, как только удалось покончить с официальными церемониями и добраться до кровати.

– Да куда же его опять несет на ночь глядя? – сквозь зубы выругался Устинов и покрепче ухватился за поручень подпрыгнувшего на неровно засыпанной воронке газика. – Опять ночевать черт знает где.

– На позиции шестьдесят третьего дивизиона, – ответил Толубко[272], поудобнее устроившись на заднем сиденье. – У них много сбитых, и ракет тратят не более трех на каждую победу.

– Никогда не замечал за Шелепиным такой привычки – смотреть все самому, – продолжал ворчать Устинов, впрочем, без особого недовольства. – Даже меня загнал[273].

– Еще и с личным составом общается… – начал генерал, но, вспомнив известный всей «оборонке» стиль руководства собеседника, заканчивать не стал.

– Странно действует жара на Железного Шурика, – подвел итог секретарь ЦК.

Продолжать такую острополитическую беседу Толубко не рискнул, а там и водитель свернул с дороги на грунтовку. На следующем десятке километров стало не до разговоров. Несколько раз доходило до того, что бойцам охраны приходилось выталкивать застрявший ГАЗ‑69 из тропической грязи.

На Устинова навалилась усталость, последние дни только железная воля позволяла держаться на равных с более молодыми попутчиками. Объезд четырех полковых групп ПВО, начатый после переговоров с Хо Ши Мином и Во Нгуен Зиапом, затянулся почти на неделю. Пяток газиков с начальством да несколько грузовиков с подарками и охраной без передышки мотались по джунглям Северного Вьетнама. Хорошо хоть, авиация США не стремилась засыпать бомбами автоколонну с высокопоставленной советской делегацией и временно прекратила все налеты на ДРВ, дав возможность свободно передвигаться в светлое время суток.

Первоначальный план был вполне в стиле традиций минувшей войны. Личный состав дивизионов заранее собирали в местах постоянной дислокации, выстраивали вдоль столов с приехавшим начальством, проводили митинг. Далее шли торжественное награждение, поздравления, пожелания боевых успехов и раздача посылок‑подарков (в числе которых имелись четыре килограмма черного хлеба и банка селедки). В завершение следовал праздничный ужин с вином или шампанским, а после отъезда делегации выставлялась водка. Да что там, Дмитрий Федорович за свою жизнь участвовал в сотне подобных мероприятий.

Но товарища Шелепина стандартный сценарий категорически не устроил в первый же день. Он перенес сбор на утро, до неприличия кратко провел торжественную часть с вручением орденов и медалей «ребятам в спортивных кофтах»[274]. Затем последовали праздничный, но безалкогольный обед и выезд «в поля», на ракетные позиции. Так и повелось.

Как будто искал, к чему придраться. И ведь не зря! Безусловно, начало боевых действий вышло сверхудачным для ПВО Вьетнама. Комплекс С‑75 «Двина» показал себя с самой лучшей стороны, расход ракет составлял менее четырех штук на самолет. Один из расчетов вообще отличился и сбил четыре самолета тремя ракетами[275]. Вражеская авиация была вынуждена перейти на малые высоты, пряталась в складках местности и несла существенные потери от ствольной зенитной артиллерии. Так что, привезенные из Москвы награды были заслужены честно.

Но противник попался далеко не слабый. Авиация США быстро изменила тактику, на глазах росли сложность и действенность средств электронного противодействия. Количество побед ПВО резко снизилось, расход ракет вырос почти в два раза, ракетчики начали нести серьезные потери от ракетно‑бомбовых ударов. Обозначилась неприятная тенденция. Вот только сообщать об этом в своих отчетах генералы не спешили[276].

Бывший комсомольский вожак без труда находил подход к юным лейтенантам. И они рассказывали такое, что Толубко «шел пятнами», тщетно скрывая досаду и раздражение. Кто же мог подумать, что член Президиума ЦК КПСС полезет настолько глубоко в тактические и технические дебри. Переживал и Устинов: он немало сил положил на создание серии С‑75, и проблемы больно ранили его самолюбие. Однако при всем этом Шелепин отнюдь не пытался давить громкими словами по партийной линии, как это постоянно бывало раньше. Как раз наоборот, только что‑то тихо записывал в блокнот, не забывая вслух отмечать достоинства советского оружия. Даже пару раз шутил, что ракета К‑13Д надежна, как первичная парторганизация.

За очередным поворотом колонна свернула прямо в джунгли, под кроны огромных деревьев, причудливо обвитых экзотической зеленью. Бывшая пешеходная тропа, набитая вырезанными из автопокрышек сандалиями вьетнамцев, едва угадывалась в глубоких колеях «труменов». То тут, то там торчали невысокие пеньки, оставшиеся от деревьев‑великанов, мешавших проезду тяжелых полуприцепов.

Позицию дивизиона было сложно рассмотреть даже с пятидесяти метров, летчики США быстро научили ракетчиков не жалеть сил на маскировку даже ради одного боя[277]. Ракеты на ПУ прикидывались полуповаленными деревьями и были обвиты реальными живыми лианами. Загнанную между трех деревьев кабину управления можно было бы принять за местную хижину, если бы не раскрытая коробка кабельного ввода‑вывода. Домик на колесах для защиты от осколков обложили десятисантиметровым слоем расщепленных бамбуковых стволов. Вдали чуть слышно стучали невидимые дизеля. На поверхности не оставили ни одного кабеля, все спрятали в землю. Глубокие зигзаги щелей прикрыли бамбуковым накатом и вездесущей растительностью, центр дивизиона дополнительно оградили невысоким валом.

Личный состав, бросив ремонтные работы, срочно построился. Командир, в шортах и легкой рубахе с сине‑зелеными разводами, дико стесняясь своего внешнего вида, подбежал с докладом. На импровизированных козлах осталась антенна, блестящая свежими заплатами на месте дыр, пробитых осколками наводящегося на радиоизлучение «шрайка»[278]. Стол под деревом был завален по‑военному серой электроникой, виднелись пара паяльников и вездесущие клубки проводов. «Меняет война людей! – подумал Устинов, выбираясь из машины. – Ведь знали прекрасно, что должно приехать высокое начальство, но все равно, ремонт отложить даже не подумали».

Такое трепетное отношение к технике радовало Дмитрия Федоровича. Он вообще считал, что будущие сражения станут выигрывать механизмы, а не люди. И не жалел своих сил на оснащение армии СССР самым лучшим в мире оружием.

Генерал‑полковник Толубко не стал затягивать встречу. Кратко поздравил солдат и офицеров, затем попросил их заниматься своими делами и не обращать внимания на прибывшую делегацию. Уже через несколько минут Шелепин оказался среди людей, спрашивал, отвечал, весело и непринужденно шутил. Заметил чуть замешкавшегося у машины Устинова, тут же привстал и помахал рукой, приглашая к себе.

– Дмитрий Федорович, присаживайтесь к нам.

– Разумеется. – Устинов подошел к столу. – Что тут у вас интересного?

– Вот, смотрите, ребята вытащили проводку из сбитого «фантома». – Шелепин продемонстрировал толстый жгут. – Так у них все провода промаркированы через каждые два сантиметра.

– Хм… – Устинов вытащил из внутреннего кармана оранжевый целлулоидный пенал, аккуратно достал из него очки, по‑стариковски водрузил их на нос и с минуту рассматривал мелкие цифры. – Действительно удобно, ишь, что вражины придумали.

– На прошлой неделе у нас проводку в СНР[279] после «шрайка» посекло осколками, там мы три дня ремонтировали! – осмелился пожаловаться лейтенант. – С такими проводами управились бы часа за четыре.

– Не горячись, все равно пришлось бы работать не меньше суток, – осадил его товарищ. – Ты только вспомни, сколько там всего было…

– Р‑ребята, но ведь все равно бьете супостата, – поднял глаза поверх очков Дмитрий Федорович, – и хорошо бьете!

– Должны бы еще лучше! Нужно своими глазами посмотреть, как падает Б‑52. – Командир мечтательно покачал головой. – Говорят, полнеба в горящем керосине, красота!

– Намедни тройка стервятников прошла, деревню тут недалече разбомбили, – расстроенно заявил оператор‑срочник. – «Ананас»[280] гадский прямо на площадку, где играли дети, попал. Вот совсем немножко мы не успели. – Рука солдата, до этого спокойно лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак.

– Совсем американская военщина распоясалась! – покачал головой Шелепин, шумно вдохнул влажный, жаркий воздух и добавил: – Наша партия заставит их ответить за преступления против вьетнамского народа. Мы все заставим!

– Думаю, наша промышленность сможет изготовить подобное. – Устинов не выпускал из рук провода, пробовал стереть маркировку и явно прикидывал, какой завод в СССР озадачить выпуском подобной продукции. – Я заберу их с собой?

– Конечно, товарищ Устинов! – Лейтенант радостно пожирал глазами секретаря ЦК. – Если нужно, мы еще собьем и принесем! Сколько потребуется вам и партии!

– Ну, ну, молодцы. Развоевались! Вы аккуратнее, берегите себя. – В коридорах ЦК Дмитрий Федорович уже давно не сталкивался с такой непосредственной искренностью, и его глаза чуть блеснули влагой.

– С проводами разобрались, – сменил тему Шелепин. – А вот скажите, как с помехами сражаетесь?

Расчет погрустнел, эта проблема была куда более неприятной и сложной. Так что отдуваться за всех пришлось командиру. Капитан лет тридцати подробно рассказал о работе мощных установок глушения на базе Б‑52, они буквально «заливали» экран РЛС[281], не позволяя различить отметку цели. Пожаловался на RB‑47[282], которые при помощи активно‑шумовых помех заваливали операторов ложными целями. Даже штурмовики научились сбрасывать контейнеры с дипольными отражателями, которые легко «уводили» на себя ракеты при автоматическом ведении цели. Ручной режим требовал высочайшей квалификации операторов, и его пока не могли использовать вьетнамские боевые расчеты.

– Если так пойдет дальше, нам придется атаковать только те цели, которые можно, а не те, которые нужно, – грустно закончил свой рассказ командир дивизиона.

– И какие меры борьбы предлагаете? – Шелепин ничуть не удивился, похожую историю он слышал уже раз пять.

– Есть у меня задумка… – Капитан посмотрел на члена Президиума ЦК, удивился своей смелости, но продолжил: – Вот сделать бы систему ложных пусков.

– О! Чтобы враг не мог понять, летит в него ракета или нет? – Шелепин потянулся в карман за блокнотом. – А вы это своему командиру предлагали?

– Виноват, не успел!

– Обязательно напишите рапорт с предложением! Сейчас идет настоящая война умов, любая мелочь будет полезна разработчикам оружия.

– Есть!

– Не надо рубить по уставу, – чуть поморщился Шелепин. – Не приходилось вам сталкиваться с помехами по каналу управления?

Устинов отвлекся от мыслей об очередном ночлеге в бунгало и начал внимательно вслушиваться в диалог. Это с каких пор комсомолец‑карьерист начал разбираться в подобных терминах? Откуда этот гуманитарий слов нахватался? Ведь он не пытается раскопать что‑то плохое, наоборот, спокойно и вдумчиво разбирается в ситуации, ищет выход!

– Что‑то такое было, вот на прошлой неделе заметили слабое излучение в этом диапазоне, – удивился капитан. – Где‑то это уже стало проблемой?

– Еще нет, но от такого противника можно ожидать любой пакости. Надо бы заранее изучить возможность смены частоты, да и алгоритм кодирования перепроверить. – Опять карандаш скользнул по странице блокнота.

– А что, бойцы, «шрайки» сильно досаждают? – вмешался Устинов.

– Сначала попугали, но мы быстро смекнули, как отвести беду. Главное вовремя засечь его пуск на радаре…

– Дальше вы все дружно считаете время подлета и отводите луч? – Дмитрий Федорович медленно обвел взглядом расчет. – Или, как рекомендовал разработчик комплекса, ракетами их сбиваете?

– Отводим, конечно. Лишь бы «шрайк» случайно в кого‑нибудь не засветил, – взял на себя ответственность капитан. – Рекомендация эта просто дур… невыполнима.

– Рано вы расслабляетесь, вот сделают для «шрайка» блок памяти, – Шелепин наконец закончил писать и оторвал взгляд от блокнота, – тогда будет не увернуться.

– Ужели такими стрелять стали? – Капитан быстро сделал знак своему расчету, чтобы замолчали и слушали.

– Страшно? – улыбнулся Шелепин. – Еще не было такого, но ведь в США инженеры не зря свой хлеб едят. Думают, сволочи, как посильнее ударить по коммунизму.

– Были бы отдельные антенны, чтобы выносить их подальше, да после того как попадет «шрайк», легко чинить или заменять, – опять вылез с идеей неугомонный лейтенант.

– А может, забор вокруг поставить, высокий такой, из бамбука? – добавил другой[283].

– Конечно, я это запишу, – в очередной раз раскрыл блокнот Шелепин, – но у вас есть командиры, не забывайте им сообщать о своих идеях. Ведь на войне многое выглядит по‑другому.

– Вот кабы возможность менять частоту каждый день, – высказал вслух свою мечту курносый лейтенант. – Никакие помехи не помогли бы тем бомберам. Подпусти поближе, чтобы не увернулись, и бац, бац, бац, серией с трех пусковых. Как канал освободится, опять…

– Да чтобы СНР сам складывался в походное положение, – с трудом сдерживая смех, поддержал оператор с дальнего конца стола. – И вот хотя бы вентиляторы поставить, а то сидишь у пульта, как внутри телевизора, везде горячие блоки, еще и солнце палит…

– А можно ракету наводить не двумя штурвалами, а одной рукояткой, так в «фантоме» управление сделано…

– И топливо «едучее» в ракеты не заливать, а то в противогазе и ОЗК в жару неудобно, столько людей уже от этого потравилось.

Конец фразы был смазан дружным смехом. Не удержался даже Устинов, он снял очки, оперся локтем о стол, прикрыл лицо рукой, но трясущиеся плечи ясно показывали, что чувствует пятидесятивосьмилетний секретарь ЦК КПСС.

Напряжение спало, и разговор быстро скатился на бытовые темы типа слабосильности вьетнамцев при передислокации дивизионов, отсутствия подходящей для климата одежды, плохой работы почты…

Ночевать поехали в Винь, ближайший от дислокации дивизиона провинциальный центр, находящийся километров на триста южнее Ханоя. Этот городок авиация США ожесточенно бомбила с первого дня войны. Вся дорога была покрыта свежезасыпанными воронками, по которым колонна едва ползла. Капитальный мост через реку Ка[284] тоже был уничтожен, но понтонная переправа, построенная китайскими добровольцами, исправно работала. Не забыли коммунисты из Поднебесной и про идеологию – на въезде красовался огромный лозунг «Долой новых русских царей в Кремле», а каждый пролет моста украшал плакат с Мао Цзэдуном, держащим в руке красную книжечку.

Темнота упала почти мгновенно, как это бывает в тропиках, так что размещались в небольшой, но явно лучшей гостинице города уже в сумерках. Впрочем, жизнь вокруг кипела, казалось, что весь Вьетнам просыпается как раз после захода солнца.

– Дима, – полчаса спустя Шелепин постучал в комнату Устинова, – пойдем. Мне тут сказали, что с одной из террас открывается чудный вид на реку.

– У‑у‑у, все бы тебе бежать. Погоди чуток!

– Выходи в холл третьего этажа, там рядом, любой му[285] проводит.

Через десять минут Устинов выбрался на что‑то типа большого крытого балкона. У перил Шелепин в свежей белой рубашке потягивал «Miller High Life» из золотисто‑желтой банки.

– Держи, – протянул он жестянку из початой картонной коробки, – война тут, а везде фонари, люди ходят, ездят. Даже не верится в бомбежки.

– Да уж, это тебе не Москва в сорок первом, мы там за каждым лучиком света гонялись. – Устинов выдернул язычок банки. – Трофей?

– Черт их знает, скорее контрабанда. Странная тут все же война. – Шелепин достал пачку «Столичных». – Будешь?

– Давай, – протянул руку Устинов. – Сухие хоть?

– Обижаешь!

Курили молча. По потолку бегали маленькие ящерицы‑гекконы, охотились за разными насекомыми и постоянно издавали при этом писк. Казалось, что в любой момент ящерки могут свалиться прямо на голову, но недели в тропиках достаточно любому, чтобы понять – этого не случится никогда. В углу, разгоняя быстро спадающую жару, шелестел еще заставший французов вентилятор на ножке. Где‑то недалеко на улице визжала свинья, ее явно гоняли, перед тем как пустить на ужин делегации из СССР[286].

Официант неслышно установил на столе светильник, разложил европейские приборы и салфетки. Чуть позже он же принес первое блюдо – большие кастрюльки с супом фо. Густой говяжий бульон с ароматом имбиря, плоская рисовая лапша, специи и тонко порезанная сырая вырезка… Несмотря на то, что это блюдо подавали едва ли не каждый день, надоесть суп не успел. Две звездочки непогашенных окурков синхронно прочертили темноту, и проголодавшиеся мужчины, усевшись за стол, с аппетитом принялись за еду.

Беседа возобновилась только после того, как тарелки опустели.

– Знаешь, Дима, наше оружие меня удивило. – Шелепин наконец отодвинул тарелку. – Не ожидал, что сможем сражаться на равных со Штатами. Это настоящий триумф!

– Серьезно?! – От удивления Устинов сжал некстати оказавшуюся в руке початую банку. Хрустнула жесть, пиво выплеснулось на скатерть. – Тьфу! Саша, ну зачем под руку‑то?!

– Извини, извини! На вот, возьми другую, а эту брось. – Шелепин протянул руку и со смехом достал новый «High Life».

– Никак не ожидал от тебя такого. – Дмитрий Федорович осторожно перелил остатки пива в заблаговременно выставленный официантом бокал. – Не надо выкидывать, когда еще в этой жаре что‑то приличное попадется?

– Почему не ожидал? Зачем политесы разводить, ведь бьем штатовцев, в хвост и гриву бьем! Как они хвастались, кричали, что сильней их авиации ничего в мире нет.

– Что есть, то есть. – Устинов задумчиво потер вечернюю щетину на подбородке. – Извини за откровенность, но ты так копался в недостатках…

– Ах‑ха‑ха! Толубко там еще от страха рапорт об отставке не написал?

– Вот тебе смешки, – добродушно проворчал Устинов, – а целый генерал‑полковник мучается, ты бы хоть его успокоил.

– Ничего, до завтра подождет. К тому же, зря он молча смотрит, так инициативу Вести[287] передать недолго.

– Ну ты хватил, да в таком ни один генерал не признается.

– Для этого за ними пригляд нужен постоянный, кстати, необходимо будет… Нет, очень надеюсь, что после съезда тебя выберут в Президиум ЦК[288].

– Серьезное предложение. – Устинов лихорадочно прикидывал расстановку сил в ЦК. – Признаться, я сильно переживал: война, проверка труда стольких заводов, людей…

– Брось, вот не сомневаюсь, не пинай ты директоров и генералов каждый день, они бы с «фантомами» одними С‑60 воевали[289].

– Есть такое, у нас, пока коленом под зад не дашь, никто работать не будет. – Устинов сделал большой глоток, на несколько секунд замер и, взглянув в глаза собеседника, продолжил: – Вот при Сталине проще было.

За столом повисла вязкая тишина. Еще недавно, при Никите, это имя не произносилось ни при каких обстоятельствах. Даже от гимна СССР оставили одну музыку.

– Директора‑а‑а… Да, многие берега терять начали. – Шелепин прямо посмотрел на собеседника. – Надо их взять к ногтю. Но…

Александр Николаевич замялся, покатал в руках бокал. Устинов терпеливо ждал не перебивая.

– Так, как это делал Сталин, нам делать нельзя.

– Почему, Саша?

– А ты сам‑то этого точно хочешь? Не устал?! Думаешь, зачем все так дружно встали против Никиты? Просто испугались! Да‑да, именно испугались, что он не сможет контролировать ситуацию обычными средствами и свернет на знакомую и простую тропу чисток. Что бы он ни говорил, его подпись стоит подо многими расстрельными списками.

Устинов поежился. Сталинский нарком хорошо знал, что значит жить в постоянном ожидании ареста. Да и о целях назначения Шелепина на пост в КГБ догадывался.

– Нет, этот путь закрыт, товарищи не допустят… Желающих занять кабинет вождя в Президиуме нет.

– Ты в этом уверен? – Устинов смотрел в упор, прямо в глаза.

– Да, – твердо ответил Александр Николаевич.

Очень вовремя подошел официант с рисом под соевым соусом и огромными, нежными отбивными из поросенка. Заменил тарелки, приборы и неслышно исчез в темноте прохода. Первый голод уже прошел, поэтому диалог быстро возобновился.

– Мм, все же не зря тут поросят гоняют, только попробуй. – Шелепин аккуратно отделил ножом очередной кусочек мяса. – Хотя не поверишь, сегодня я хотел поговорить совсем на другую тему.

– Надеешься удивить меня еще больше? – Устинов налег на привычный рис, отодвинув острый соус ближе к краю тарелки. – По‑моему, это уже невозможно.

– Зря сомневаешься, у нас чем дальше в джунгли… В общем, появилось у меня в подшефных Министерство электронной промышленности.

– Уже наслышан, ЦК слухами полнится. – Дмитрий Федорович театральным жестом поднес руки к ушам, впрочем, не выпуская вилки и ножа. – Тебя инопланетяне случайно не подменили?

– Хуже… – Шелепин перешел на «страшный» голос: – Они меня загипнотизировали!

– Это как? – Устинов начал озадаченно вглядываться в Шелепина, но, увидев его улыбку, только махнул рукой. – Ну, брось наконец свои дурацкие шутки.

– Да серьезно… Ко мне попали очень любопытные артефакты из… – Врать нельзя, не простят, напомнил себе еще раз Шелепин, но всего говорить тоже не стоило. – Можно сказать, параллельного мира. В нем развитие идет немного быстрее и, судя по всему, не так, как у нас.