Текст книги "Acumiana, Встречи с Анной Ахматовой (Том 2, 1926-27 годы)"

Автор книги: Павел Лукницкий

Говорила это на следующий день после того, как у нее был Борисоглебский.

Крестная мать АА – Мария Федоровна Вальцер (И. Э. Горенко и АА подтвердили).

5.05.1926

"Напрасно я бегу к Сионским высотам". См. Шенье "Hermes", строфа XXI (?).

Сны, Зоркий, Керчь.

Инна Эразмовна уезжала в Берлин? больна? в 1910 г.?

6.05.1926

1. "Ода Шенье" ср. "A Charles Corday"

2. "Ода Шенье" – cp. A. M. Ch nier (урна, мирны, незнаемая лира, хор лир, ждет погребения, хоры европ. лир (Pind), черновик (изд. под ред. Брюсова). Скажем по совести: мог Пушкин в 1825 году сказать о себе "незнаемая лира"? Психологически? Нет.

Au bord de Venise la reine – нет в позднейших. Шенье ли?

7.05.1926

АА рассказывала о "Подорожнике". "Подорожник" вышел в апреле 1921 г. 1-го мая АА была у Судейкиных и подарила О. А. экземпляр с надписью. Еще раньше надписала Сологубу, а еще до этого Н. В. Рыковой. "Подорожник" весь разошелся в первый же месяц – весь тираж был распродан, и издатель, получивший громадный барыш, в мае уплатил АА еще сто тысяч рублей, не обусловленных договором.

В "Подорожнике" нет ни одного стихотворения, которое бы относилось, хотя бы минимально, к Николаю Степановичу.

8.05.1926

Пришел к АА в час и был до трех. АА уже встала, но была еще неодета и ходила в шубе. Через пять минут после моего прихода к АА пришла Ф. Наппельбаум, принесла свою книжку в подарок АА. АА взяла книжку, стала ее пересматривать. Внешний вид ей понравился... Фрида Наппельбаум посидела минут пятнадцать; я, чтоб вывести из воцарившегося молчания, заговорил о вчерашнем вечере К. Вагинова, говорили о Пумпянском, который вчера читал о Вагинове доклад (скверный доклад).

АА показала Фриде номер вышедшего к юбилею Давида французского журнала. Поговорила о Давиде, хвалила его Наполеона (зарисовки накануне захвата власти). Фрида ушла, я остался.

Продолжали поднятый разговор о Вагинове. АА достала его книжку и достала "Cor Ardens". В книжке Вагинова АА подчеркнуты и отмечены некоторые места. Одно АА демонстрировала мне: "Из жаловидных слов змеей струятся строки". Сравнила его с триптихом "Мирты" Вячеслав Иванова (второй том "Cor Ardens"). Совершенно та же тональность, а влияние подтверждается одинаковостью слов: "змеей", "миртами", "темной"; образами: "внизу жена" (и "милая жена"), "стекло"...

В книжке Вагинова, говорит АА, о ч е н ь много от Вячеслава Иванова и очень много от Мандельштама. По поводу вчерашнего доклада Пумпянского о Вагинове, в котором Пумпянский ни разу не упомянул имен В. Иванова и Мандельштама, АА пожалела, что Мандельштама так замалчивают.

Потом я спросил о Пушкине: нашла ли она в нем что-либо новое?

АА ответила, что сегодня читала лицейские стихи, чтобы уяснить, что именно прибавилось у Пушкина после чтения Шенье и чего у него не было до Шенье. Только сегодня занялась этим, кое-что уже уяснила, но пока предположительно.

Потом, раскрыв Пушкина и Шенье, прочла мне отрывок из стихотворения 1819 года "Всеволожскому" ("Прости, счастливый сын пиров..."), прочла и сказала: "Только Пушкин мог делать так! Смотрите!" – и прочла соответствующее место из Шенье. Это "так" заключается в том, что Пушкин сделал из своей знакомой, влюбленной балерины, – узницу, пленницу, воспользовавшись для ее описания описанием той, которая сидела в тюрьме с А. Шенье, которая ожидала смертной казни и которую Шенье описывает в стихотворении "La jeune captive". Вот сравнение:

Пушкин:

 
...Но вспомни, милый: здесь одна
Тебя всечасно ожидая,
Вздыхает пленница младая;
Весь день уныла и томна,
В своей задумчивости сладкой,
Тихонько плачет под окном
От грозных аргусов украдкой
И смотрит на пустынный дом,
Где мы так часто пировали
С Кипридой, Вакхом и тобой,
Куда с надеждой и тоской1
Ее желанья улетали.
О, скоро ль милого найдут
Ея потупленные взоры,
И пред любовью упадут
Замков ревнивые затворы?..
 

(«Odes») «La jeune captive»:

1 "...Moi, je pleure et j'esp re..."

Была у Гуковских.

9.05.1926

Разница темпераментов: Пушкин в стихотворении "Кто, волны, вас остановил..." ждет грозы, которая разнесла бы лед. Шенье – ждет весны.

И. Э. Горенко была замужем два раза. Когда первый раз вышла – 80 000 рублей получила.

Второй муж – служил.

10.05.1926

С утра я пришел к АА в Мраморный дворец, застал ее (в постели) одну. Инны Эразмовны не было дома. Маня, которую АА просила прийти, чтобы помочь Инне Эразмовне в ее сборах в дорогу и которая обещала "быть с девяти до трех обязательно", – конечно, не пришла. У постели сидел, и АА показывала мне последние новинки своих изысканий в Пушкине и Шенье, Этой работой АА занята последние три недели непрерывно, и работает с горячим увлечением, уделяя ей все свободное время и отрывая для нее минуты от "занятого" времени. Пунин вчера или позавчера принес ей какую-то свою очередную работу (она постоянно подготавливает для Пунина доклады – лекции, читаемые им в Институте истории искусств), и АА очень неохотно, хоть и не показывает этой неохоты, урывает время и для нее (работу нужно сделать к понедельнику).

Последнее время – время болезни АА (а выходить она стала только позавчера) – я всегда сижу у постели, окруженной книгами: Пушкиным в издании Павленкова, Брюсова (ред.) и "Всеобщей библиотеки" (все эти три издания АА дал я – то, чем обладал сам. Других изданий у меня нет, а у АА Пушкина, как и вообще книг (за малым исключением), нет) и Шенье: 1. 1862 г., толстый комментированный том, к которому, кстати сказать, АА относится с большим недоверием после того, как обнаружила в нем некоторые неточности; 2. Современное (без обозначения года) – маленький, очень полный томик в красном коленкоровом мягком переплете.

Обе книги принадлежат Шилейко, который "из милосердия" оставил их АА, уезжая в Москву. Все отметки, подчеркивания, обозначения АА наносит во второй, маленький томик (а в Пушкине т. о. – в однотомное, Павленковское издание). У АА есть и свой Шенье – подаренный ей в 1922 году Мариной Цветаевой, но популярный и очень неполный. АА давным-давно дала его мне, и он до сих пор лежит у меня. "Мечта" АА – с момента начала ее работы увидеть одно из первых трех изданий Шенье (1819, 1820 или 1822 г.), чтобы, сравнив его с имеющимися у нее поздними изданиями, узнать, какие стихи Пушкин не мог знать, а потому не мог и пользоваться ими. На днях я приносил АА еще одно издание Шенье, которое я взял у Рождественского – издания 1893 г. АА держала его у себя два дня – в этом издании есть не вошедшее в другие стихотворение Jules Lef vre "A Ch nier", которое Пушкин знал и которое повлияло, как обнаружила АА, на стихотворение: "Ода А. Шенье" (А. Шенье в темнице). Этот том АА вернула мне позавчера, и сегодня я переписал для АА указанное стихотворение Lef vre и список отдал ей.

Сегодня же АА увидела, наконец, и Шенье издания 1822 года: оно имеется у Рыбаковых. Сегодня Рыбаковы, уезжавшие на праздники в Царское Село, вернулись в город, АА под вечер позвонила им, получила разрешение взять книжку, и я, съездив за книжкой, привез ее АА в Шереметевский дом. Она поспешно взяла книжку, села на диван и не выпустила ее из рук до тех пор, пока внимательно не просмотрела всю и не нашла в ней почти всех интересующих ее стихотворений. В этой книге не оказалось только эпилога поэмы "Hermes", в котором АА находит влияние на сцену "Бориса Годунова" ("Ночь. Келья в Чудовом монастыре" – первые семнадцать строк); стихотворения, повлиявшего на отрывок "...оленя бег пахучий...", и еще нескольких стихотворений, незначительных в смысле влияния (их, может быть, АА еще найдет, просмотрев книгу более тщательно).

Вчера АА показывала мне следующие новинки (найденные ею частью позавчера ночью, частью – вчера утром, до моего прихода): 1. "Чаадаеву" (1821), схожее с окончанием шестой главы "Евгения Онегина", на которое, по-видимому (АА не решается сказать определенно, опасаясь, что место это может оказаться "общим местом", т. е. таким, которое могло быть написано и не под влиянием Шенье, а под каким угодно другим), повлияло стихотворение Шенье. Найдено в ночь с 8 на 9 мая; 2. "Буря" (1825), для которого Пушкин воспользовался стих...; 3. две строки из "Заклинания" (у Шенье строка "A vos pers cuteurs il reproche leurs crimes..."; 4. Пиндемонте (у Шенье ... найденное АА дня за три раньше); 5. два отрывка – "Приют любви" и соседний с ним (в издании под редакцией Брюсова) ... (у Шенье ...).

О "Приюте любви" сегодня АА сказала мне, что убедилась в неверности вчерашнего своего мнения и что влияния Шенье в нем все-таки нет.

6. "Кто волны, вас остановил..." (у Шенье...); и наконец, найденные ею вчера утром у Шенье элегии: "Oh? Muses, accourez; solitaires divines..." собственные имена: Клариса, Юлия и Клементина, встречающиеся у Пушкина (за исключением Клементины, замененного по условиям размера "Дельфиной") в десятой строфе третьей книги "Евгения Онегина".

Сегодня, придя в час дня к АА, я застал ее за сравниванием этих двух пунктов Пушкина и Шенье, и АА при мне продолжала работу, тут же показывая каждое найденное слово мне и подчеркивая его в книге. И сходство оказалось разительным – вся девятая и десятая строфы третьей главы "Онегина" оказались в точность соответствующими указанной элегии Шенье. А о замене Клементины Дельфиной АА остроумно обмолвилась цитатой: "И смело вместо belle Nina поставил belle Tatiana".

Сегодня утром, желая подробно записать показанные мне за последнее время АА исследования в области Пушкин – Шенье, я переписал на отдельных листах все отмеченные влиянием Шенье стихотворения Пушкина – с тем, чтобы показать их АА и попросить ее указать соответствующие им места Шенье, перезабытые мной, хоть АА и показывала мне их очень подробно раньше. Но когда я показал эти листы АА, она заметила мне, что я выписываю это напрасно, что это совершенно лишнее, что лучше она даст мне потом подробный и точный конспект. И была очень недовольна мной. Листы эти я ей отдал и, конечно, АА не даст их мне, чтоб, записывая по памяти (плохой!), я не напутал.

Не любит, ох, как не любит АА, когда ее мысли, ее работы, ее слова записываются мной или кем-либо вообще.

Вчера уехала на Сахалин Инна Эразмовна. Прожила она здесь три недели (сюда она приехала из Подольской губернии 18 апреля). Помню, как радостна, как окрылена была АА в день приезда Инны Эразмовны и в следующий день – пока беспокойство за благополучный переезд Инны Эразмовны на Сахалин, тревожность, с какой она думала о тяжелых условиях этого переезда, о его неожиданностях, превратностях, о неизвестности условий второй его половины от Хабаровска на Сахалин, о ничтожных средствах, какими располагает Инна Эразмовна, и, наконец, собственная болезнь (АА простудилась и лежала с бронхитом восемь дней) не омрачили настроение АА.

Вчера АА была в особенно тревожном состоянии весь день; с утра меньше, а с каждым часом, приближавшим отъезд Инны Эразмовны, – все больше и больше. Правда, тревожность эта не проявлялась наружно ни в чем – ни в голосе, ни в жестах, ни в чем решительно; но это внешнее спокойствие надо уже отнести к исключительному всегдашнему ее самообладанию. Я, только очень внимательно присматриваясь к ней, по особенному выражению глаз, по двум-трем случайно прорвавшимся необычным для нее интонациям угадал эту тревогу, тяжесть и волнение.

Обещавший прийти к ней в три часа Пунин почему-то не пришел вообще, и АА, зная, что он никогда не обманывает ее, если обещает прийти, боялась, не случилось ли чего-нибудь у Пуниных (а у них каждую минуту может умереть отец Анны Евгеньевны Пуниной, который лежит при смерти уже около месяца (лежит он не в Шереметевском доме, конечно. "У них" – т. е. в их семье). АА, однако, и этого волнения не показывала и только раза два или три досадливо заметила что это, мол, он не идет?

Я весь день был у АА и только обедать ушел домой, а после обеда пришел опять, помог Инне Эразмовне увязать ее вещи, нанял извозчика, и уже вместе с АА и Инной Эразмовной вышел – они поехали на вокзал, а я – за остальными вещами (за небольшим чемоданом и корзинкой) в Шереметевский дом.

Еще до того как выйти, АА и Инна Эразмовна трогательно спорили – Инна Эразмовна хотела дать мне рубль на извозчика, а АА не позволяла мне брать у Инны Эразмовны и давала мне свой. АА особенно огорчена тем, что не могла прибавить Инне Эразмовне денег на дорогу, потому что сама безнадежно без денег – все ее ресурсы вчера равнялись восьми рублям, из которых три она вчера потратила на продукты для Инны Эразмовны (и тоже долго убеждала Инну Эразмовну, которая за них хотела платить сама) и три – на извозчиков и трамвай. А когда в Кубу будут выдавать деньги – неизвестно. У Пунина денег также абсолютно нет, и АА у него занять не может. Он сказал мне вчера на вокзале, что у него за одну квартиру 800 рублей долгу, а в месяц получает всего лишь около двухсот. Кстати – АА меньше, но все же должна за квартиру: за два месяца 45 рублей, и из первой же получки должна будет уплатить их, потому что ее управдом не терпит.

Инна Эразмовна же уехала, имея с собой шестьдесят рублей на всю дорогу (не меньше месяца), из которых рублей двадцать надо будет истритить на плацкарту от Иркутска до Хабаровска и билет на пароходе. На еду и на все остальное – остается сорок рублей. Немудрено, что АА это обстоятельство так сильно беспокоит.

Говоря о материальном положении АА, не надо забывать, что в Бежецке у нее Лева и А. И. Гумилева, которым тоже нужно ежемесячно посылать деньги.

Я заехал в Шереметевский дом, взял вещи, сказал Пунину, что АА и Инна Эразмовна уехали на вокзал, и поехал туда сам. Они были в зале ожидания. Я успокоил АА, что у Пунина все благополучно, а задержался он по каким-то другим причинам, и пошел узнавать о посадке и о прочем. Оказалось, что через пятнадцать минут посадка начинается. Вернулся к АА. Она сидела рядом с Инной Эразмовной и, как всегда в таких случаях, они обменивались самыми незначительными фразами, потому что значительные в эту минуту не всплывали... Через двадцать минут, не дожидаясь Пунина, который условился со мной, что придет в зал ожидания, двинулись к выходу на перрон.

Я взял в руки чемодан и корзинку и хотел взять третий тюк – с постелью и мягкими вещами. АА, однако, понесла его сама, изгибаясь под тяжестью его, вытягивавшего ей руку, и когда я повторил просьбу передать его мне, АА впервые промолвила: "Оставьте, зачем вы просите?.. Мне и без этого, кивнула на тюк головой, – нелегко!". Но, встретив мой смущенный взгляд, сейчас же рассмеялась легкой шуткой. В другой руке у АА была корзиночка с провизией. Инна Эразмовна, припадая на правую ногу, опираясь правой рукой на палку, в левой держа маленький ручной саквояж, плелась, все время отставая, сзади. На ней был черный старо-старушечий зипунчик, древняя круглая – такие носят дряхлые помещицы, да, пожалуй, монахини – шапка с черной наколкой, скрывавшей всю ее голову и оставлявшей открытым только небольшой овал сморщенного лица, где добротой, мирной приветливостью и стеснительной учтивостью отливали глаза. Одежду ее довершал громадный, безобразный, длинношерстый и короткий серый с рыжим мех не то зайца, не то какого-то другого зверя, громадным воротом навалившийся на плечи. Он был громаден и неуклюж, а Инна Эразмовна – согбенна летами, и казалось, что это мех своей тяжестью пригнул ее к земле.

Вошли в вагон. Соседом оказался китаец, ехавший со своим семнадцатилетним сыном – уже совершенно типичным косоглазым китайчонком. Усадив Инну Эразмовну и оставив АА с нею, я пошел к выходу, чтоб встретить Пунина, и только дойдя, встретился с ним. До отхода поезда оставалось тридцать минут. Пунин вошел в вагон. И на несколько минут АА вышла с ним на перрон, а я остался с Инной Эразмовной, которая воспользовалась минутой и задала мне два-три тревожащих ее вопроса о Шилейко, которого она – и справедливо вполне – считает жестоким эгоистом. Я ответил уклончиво. Вошли АА и Пунин, а затем я с Пуниным вышли из вагона, оставив АА наедине с Инной Эразмовной. Минут за десять до отхода АА вышла – и огорченная, ибо Инна Эразмовна, беспокоясь, что поезд тронется, велела ей уйти. Я узнал точное время, и АА с Пуниным опять вошли в вагон – еще на семь минут. АА, выйдя, подбежала к окну и как-то нервно крикнула: "Мамуся!". Последние минуты глядели друг на друга через стекло. Я наблюдал за АА... На один момент (тот, когда она вышла из вагона после разговора с Инной Эразмовной – за десять минут до отхода) я заметил особенно острый, пронзительный, воспаленный взгляд – глаза АА делаются такими блестящими и острыми только в редкие минуты ее жизни. Два-три шага по перрону, и внешнее равновесие было восстановлено – взгляд стал обычным, и дальше АА уже была спокойна. Я вспомнил, что она никогда не плачет. Поезд ушел. АА побежала за вагоном, а я бросился за ней, опасаясь, чтоб ее не толкнули. Она заметила меня... "Не идите так близко к поезду", – сказала мне, не останавливаясь, еще раз повторила то же. Поезд ускорял ход. Мы остановились. И пошли к выходу. При выходе с перрона у всех отбирают перронные билеты. Я прошел, не отдав своего, а у АА его взяли. Я показал АА билет. АА неожиданно искоса взглянула на меня и, тихо уронив: "Дайте мне, если он вам не нужен", – протянула за билетом руку. Жест и взгляд ее был каким-то стыдливым, точно она признавалась мне в своей слабости... А меня тронуло, что ей так дорог и этот билет – память о расставании с Инной Эразмовной.

К выходу шли, разговаривая о чем-то постороннем, и я плохо слушал, зная, что этот разговор и ей-то нужен только для того, чтоб затушевать им те, быть может, замеченные нами мгновенные признаки ее внутреннего состояния, которые до отхода поезда могли случайно проскользнуть сквозь внешнее спокойствие.

У выхода я попрощался; АА пошла на телефон, Пунин остался ее ждать, а я ушел домой.

Вечер у Спасских.

Вечер оказался лучше, чем я думал, потому что хорошо играла на рояле Юдина, и музыка, которой я давно не слышал, дала мне несколько минут гармонического существования. А в первом отделении читали прозу и стихи Федин, М. Кузмин, Б. Лившиц, К Вагинов, С. Спасский и Н. Баршев.

Домой вчера вернулся в первом часу и до четырех читал Шенье и Пушкина.

А сегодня – вот уже четвертый час ночи, и я кончаю эту запись. В окно уже брезжит предутренний свет – светлеет очень быстро. Скоро придут белые ночи. Хороши они были в прошлом году.

12.05.1926

Пришел к АА, она рассказывала о вчерашнем вечере у Щеголева с Толстым. Я поехал к А. Н. Толстому. Он еще не встал. Ждал его в столовой. Вышел он в белой пижаме. Пил с ним кофе. Алексей Николаевич рассказывал медленно, но охотно о Николае Степановиче и дуэли его с Волошиным. И о подноготной этой дуэли, позорной для Волошина. Я спросил Толстого, есть ли у него автографы. Он предложил мне перерыть сундук с его архивами – письмами. Пересмотрел подробно все – нашел одно письмо. "Вам вернуть его после снятия копии?" спросил я. Толстой махнул рукой: "Куда мне оно! Берите".

Толстой отнесся ко мне исключительно хорошо. Это не Кривич, дрожащий над своими архивами. Толстой знает, что у него будет собственная биография, и почему не сделать хорошего дела для биографии другого? Звал меня обедать, обещая за обедом рассказывать о Гумилеве; сказал, что записать все придется в несколько приемов.

Весь вечер провел у АА. Она перед этим была у Замятиных, и Замятины проводили ее до дому. Очень много говорили о Гумилеве, об истории его дуэли с Волошиным, и у АА вдруг возник вопрос – откуда печатавшие ругательные статьи о Гумилеве газеты получили сведения?

О фразе Гумилева, сказанной по поводу Дмитриевой, знали только Кузмин, Маковский, Ал. Толстой и еще очень немногие – сторонники Гумилева. С другой стороны, знал о ней Гюнтер, а от него – Волошин и Дмитриева... Кто мог информировать газетных корреспондентов? И во всяком случае, не протокол, потому что протокол в мастерской Головина не был составлен (поэтому и возможно было газетам местом происшествия назвать ресторан "Вену"). Логика подсказывает ответ на вопрос.

Говорили об окружении Гумилева в те и в последние годы. Попутно АА говорила о Блоке, считая, что Блок, вдавшись в полемику, закончившуюся статьей "Без божества, без вдохновенья", поступил крайне неэтично и нехорошо. А Гумилева упрекнула в отсутствии чуткости, позволившем ему вступить в полемику с задыхающимся, отчаивающимся, больным и желчным Блоком.

АА не оправдывает последних лет жизни Гумилева. Причины их находит во всех условиях тогдашнего существования и считает, что если бы Гумилев не умер, то скоро бы сильно переменился: узнав историю с Кельсоном, он прекратил бы отношения с Г. Ивановым и Оцупом, студии ему достаточно надоели (пример – см. воспоминания Фриды Наппельбаум – он хотел отказаться от руководства "Звучащей раковиной"). Вероятней всего – уехал бы за границу и писал бы прекрасные стихи, но образ его жизни стал бы совершенно иным.

Рассказывала о непримиримом отношении Гумилева к ней. Пример – фраза его, что "прав Гржебин", которую он сказал, придя к АА перед вечером "Petropolis'a", когда Г. Иванов (даже Г. Иванов!) заступился за АА, сказав: "Гржебин не прав уже по одному тому, что он Гржебин". Г. Иванов-то, конечно, здесь был двуличен, как всегда, желая показать себя хорошо АА и правильно рассчитывая, что со своим-то (т. е. с Николаем Степановичем) он сговорится.

Рассказывала о том, как в Москве была в издательстве "Узел" – у С. Парнок и С. Федорченко. Последние говорили исключительно о Волошине, всячески восхваляя его. АА крепилась и молчала. Но когда одна из них рассказала АА о том, как она в отместку за плохое мнение Мандельштама о Волошине обозвала Мандельштама чуть ли не жуликом и пр. и как Мандельштам написал ей "глупое" (слова рассказывавшей) письмо с просьбой дать объяснения, сказать, от кого она это слышала, – если сказавший это – мужчина (а если сказавший – "женщина, – пишет Мандельштам, – тогда, конечно, дело непоправимо", – намекая на то, что с женщины он не может требовать удовлетворения); когда она рассказала это со смехом, издеваясь над Мандельштамом, АА не выдержала и сказала: "Бедный Осип Эмильевич, как, должно быть, это ему неприятно!". Воцарилось гробовое молчание. Потом прозвучал вопрос: "А вы хорошо знаете Мандельштама?" – "Да, я его очень хорошо знаю, я с ним в очень дружеских отношениях...". Разговор продолжался еще очень недолго. АА спросили, действительно ли Мандельштам такой хороший поэт – ибо они этого не считают, и АА ответила, что считает Мандельштама одним из лучших поэтов.

АА рассказывала мне это по поводу долгой беседы о дуэли и Волошине. АА не находит оправданий Волошину. Сказала мне, что совершенно не понимает, что думал Волошин, когда – опороченный всем своим отношением к Гумилеву – в свой приезд сюда (в 24-м году) два раза приходил к ней с визитом: сразу после приезда и перед самым отъездом (причем держался Волошин очень глупо; так, на вопрос АА, прочтет ли он ей свои стихи, он ответил: "Не знаю, я очень разобран", – то есть, все его дни распределены).

АА считает, что Волошин историей дуэли совершенно себя скомпрометировал. И, казалось бы, скомпрометировав себя так (до того, что ему пришлось навсегда уехать из Петербурга: его здесь не хотели принимать ни Вячеслав Иванов, ни Анненский, ни другие), Волошин по отношению к Гумилеву, а после смерти Гумилева – к его памяти, должен был держаться крайне осторожно и, казалось бы, стремиться загладить свой поступок. И вместо этого Волошин двуличничает до сих пор: пишет (после смерти Гумилева) о пощечине, которую дал ему, и посвящает ему посмертное стихотворение. Перемывает (см. материалы Горнунга) косточки о "Жиль де Реце", рассказывает ложный вздор о примирении Гумилева с ним в 21 году и т. д., и т. д. Примирения не было: Лозинский рассказывает, что Гумилев на его вопрос, действительно ли он примирился с Волошиным, коротко ответил: "Мы при встрече подали друг другу руку". Если Волошин думает, что, встретившись с ним в 21 году – через десять лет после дуэли – и не отведя руки в сторону, Гумилев помирился с ним, – то это доказывает только наглость Волошина и ничего больше.

Хорошо, что А. Толстой, свидетель всей истории дуэли, жив и что его можно спросить обо всем; сегодня Толстой мне подробно рассказал все, и мне очень важно его сообщение. Не будь его – Волошина трудно было бы изобличить, тем более, что он сумел создать себе в Москве целые кадры "защитников".

Сегодня утром к АА явилась неизвестная дама. Сказала АА, что пришла к ней узнать, не родственники ли ей те Ахматовы, которые когда-то жили в Москве, и не родственники ли ей те (назвала по фамилии), которые живут в Москве сейчас и приходятся родственниками московским Ахматовым. И объяснила, что она впала в крайнюю бедность и надеялась, что АА, по родственным отношениям, окажет ей материальную помощь. АА ответила, что никакого отношения к названным лицам она не имеет и что дама направлена к ней, вероятно, по недоразумению, потому что АА сама находится приблизительно в таком же материальном положении. Дама, тем не менее, стала просить у АА денег, и АА дала ей один рубль из трех, имевшихся у нее. Дама рассказала, что увидела фамилию АА на афише о вечере 10 мая и тогда же узнала у А. В. Ганзен ее адрес.

Я убежден, что вся история этой попрошайкой выдумана и что завтра она пойдет еще к кому-нибудь – к Сологубу, что ли – и будет спрашивать – не родственник ли он графа Сологуба... Вот еще "польза", принесенная АА вечером 10 мая.

А о вечере 10 мая можно еще вот что сказать: я уже записал раньше, что к АА приходил Борисоглебский (М. В.) и не приглашал АА выступать потому что знал, что она выступать не будет, от имени Союза писателей, в пользу которого устраивается этот вечер, а просил ее разрешения поставить ее имя на афишу (для спекуляции ее именем, конечно). АА была крайне недовольна; но, не желая противодействовать Союзу, согласие вынуждена была дать (уверен, что АА считала себя одолженной Союзу, который в прошлом году дал ей пятьдесят рублей на лечение).

Афиши были расклеены, дважды печаталось извещение в газетах; вот второе: "Вечер писателей. В предстоящем сегодня в Филармонии вечере всероссийского Союза писателей, помимо ленинградских писателей: А. Толстого, Л. Сейфуллиной, Ахматовой, Зощенко, Сологуба и др., выступит прибывающий из Москвы Булгаков, автор "Дьяволиады" и "Роковых яиц". ("Красная вечерняя газета", 10.05.1926).

Вечер прошел с небывалым успехом. Публики было несметное, доныне небывалое количество. Сологуб и Сейфуллина на вечер не пришли (Сологуб был болен). Публика кричала: "Даешь Ахматову!" и "Даешь Сейфуллину!"... Сбор небывалый: 600 рублей (чистого сбора). И опять же – хотя АА и очень спорит со мной – я убежден, что такой сбор сделало именно ее имя на афише, – так мне говорили все, кто был на вечере. Публика так настаивала на выступлении Ахматовой, что Ганзен умоляла Замятина (участвовавшего в вечере) доставить Ахматову на вечер во что бы то ни стало. Л. Н. Замятина, желая избавить Евгения Ивановича от неприятного поручения (ездить к Пунину, с которым он в натянутых отношениях, и ездить, конечно, безуспешно), стала звонить АА по телефону из Филармонии. К телефону подошел Пунин и не догадался сказать, что АА в Шереметевском доме нет. АА пришлось подойти (Л. Н. , в конце концов, просила АА только приехать показаться публике, не читать... Но разве это возможно?) и наотрез отказаться от мольб Л. Н. о приезде АА на вечер. АА это было тем более неприятно, что упрашивала ее именно Людмила Николаевна, к которой АА так хорошо и дружески относится.

Вся эта история бесконечно неприятна АА, и мы долго обсуждали ее. Я заговорил о выступлении вообще, и спросил АА, почему она так не любит выступать? АА объяснила, что, прежде всего, она никогда не любила выступать, а в последние годы это ее отношение к эстрадным выступлениям усилилось. Не любит – потому что не любит чувствовать себя объектом наблюдения в бинокли, обсуждения деталей ее внешности и пр. – потому что разве стихи слушает публика? Стихи с эстрады читать нельзя. Прежде всего, читаемое стихотворение доходит только до первых рядов публики. Следующие его уже не слышат и публике остается только наблюдать пантомиму. Помолчав, АА заговорила и о второй причине – отсутствии у нее платья: ведь теперь уж не 18-й год! Очень существенная причина, и понять упрекающим ее в игнорировании желаний публики – следовало бы.

АА не говорила, но по чуть заметным намекам я понял, что АА находит и третью причину: публика, по ее мнению, нынче очень груба.

Вчера вечером АА была у Щеголевых. Встречалась у них с А. Толстым и с К-чем. После ужина АА говорила с П. Е. о Шенье и Пушкине. Щеголев неожиданно для АА заинтересовался ее работой, был исключительно любезен и принял рассказ АА о ее мнении по поводу взаимоотношений Пушкин – Шенье без возражения, наоборот – соглашаясь со всем; принес книги, искали сравнений по книгам; П. Е. подтвердил правильность суждений АА.

С А. Толстым АА говорила обо мне; он охотно согласился рассказать о Николае Степановиче и предоставить все, что можно найти в его архивах.

К-ч заявил, что знал Николая Степановича в Париже в 1918 году.

13.05.1926

Позавчера АА спросила Щеголева о знаниях Томашевского – действительно ли он хороший пушкинист? Щеголев взглянул на АА, серьезно, в глаза, помолчал и сказал: "Вот если вы будете руководствоваться тем, что пишет Томашевский, – вы действительно сделаете много ошибок".

Сегодня у меня был В. Рождественский. Говорит, что хочет уйти из Института истории искусств (он – на изобразительном отделении), потому что трудно совмещать работу по стихам с ученичеством. Просил меня отвезти в Институт истории искусств (потому что ему самому неудобно) заявление, в котором просит предоставить в качестве преподавателя ему с осени 1926 года занятия на "лито" по одной из следующих отраслей знания: а) семинарий по истории новейшей русской литературы; в) по технике стихотворчества; с) по художественному стихотворному переводу. Просил никому об этом не говорить, боясь отказа.

Конечно, ему не дадут просимого. У них свои, формалисты, на то есть.

АА собирается во вторник на негрооперетту.

14.05.1926

В 1924 году АА ездила в Москву и в Харьков. В Харькове после ее выступления в театре к ней подошла какая-то пожилая дама и попросила дать ей какое-нибудь стихотворение, которое она могла бы декламировать в разных местах. В руках у АА были прошнурованные листки с ее стихотворениями, на них стояли печати, разрешающие чтение их... – стихи, которые она только что прочла.