Текст книги "Весенний этюд в кошачьих тонах"

Автор книги: Павел Кувшинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Annotation

Светлая романтическая повесть о любви и её понимании. Про подростков (тинейджеров) и для них же написанная. С элементами психологии, незлой иронии и юмора.

Павел Кувшинов

Павел Кувшинов

Весенний этюд в кошачьих тонах

Зима уже сходила на нет. Несмотря на поздние февральские метели, всё чаще по-весеннему тепло и приветливо светило солнышко, с каждым днём поднимаясь выше и выше. Перекусив в буфете, Роб вышел на ступеньки парадного входа училища, ставшего уже совсем родным за полгода. Щурясь от бликов и зайчиков, он стоял и смотрел на пушистые белые облака в непривычно голубом для мегаполиса небе. Почему-то хотелось потянуться и замурлыкать… Оборвав себя на этой приятной, но глупой, как ему показалось, мысли, парень резко развернулся и чуть не сбил с ног однокурсника Ваську, который был ниже его на голову, хоть и старше на два года…

Вообще-то его звали Робертом. Имя это ему не особо нравилось – не очень-то приятно, когда тебя зовут, при этом два раза рыча. Но, как водится, его мнения никто не спросил, и вот уже четырнадцать лет он жил на свете, отзываясь на это двойное рычание. Последнее своё «почему» по поводу имени Роб задал матери лет в восемь, когда, по его мнению, окончательно вырос из коротких штанишек «маленького Робика» и, насупившись, попросил его так больше не называть. Сокращение «Берт» казалось ему «ну совсем девчачьим», и он стал для всех Робом. А потом ещё прочёл «Роба Роя» Вальтера Скотта и уже как-то окончательно смирился – образ благородного разбойника пришёлся ему по душе.

Его всегда тянуло в искусство. Рисовал он, сколько себя помнил. В ход шло абсолютно всё. Цветные карандаши, фломастеры, трижды перезаправленные мамиными французскими духами, кисти и краски от малярных до китайских по шёлку, мелки на асфальте, уголь по белилам свежевыкрашенной стены. Позже были уже баллончики с нитрокраской и стайерский бег с элементами паркура под звуки свистков и сирен. Но бог миловал, а душа жаждала творчества, и в двенадцать лет мать устроила его в художественную школу. Быстро сориентировавшись в программе художки, наш герой, недолго думая, каким-то чудом упросил пускать его на занятия старших классов, одновременно учась и со своими, благо, что занятия были в разные дни. Ботаном он никогда не был, мать авторитарностью не отличалась, но как-то так получилось, что к окончанию девятого класса средней школы он за два года проштудировал четырёхлетнюю программу художественной, довольно бегло изъяснялся на британском английском, а его знания по общеобразовательным дисциплинам уже давно не вмещались в рамки программы одиннадцати классов. Учителя были несказанно рады тому, что после получения документа о неоконченном среднем, «этот выскочка» благополучно покинул стены «родной» школы и поступил в художественное училище, где и учился теперь всего второй семестр, но уже на третьем курсе живописного отделения. Так уж решили мэтры изобразительного искусства, когда через месяц учёбы на первом курсе он еле приволок в учительскую, сгибаясь под непомерной ношей, громадную папку далеко не всех своих работ. Его тактично попросили выйти, долго о чём-то спорили, совещались и шептались и по прошествии почти четырёх часов, когда он, измождённый нервным ожиданием, задремал на подоконнике, позвали и довели до него своё положительное решение, поставив всего одно условие: разобраться с общеобразовательными предметами. Что ж – здесь-то как раз только и надо было, что подтвердить наличие знаний в голове! Сдав экстерном всё необходимое, он облегчённо выдохнул и пошёл знакомиться с новыми однокурсниками. Правда, пришлось ещё самому изучать за два курса нетворческие спецы, но и тут требовалось лишь дополнить знания, полученные в художественной школе. Что он и сделал, «немного» напрягшись в первом полугодии. Так что сейчас всё шло уже своим чередом. Был ли он баловнем судьбы? Может да, может – нет. В любом случае, что бы он ни делал, всегда делал на совесть, и ему всегда было интересно.

Сегодня после обеда группа должна была начинать новый живописный портрет, и Васька, которого чуть не уронил Роб, как раз к Робу-то и направлялся, чтобы поделиться свежей и весьма приятной, по его мнению, новостью. В сердцах выругавшись и благосклонно приняв извинения приятеля, Василий поспешил его обрадовать.

– Прикинь, класс! – не скрывая восторга, начал Василий, – Аристарх на портрет девчонку с подкурсов позировать уговорил. Говорят – лапочка такая. А то бабушки-старушки уже достали – никакого тебе, понимаешь, эстетического наслаждения, одни морщины.

– Да-да-да, слюной не изойди, ловелас. – С деланно непроницаемой миной ответил Роб. – Между прочим, с твоим дырами в анатомии старушки – самое твоё!

– Да прекращай ты зануду строить! Типа, сам не любишь красивых женщин?

– О, да! Я получаю от созерцания их великолепия непередаваемое эстетическое наслаждение! – пафосно изрёк Роберт.

– Вот ты всё-таки, зараза – ничего мимо ушей не пропускаешь. Пошли, а то ж ещё надо успеть на холст бумагу прицепить. – Поторопил Васька, похлопав приятеля по плечу.

И, весело толкаясь, они устремились в мастерскую.

Аристарх Петрович, преподаватель рисунка и живописи, был ещё из той плеяды педагогов, для которых как раз и подходит характеристика «мэтр». Точный его возраст никто не знал, но говорят, он и десять, и двадцать лет назад выглядел точно так же. Рождённый ещё когда-то до начала второй мировой, он пережил блокаду в Ленинграде, закончил Питерскую Академию художеств, а потом безвыездно преподавал в этом столичном училище, вырастив не одно поколение живописцев и театральных художников. Сколько стати и аристократизма было в его внешности и манере держаться! Ребятам хотелось ему подражать, брать с него пример, а девчата вели себя как чеховские барышни, желая произвести как можно более благоприятное впечатление на «благородного старца». Даже прозвищами его «наградили» только уважительными: «Патриарх» и «Наш Суперстар». Тоже конечно, не без юношеского сарказма, но по сравнению с другими…

– Господа студенты! – начал Аристарх, жестом приглашая войти в мастерскую неземное создание с глазами цвета неба, – Алевтина с подготовительного курса любезно согласилась попозировать нам с вами для поясного портрета. Прошу любить и жаловать! – завершил он свою маленькую речь, помогая девушке подняться на подиум с таким видом, словно возводил на трон королеву.

С нескрываемой улыбкой наблюдал Роб немую сцену: мужская половина группы застыла с открытыми ртами, а женская одарила вошедшую такими красноречивыми взглядами!.. В них отразились разом любование, восхищение, недоверие и страх. А он стоял со скрещёнными на груди руками и… анализировал происходящее. Нет, вы только не подумайте, с ориентацией у нашего героя было всё в порядке и не то, чтобы он был неподвластен чарам женской красоты, просто в этом месте повествования опять необходимы некоторые разъяснения.

Отца Робка потерял рано и почти ничего о нём не помнил, кроме добрых глаз, больших тёплых рук и какого-то нереального чувства праздника… Овдовевшая молодая мать, оставшись с маленьким ребёнком на руках у разрушенного очага, месяца два находилась в состоянии прострации, судорожно пытаясь заново собрать в голове разбитую мозаику собственной жизни. Ей на помощь приехала из деревни, распродав и раздав соседям всю живность, бабушка, которая взвалила на себя бытовые заботы об их осиротевшей семье. И вот однажды, вдруг внезапно очнувшись от горя, мать, сделав просто невероятное усилие над собой, принялась в одиночку осуществлять построенные вдвоём с отцом планы о светлом будущем. Она тогда преподавала в институте. Трезво рассудив, что на преподавательскую зарплату одной поднять сына, подающего большие надежды (для всех мам их дети всегда самые-самые!) просто нереально, она за два года получила второе высшее, теперь уже экономическое, образование. А на дворе стояли лихие девяностые с их рэкетом, чёрным налом, тотальным уходом от налогов и постоянно меняющимися законами. О, это была жестокая школа, но неоценимый опыт для начинающего экономиста-бухгалтера. Днём мать продолжала преподавать, а по вечерам вела бухгалтерию сразу нескольких маленьких фирм, шустрой маленькой рыбкой умело лавируя среди законов, инструкций, налогов и платежей, не забывая при этом уделять время сынишке, подбегавшему то и дело со своими «почему». Летом бабушка с внуком уезжали в деревню, а «мать семейства» брала отпуск и устремлялась в столицу на поиски «места под солнцем». Вода камень точит, и мать Роберта добилась своего, сперва найдя работу в Москве, зарплатой перекрывшую все её доходы в провинции, что позволило ей для начала обменять их двухкомнатную квартиру в родном городе на «однушку» в Подмосковье. Но венцом её «трудов праведных» стала сеть консультационно-аудиторских контор по всей столице и трёхкомнатная квартира в новостройке. Так что в шестой класс сын пошёл уже в одну из московских школ.

Маму Роби очень любил и уважал, если не сказать – боготворил. Она была для него идеалом красоты и женственности. Несмотря на быстрый карьерный рост и стальную волю, для сына она оставалась доброй милой мамочкой, другом и мудрым советчиком. Поэтому изначально все женщины были для него леди, королевы, богини и феи из сказок. А он был для мамы всем – памятью, отрадой, гордостью, смыслом жизни, надеждой на будущее, да и ещё много чем и кем – всего и не перечислишь. А ещё хоть и маленьким, но мужчиной в доме, ведь он уже лет с шести-семи управлялся с домашними инструментами куда проворнее мамы.

Окружённый бабушкиной заботой и маминым теплом, наш герой рос романтичным и влюбчивым ребёнком. В то же время девчонкой и маменькиным сынком его тоже назвать было сложно. Если надо, он всегда мог постоять за себя! А вообще, он отлично ладил не только с мальчишками, но и с девочками, чьим вниманием был ну совсем не обделён у бабушки в деревне. Здесь же, на лоне живописных просторов средней полосы России он впервые познал природу коварного женского сердца.

…Вот уже второе лето он дружил с девочкой, жившей по соседству в доме с сине-зелёной крышей. Её звали Любочкой и она была его первой детской любовью. Они познакомились год назад и провели всё лето, держа друг друга за руки до первых осенних дождей. Слёзы расставания, тяжесть разлуки, радость встречи почти через год, всё это было! И было очень искренним и по-детски чистым и светлым! Но счастье – лишь состояние души и не может длиться вечно… Не прошло и месяца их чудной идиллии, как в один прекрасный день появился Он!

– Меня зовут Вова! – важно представился рыжий коренастый мальчик почти без шеи и с маленькими красными ушками, подойдя к их скамейке. Не ожидая приглашения, он уселся рядом и начал рассказывать о том, что приехали они из Питера к бабушке и дедушке на папином Мерседесе, что папа у него крутой и никого не боится, что дома у него есть компьютер и приставка с кучей игр на блестящих дисках, что отсюда они поедут на море и он сможет, если Люба захочет, привезти ей на обратном пути красивые разноцветные камушки, всякие ракушки и настоящего лакированного краба. Девочка слушала, широко раскрыв глаза и рот, не пропуская ни одного слова.

И тут вдруг Робика охватило какое-то страшное отчаянье, в горле застрял комок, а на глаза уже наворачивались слёзы. Он почти физически почувствовал страх предстоящей потери. Сжав кулаки и зубы, он бросился домой, желая сделать что-то такое, ну такое… ну не знал он, что ему делать, поэтому побежал в сад и оборвал подчистую все бело-желтые цветки клубники, похожие на маленькие ромашки. «Любит – не любит», – почему-то вспомнил он и едва не падая, понёсся обратно. Подбежав к Любочке, он протянул ей букетик.

– Это – тебе! – смущённо выпалил он.

– Спасибо, – улыбнулась девочка, взяла Вовку под руку и, весело размахивая букетиком, пошла смотреть сверкающий Мерседес.

В приступе ярости и злости Робка молча разбежался и обеими руками толкнул бугая в спину. Тучный Вовик смешно шлёпнулся, поцарапав об камень коленку, сердито наморщил нос и показал обидчику кулак.

– Ты – дурак! – крикнула Любка, не выпуская из рук букета и помогая новому приятелю подняться.

Вовка ничего не рассказал отцу и всю подноготную случившегося бабушка так и не узнала. Но за клубничные «ромашки» Робику досталось крепко!

Вовка в то лето на обратном пути с моря так и не приехал, и не было у Любочки камешков, ракушек и лакированного краба. А Робкин букетик ещё долго стоял в стакане на окошке под сине-зелёной крышей, даже после того как завял и почти осыпался…

Наш шестилетний влюблённый долго не мог объяснить самому себе, почему он вдруг так резко возненавидел ту, в ком пять минут назад души не чаял. Откуда в нём взялось столько злобы, что он готов был убить бедного Вовку? Ох, как же ему всё это не нравилось, как он жалел этого смешного рыжего увальня, умеющего по-мужски держать язык за зубами. Как же злился на себя за эту минутную слабость.

Любочку за «измену» он так и не простил. И так и не понял тогда, почему до самого его отъезда, а может и после, она так и не выбросила этот первый в жизни каждого из них, подаренный по большой детской любви букет цветов…

Точки над i он сумел расставить лишь гораздо позже, а тогда он твёрдо решил, что никогда больше не полюбит, а если даже и полюбит, то ни за что не скажет об этом…

К девчонкам Роб относился так, как относятся они сами к красивым цветам и маленьким пушистым котятам. Он их любил! Всех! В одной он видел сногсшибательную внешность и любовался, в другой – чистую возвышенную душу и умилялся, в третьей – начитанность и пытливый ум – и искренне восхищался! В каждой юноша находил нечто, достойное внимания и уважения. Так что реплика, принятая Васькой за дружескую поддёвку, была чистой воды правдой! Он действительно получал от любования женской красотой не только чисто эстетическое и эмоциональное наслаждение, но ещё и заряд вдохновения, что ему, как человеку творческому, было как глоток свежего воздуха в облаке густого смога. А девчонки считали его душкой, млея, отвечали на оказанные им знаки внимания и искренне не понимали, почему этот неглупый красавчик с явными задатками казановы никогда не идёт дальше искусных, тонких и всегда вовремя вставленных комплиментов и лёгкого флирта. Одни считали его ещё зелёным, ведь он был как минимум, на два-три года моложе всех в группе, другие – самовлюблённым эгоистом и нарциссом, третьи вообще строили подозрения, что он – гей. Никто ни малейшего представления не имел, какие мысли рождались в его голове, какие бури порой бушевали в его юной неокрепшей душе, чем он дышал и откуда, в конце концов, свалился он как снег, точнее даже, как снежная лавина, на головы не только группы, но и всего училища. Даже его приятель Василий, с которым наш новенький общался больше всех, только растерянно разводил руками в ответ на конкретно поставленные девчатами вопросы. Так или иначе, добрая половина женского населения группы тайно сохла и вздыхала по Робу, а он за полгода пребывания в училище так и не завёл себе подружку, хотя желающих на это вакантное место было хоть отбавляй!

За годы переездов с места на место у Робки было много потерь и расставаний, слёз прощаний и скупых мужских объятий, грустных глаз и приступов одиночества. Рос список контактов в аське и мобильном телефоне. Казалось, друзей становилось всё больше, но они с каждым днём были всё дальше. Он научился не привязываться к людям и с каждым разом расставания становились менее болезненными. Но одному богу было известно, какой ценой всё это давалось. Нет, он не стал меньше дорожить людьми. Просто он научился хранить в душе их свет и бороться со своей болью…

Наконец нужное расположение натуры к свету было выбрано, поворот головы относительно торса и точка взгляда модели установлены, в общем, скорректированы все необходимые нюансы и детали. Ребята облегчённо вздохнули и начали занимать уже выбранные места. «Ну слава богу, наконец-то, а то что-то долго сегодня», – думал Роб, приступая к работе. Прищурившись, он привычным взглядом окинул фигуру сидящей перед ним девушки, скорее даже, ещё девочки, и уверенными чёткими штрихами наметил на бумаге композицию будущего портрета. Парень сразу же с головой ушёл в работу, занявшись общей прорисовкой торса, попутно с хитроватой улыбкой отмечая достоинства точёной фигурки модели. Несмотря на её чуть мешковатую и не по размеру одежду из методфонда, он отметил для себя все детали безукоризненного телосложения новой натурщицы. Но когда он перешёл к голове и начал пристально всматриваться, пытаясь понять характерные особенности её лица, он в упор столкнулся взглядом с девушкой. «Что это было?» – с улыбкой подумал Роб. Подняв глаза, он вновь наткнулся на быстроускользающий взгляд девчонки. Ему уже становилось смешно. Он повернул голову слегка в сторону и сделал вид, что задумался. Сам же боковым зрением (этому в своё время его научили в школе единоборств) продолжил наблюдать за Алей. Ничего себе! По всему было видно, что эти голубые, местами с изумрудными искорками глаза беспардонно рассматривали его явно уже не первую минуту, и к тому же с плохо скрываемым бессовестным интересом. К подобным выпадам со стороны женского пола он давно привык, но чтоб настолько явно, такого не было уже давно! Роб резко повернул голову в её сторону и, поймав взгляд девочки, улыбаясь, в упор уставился на неё, как бы спрашивая: «Ну, и что всё это значит?». Поняв, что отступать уже поздно, она посмотрела на него взглядом кошки, которую поймали на поедании сметаны, наклонила голову, вытянула шею и уже, кажется, хотела показать язык, но вовремя одумалась!

Аристарх сделал небольшой перерыв, помог Але сойти с подиума, опередив ребят, уже готовых броситься ей на помощь, отвел девочку в сторонку и начал ей что-то вполголоса толковать про профессионализм, форму глаза, должное отсутствие эмоций у модели и прочее, и прочее, и прочее. Она на минутку покраснела, виновато опустив глаза, сделала «круг почёта» по мастерской и заняла своё место на подиуме. Внушение возымело воздействие, и в тот день наш герой спокойно доработал вторую пару, лишь два-три раза поймав на себе грустный взгляд Алевтины.

Удовлетворённый проделанной работой над портретом, да и тем, в принципе, как вообще прошёл его день, Роб поспешил к ближайшей станции метро, спустился по эскалатору, плюхнулся на одно из свободных на его счастье мест и со вздохом закрыл глаза, желая расслабиться. В метро он читал редко, разве что если книга захватывала его настолько, что ни о чём другом и думать было трудно. И только он, было, отрешился от всего внешнего и попытался заняться «самосозерцанием», как в голове возникла Аля с широко раскрытыми глазами и грустной улыбкой на лице. «Ну нет, это уже ни в какие рамки!» – возмущённо подумал Робка, открыл глаза и помотал головой, желая сбросить это наваждение. Как ни странно, ему это удалось, правда, только с третьего раза, а ещё два раза девочка упорно появлялась в его сознании. А после третьего он даже пожалел, что у него получилось, потому что Алька всё-таки была просто красавицей. И почему бы не полюбоваться красивой девчонкой, даже если она сейчас непрошенно маячит в твоём воспалённом мозгу? Никто ж не запретит!? От этих странных умозаключений настроение вдруг резко поднялось, зашкалило под самую верхнюю планку и запиликало победным маршем, как это обычно бывает в стареньких простеньких компьютерных играх. Вот в таком-то настроении он незаметно для себя и добрался до дверей квартиры, открыл ключом дверь и, улыбаясь, переступил порог.

– Что это ты сегодня как-то необычно сияешь, мой дорогой? – услышал он добрый и приветливый голос матери, мягко вернувший его к реальности. Она стояла, прислонившись к стене в прихожей и смотрела на сына счастливыми, чуть удивлёнными глазами.

– Просто всё сегодня получается, милая моя мамочка! – ответил Робка, обнимая её за плечи, так до конца и не поняв, что же всё-таки он имел в виду.

Это была добрая традиция их маленькой семьи – награждать друг друга ласковыми эпитетами даже в самом простом разговоре. И в доме сразу сияло маленькое домашнее солнышко, в дом хотелось поскорей возвратиться и погреться после холодного и агрессивного столичного заоконья, потому что только здесь было так тепло и уютно.

Обычно Роб приходил домой раньше и готовил для них с мамой вкусный и лёгкий ужин. Он уже давно поднаторел в кулинарии, научившись творить нечто из почти ничего, а также неплохо овладел искусством сервировки и оформления блюд – здесь ему помогали художественный вкус и природное чутьё. Поэтому каждый ужин принимался на ура и удостаивался восторгов и комплиментов. Нанятая домоработница заведовала чистотой и порядком в доме, стиркой и мытьём посуды занимались машины, а готовку Робка с мамой не доверяли никому. Им так нравилось делать друг другу эти маленькие приятности…

Но сегодня мама пришла домой раньше обычного, поэтому сложившийся уклад сбился, обоих обуяла махровая лень, и они дружно решили заказать ужин из японского ресторана, находившегося в доме по соседству. Так что уже через пятнадцать минут они весело трещали ни о чём, привычно щелкая палочками и поглощая суши и роллы под музыку ненавязчивых попсовых клипов.

Мать рассказывала про клиентов, которые сами не знают, чего хотят и которым приходится минимум по три раза разжёвывать одно и то же, артистично и убедительно изображая то растерянного иностранца – управляющего свежеиспечённым филиалом иноземной фирмы, то гордого сына гор, глядящего как баран на новые ворота на современные московские реалии.

Роб, в свою очередь, упиваясь и захлёбываясь, абсолютно без издёвки повествовал про реакцию Васьки и других пацанов на новую натурщицу с голубыми глазами, умолчав при этом, как эти глаза целую пару стреляли пулемётными очередями в его сторону. А мудрая мама, посмеявшись вместе с сыном над взрывом тестостерона в мастерской живописи, сказала в конце:

– А я-то думаю, что это ты сегодня явился с занятий такой рассеянный и счастливый!

Эти слова повергли парня в полный конфуз.

– Ну мам… – только и сумел произнести смущенный Робка.

Как же хорошо знала мама своего «маленького Робика».

На следующий день живопись была с утра, и группе обязательно нужно было успеть перевести рисунок на холст и написать подмалёвок, поэтому работа закипела ещё до звонка. Роб увлечённо и сосредоточенно работал всю первую пару и, кстати, уже начал даже привыкать к косым взглядам, которые по-прежнему бросала в его сторону Алевтина. Ему даже интересно стало, как будет развиваться эта история дальше. Не в его правилах было торопить события, и он занял удобную выжидательную позицию. Надо сказать, что на перемене его обычно как ветром сдувало с рабочего места, и материализовался обратно он только со звонком. Время отдыха он использовал по максимуму. И сегодняшний день исключением не был. Как только был дан старт перемене, наш красавчик испарился из мастерской в считанные секунды. Аля отвела от него взгляд лишь на мгновенье, когда спускаясь с подиума, улыбнулась подавшему ей руку мальчику, и тут же потеряла «объект» из виду! На этот раз Робка «телепортировался» в расположенный рядом с живописной мастерской актовый зал, который почему-то именно сегодня был открыт. Там стояло пианино и он сразу же начал подбирать какую-то приятную мелодию. Кажется, это была композиция Нино Ротто «Говорите тише», а может, центральная тема из довольно старого американского фильма «Ромео и Джульетта». Словом, нечто задушуберущее. Он так увлёкся, что не заметил, как тихонечко подошла Аля.

– А что ты играешь? – чуть слышно, почти шёпотом спросила она.

Это была уже какая-то совсем другая Алечка, в корне отличавшаяся от той бесцеремонной особы, которая в первый день приговорила его к расстрелу глазами и почти целую пару приводила свой приговор в исполнение. А может, он просто ошибся, и там, на подиуме, она просто сгорала от любопытства, не силах ничего с собой поделать? И вела она себя не как кошка со сметаной, а как пришедшая на водопой прекрасная лань, пугливо исчезающая при малейшем шорохе и рискующая жизнью, чтобы не умереть от жажды? А здесь и сейчас она была самая что ни на есть настоящая, искренняя и честная? В любом случае, разница была колоссальная, и Роб был уже заинтригован не на шутку.

– Пока только подбираю… – так же тихо ответил он.

– А ты что, музыке тоже учился?

– Немного. – Ответил он и принялся рассказывать девушке, как в шесть лет после приезда из деревни от бабушки, он включил телик и услышал на канале «Культура» скрипичную музыку, влюбился в скрипку, и попросил мать отдать его учиться на скрипке, и как его взяли без экзаменов сразу в первый класс. И как той же осенью он пошёл в обычную школу тоже, и как его тоже приняли, потому что он уже умел читать не по слогам…

Тут в дверном проёме нарисовалась сибирячка Светка, выше которой по росту в их группе был только Роб. Она хотела было войти, но быстро оценив ситуацию, загадочно улыбнулась, дала задний ход, закрыла за собой дверь и до конца перемены в актовый зал так никто и не вошёл. Аля тихо присела рядышком, и он и подбирал свою мелодию, а она молча слушала, пока не прозвенел звонок.

На второй паре всё прошло в полной тишине и без эксцессов. Группа настолько усердно работала, что абсолютно все всё успели и отлично со всем справились, от души поблагодарили Алевтину и попрощались с ней до следующей недели.

А на обеде балагур Василий весело поведал Робу, что их с Алей вчерашняя перестрелка глазами практически никем не осталась незамеченной. И что абсолютно все уже знают об их сегодняшней «музыкальной перемене». И что сам он – Васька – за малым едва не схлопотал от Светки в нос за то, что «громко искал» Роба и попытался открыть дверь в актовый зал. К слову также пришлось и то, что все парни в группе уже смирились со своим поражением в ещё даже не начавшемся соперничестве за симпатию прекрасной Алевтины. Что творится в душах сохнущих по «прекрасному принцу» девчонок Васька не знал, но резонно и с юмором предположил, что кривая успеваемости женской половины группы с появлением Али резко поползёт вверх, ибо теперь в их милых головках освободилась уйма свободного места для знаний.

Роб слушал его трепотню, усердно пережёвывая содержимое тарелки и изо всех сил пытаясь изобразить на лице ироническую улыбку. А в голове удивление смешивалось с возмущением, а недоумение с негодованием. «Ну, вы, ребята, даёте! – думал он. – Суток ещё не прошло с момента знакомства, а уже благословили, поженили, счастья пожелали! Быстро вы! Прямо-таки „скоропостижно“! Нет, с этим надо срочно что-то делать!»

– Спасибо за компанию! – Расплылся в учтивой улыбке Роб, выходя из-за стола с деловым и озабоченным видом, словно спеша куда-то.

– Нема за що! Приходы ще! – ответил дежурной заготовкой опешивший Васька, который явно рассчитывал на другую реакцию со стороны Робертино Великолепного.

Времени до начала третьей пары было ещё валом, и он устроился с умным видом на подоконнике с конспектом по истории искусства. Прикрывшись таким образом «эффектом ботана», он принялся скрупулезно анализировать последние двадцать четыре часа своей жизни.

Что же такое было написано на его лице, что все вокруг поголовно сделали в итоге один и тот же вывод? Ну, от мамы, конечно, эмоций не скроешь, да он и не собирался это делать – бесполезно, иногда ему даже казалось, что она умеет читать его мысли. Так о чём это он?… Ведь вёл он себя вроде бы точно также, ну разве что дежурных комплиментов девочкам сегодня не обломилось. Так это потому, что надо было всё успеть, ведь когда он пришёл утром, работа уже вовсю кипела, и тратить время на реверансы было бы, по крайней мере, неуважением к процессу. Так самое-то главное, что ему-то самому было всего-навсего просто интересно, как будут развиваться события, и что ещё такого отмочит эта девочка-сюрприз. По крайней мере, он так считал. Во всяком случае, пока он придерживался именно этой версии. Ну, симпатяшка. Ну, ладно – лапочка. Ну, хорошо – безумно красивая девчонка! Ну и что?! Не первая ж и не последняя в его жизни. Ну, полюбоваться, ну пообщаться, ну пофлиртовать, держа дистанцию, чтоб не обидеть ненароком. Ну и дальше-то что? Серьёзных планов на семейную жизнь он пока строить не собирался… Так! Стоп! Не туда! Всё по плану! Ему всего четырнадцать! Сначала доучиться в училище! Потом по плану ВУЗ! И надо ж ещё определиться, какой. Найти своё место в жизни! Мать всего в жизни достигла сама! Одна! С маленьким ребёнком на руках! А он-то мужчина!.. Так! Опять не туда! Получалось, что он признаёт, что что-то действительно не так!? Тихо! Спокойно! Ничего нет! Всё как надо! Всё нормально! Какие проблемы? Абсолютно никаких!

– Зубришь?

Роб вздрогнул и поднял глаза. Перед ним с солнечной обезоруживающей улыбкой на лице стояла его очаровательная «проблема»!

«Вот, блин, вовремя!» – с еле заметным вздохом подумал он и, учтиво улыбнувшись, вопросительно уставился на девочку.

– А что за предмет? – настойчиво пытаясь завести разговор, не унималась Аля.

– Вообще-то, история искусств. Но ведь ты же не это хотела спросить?!

Она опять попалась! В одну секунду щеки её вспыхнули, погасли, на лице нарисовалась и тут же исчезла виноватая улыбка, и, глядя прямо на парня своими голубыми озёрами, она чуть смущённо спросила:

– А что бы ты ответил, если бы я сказала, что хочу с тобой дружить?

От слов девочки в груди Роба вдруг словно что-то оборвалось, но, слава богу, тут же встало на место. «Дежа вю!» – мелькнуло у него в голове. Нет, прямо сейчас такого напора он просто не ожидал!

– А что бы ты сделала, если бы я сказал, что у меня пока нет ответа на твой вопрос? – довольно быстро придя в себя, парировал он, всё так же «дежурно» улыбаясь и не отводя немигающего взгляда.

Алечка явно не ожидала такой реакции. Солнышко на её личике начало угасать, медленно опускались уголки губ и складывались грустным домиком брови, а голубые озёра превращались в два синих бездонных омута, в тихие водовороты которых безудержно затягивало оплывающего как свечка Робку! Ему вдруг так захотелось нежно обнять её, прижать к себе, успокоить, наговорить ей кучу добрых и ласковых слов. Это становилось просто невыносимым…

Прямо над ними оглушительно заревел звонок, грубо возвращая обоих на грешную землю.

– Дай мне время подумать, – тихой скороговоркой сказал Роб, почему-то наклонясь к самому алечкиному уху и едва сдержавшись, чтобы не чмокнуть её в щёчку.