Текст книги "Восемнадцать минус (СИ)"

Автор книги: Павел Давыденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Теперь уже мы втроем ждали, правда, в нашей беседке. Светлана Игоревна уже позвонила куда надо и теперь держала телефон в руке, как будто не знала, куда его деть. Джек в доме не унимался – метался, бился в дверь, рычал, а потом снова начинал лаять так, будто там внутри происходило что-то, чего мы не видели.

Ветер тянул сыростью со стороны огородов. После ночного дождя земля размякла, и во дворе стоял тяжелый запах мокрой травы и глины. Я смотрел на забор, на калитку, на тропинку, которая уходила дальше к дороге. Мысли крутились медленно и вязко, как вода в том колодце.

– Так ты говоришь, сосед вчера приходил? – снова спросила Светлана Игоревна. – Инструмент просил?

– Да, – сказал я.

– И он про колодец говорил?

– Ага. Что его заливает.

Она посмотрела куда-то мимо меня, будто пытаясь сложить в голове какую-то картинку. Андрей-палочник стоял рядом, уставившись в землю, и время от времени нервно поправлял очки.

Джек опять завыл – длинно, протяжно, так что у меня по спине пробежал холодок.

– Странный он, – сказала Светлана Игоревна. – Как будто чувствует что-то… у нас, когда бабушка умерла, ее пес так же выл.

– Он всегда такой, – ответил я.

Мы снова замолчали. Минут через десять на дороге появился звук двигателя. Сначала один, потом второй. Машины подъехали медленно, словно не торопились, но от этого становилось только хуже.

Старый УАЗик остановился у калитки, следом притормозила темная «Нива». Двери хлопнули почти одновременно.

Из УАЗика вылез толстый мужик в форме – лицо круглое, щеки красные, куртка на животе едва сходится. Я его сразу окрестил Пончиком. Он оглядел двор быстрым взглядом, потом перевел глаза на нас.

За ним вышел второй – высокий, худой, с тонкими усами и узким лицом. Этот уже смотрел внимательно, почти без выражения.

– Вызывали? – спросил Пончик. – Что случилось?

– Вызывали, – ответила Светлана Игоревна. – Мы из опеки, приехали вот, осматривали дом и…

– Колодец там, – перебил Андрей-палочник и показал рукой в сторону улицы.

Худой с усами уже пошел туда, не дожидаясь объяснений. Пончик двинулся следом.

Мы так и остались сидеть в беседке, а Джек продолжал лаять.

Минуты тянулись медленно. Где-то за домами хлопнула дверца машины, потом донеслись приглушенные голоса.

Наконец они вернулись. Пончик шел впереди, лицо его заметно помрачнело.

– Труп, – сказал он коротко. – Будем оформлять.

Худой с усами остановился посреди двора и огляделся.

– Чей участок?

– Дядь Васин, – ответил я. – Фамилию не подскажу.

Они переглянулись. Инспекторша развела руками, а Андрей-палочник по виду как будто и впрямь хотел, чтоб его приняли за упавшую после урагана ветку.

– Ладно, – сказал Пончик. – Опознать надо будет…

Они начали ходить по двору – медленно, внимательно. Смотрели на землю, на следы, на сарай, на забор. Осколки бутылки вчерашней уложили в пакет… Джек в доме взбесился еще сильнее, словно слышал чужие шаги и запах формы. Мне казалось, что все во сне происходит. Худой подошел к сараю и дернул дверь.

Она открылась с долгим скрипом.

В этот момент у меня в кармане пиликнул телефон. Я машинально достал его. Экран загорелся.

Сообщение от юриста.

«Максим, плохие новости. Суд отказал в УДО. Отец нарушил условия досрочного – новые показания от свидетеля. Срок продлят минимум на год. Держись, если что – звони».

Я прочитал. Потом еще раз.

В голове вдруг стало тихо. Настолько тихо, что даже лай Джека будто отдалился.

– Тут холодильник, – сказал худой из сарая. – А что в холодильнике-то храните? Мясо, заморозки какие?

– Аккуратнее там, – ответил Пончик.

Я смотрел на экран, где светились эти строки и казалось, они теперь выжжены у меня на сетчатке: закрыл глаза, а буквы все равно вижу. Я почувствовал, как меня кто-то трясет.

– Эй! – говорил Пончик. – Ты меня слышишь?

Я поднял голову.

Светлана Игоревна смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Андрей-палочник стоял рядом, бледный, с перекошенными очками. И тут внутри у меня что-то оборвалось. Сначала вырвался короткий смешок. Потом еще один.

Я попытался остановиться, но не смог.

– Ты чего? – сказал Пончик. А я согнулся пополам, держась за живот. Смех шел сам, как судорога, хриплый, срывающийся.

Перед глазами мелькали лица – мама, Уля, Рита… потом дядя Вася в колодце.

И эти слова на экране, что отец не выйдет. Теперь уже все кончено на сто процентов. И все, что я затеял было бесполезно в любом случае. Мне от этого так сделалось весело, что я все ржал и не мог остановиться, а они смотрели на меня.

Мне было смешно от их лиц тоже. Светлана Игоревна – в шоке и Андрей-палочник – с перекошенными очками.

Худой с усами вышел из сарая и остановился в дверях. Мне он показался теперь похожим на палочника, такого знаете, веточкой прикидывается. И я разразился новым приступом хохота.

– Товарищ лейтенант… – сказал он тихо.

Пончик обернулся, а я продолжал хохотать, упав на колени и колотя по полу ладонью.

***

Меня посадили в машину почти сразу. Сначала долго водили по двору, задавали одни и те же вопросы, потом кто-то сказал: «Ладно, поехали». Худой с усами держал меня за локоть, не грубо, но крепко. Пончик шел впереди и что-то говорил по рации.

Я почти не слушал.

Двор остался позади – сарай, крыльцо, калитка, все это как будто уехало назад вместе с дорогой. Джек все еще лаял в доме, и этот лай долго стоял у меня в ушах, даже когда машину тряхнуло на повороте.

– Значит, говоришь, мать в больнице? – спросил Пончик, обернувшись с переднего сиденья.

Я пожал плечами молча.

– А она у тебя в холодильнике лежит, – спокойно сказал он.

Я ничего не ответил.

Машина ехала медленно. За окном тянулись мокрые поля, редкие дома, серые полосы асфальта. Худой сидел рядом и время от времени косился на меня.

– Ты понимаешь, что это уже статья? – сказал он.

Я снова пожал плечами. В голове было пусто, как в колоколе, до сих пор гудели отголоски лая.

В отделении пахло старой краской и чем-то кислым. Меня посадили на стул у стены и оставили минут на двадцать. Потом позвали в кабинет.

За столом сидел другой – уже без формы, в свитере, с коротко подстриженной головой. Он долго листал бумаги, потом поднял глаза.

– Максим, да?

– Да.

– Ну что, рассказывай.

Я молчал.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула.

– Смотри. У нас два трупа. Один в колодце, второй в холодильнике. Это уже не просто история.

Я посмотрел на стол.

– Мать умерла сама.

– От чего?

– Рак.

Он записал что-то в блокнот.

– А в холодильник зачем положил?

Я долго молчал.

– Испугался, что всех в детдом отправят.

Он снова что-то написал.

– А сосед?

– Не знаю. Он пришел, попросил что-то посмотреть в люке. Заливает, сказал. Я отказался. Он пьяный был. Вы же бутылку видели, разбитую? У нас на участке. Это его.

Следователь покивал. Опять пошли вопросы. Одни и те же, по кругу. Когда умерла мать, кто знал, почему не вызвали скорую. Почему тело в сарае. Почему холодильник…

Иногда заходил другой человек, что-то шептал ему на ухо. Иногда меня выводили в коридор и снова заводили обратно.

Потом повезли куда-то еще – в больницу. Там долго разговаривали с врачами, потом снова в машину.

– Экспертиза покажет, вменяемый ты или нет, – сказал Пончик. – Но пока у тебя минимум сокрытие трупа.

Потом опять было отделение. Бумаги, подписи, какие-то протоколы. Я подписывал, почти не читая. Следователь время от времени задавал вопросы, но я отвечал коротко, иногда вообще молчал.

К вечеру меня снова посадили в машину.

– Повезем в изолятор, – сказал худой.

– Надолго?

Он пожал плечами.

– Там видно будет.

***

Ночью меня привезли в изолятор. Долго водили по коридорам, открывали и закрывали двери, что-то записывали в толстые журналы. Забрали ремень, шнурки, телефон. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что стою босиком на холодном полу и смотрю на собственные руки, как будто они принадлежат кому-то другому.

Камера оказалась маленькая. Две нары, стол, у стены раковина с облупившейся эмалью. Лампа под потолком горела тускло, желтым пятном, и от нее по стенам ползли длинные тени.

Я сел на край нижней койки. Матрас пружинил и тихо скрипнул. В голове было пусто. Только иногда всплывали какие-то обрывки – мокрая тропинка, лай Джека, крышка колодца, которая провернулась под ботинком.

Я провел ладонями по лицу и закрыл глаза. Хотелось просто лечь и не вставать больше никогда.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь оно как-то растворяется. Может, ночь, может, утро. Потом дверь лязгнула и меня окликнули.

– Максим. На выход.

Я поднялся. Ноги немного затекли.

В коридоре стоял тот самый Пончик. Он листал бумаги и, кажется, даже не сразу заметил, что я вышел.

– К тебе пришли, – сказал он наконец. – Ненадолго.

Мы пошли по коридору. Шаги отдавались глухим эхом. Где-то за стеной хлопнула дверь, кто-то кашлянул. Воздух пах металлом, старой краской и чем-то больничным.

Комната для свиданий была маленькая и холодная. Посередине стол, у стены два пластиковых стула. И на одном из них сидела Рита. Она подняла голову, когда я вошел, такая похожая на маму.

Сначала я даже не узнал ее. Лицо осунулось, глаза красные, опухшие. Волосы кое–как собраны, как будто она делала это наспех, дрожащими руками.

Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Потом она резко встала и подошла ко мне.

Обняла. Так крепко, что я почувствовал, как она дрожит всем телом. Плечи ходили вверх–вниз, дыхание сбивалось. Я осторожно положил руки ей на спину. Куртка у нее была холодная и пахла улицей.

– Макс… – прошептала она.

Я не знал, что сказать.

Она отстранилась и вытерла лицо рукавом. Слезы все равно продолжали катиться.

– Уля живая, – сказала она быстро, будто боялась, что не успеет.

Эти слова почему-то прозвучали глухо, как из-под воды.

– Врачи говорят… она очнется. Уже дышит сама. Ее перевели из реанимации.

Я кивнул.

Где-то внутри мелькнуло что-то теплое, но сразу же утонуло под тяжестью остального бремени. Ведь кто теперь знает, когда я увижу младшую сестренку.

– Хорошо, что так, – сказал я.

Рита снова заплакала. Уже тихо, почти беззвучно. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Я сел напротив, и мы долго молчали.

– Нас забирают, – сказала Рита наконец, не поднимая головы. – Опека... Пока в какой-то центр. Сказали, временно, ну, пока разберутся.

Она нервно теребила рукав.

– Но я же понимаю, что это значит. Мы теперь раздельно будем.

Я смотрел на стол между нами. Нацарапанная кем-то линия, пятна от старых кружек.

– Рит…

Она подняла глаза.

– Это я виноват, только я один.

Она сразу покачала головой.

– Нет.

– Я все эту жесть затеял.

– Я тоже виновата. Я же все знала и потакала… Виновата не меньше, чем ты.

Я говорил медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из вязкой грязи.

– Думал, что получится. А ведь так бы оно изначально и вышло, ну, плюс минус…

– Идиот, – прошипела Рита. Лицо ее было красное, заплаканное. – Ты в тюрьму теперь едешь, очнись!

– Ты не переживай так, ладно? Потом выйду, найду вас обязательно.

Я старался говорить как можно более спокойно, почти непринужденно, но получалось скверно. Да мне и самому разрыдаться хотелось, чего уж там.

Перед глазами вдруг всплыла мама. Как она сидела на кухне, усталая, с кружкой чая. Вспомнил и отца, как махал рукой и говорил: «Макс, не переживай. Разберемся». Где-то он сейчас… Может и встретимся. Я сглотнул соленый ком.

– Ну получилось вот так… чего теперь уж.

Рита наклонилась через стол и взяла меня за руки. Ее пальцы были ледяные.

– Макс, хватит, – сказала она тихо.

Она смотрела прямо в глаза.

– Мы все виноваты. И я знаю, что ты хотел как лучше. Ты хотел нас защитить, – прошептала Рита.

Защитить. Это слово прозвучало так странно, что я даже усмехнулся про себя.

Я вспомнил парк из сна. Улю с мороженым. Маму, которая улыбалась. Отца, который что-то рассказывал и смеялся так, что люстра звенела под потолком. И холодильник вспомнил опять… Все это было как будто из чужой жизни. У двери негромко кашлянули.

– Время, – сказал Пончик.

Рита вздрогнула и отпустила меня.

– Что, уже? – подняла голову Рита. Она обняла меня еще раз. Быстро, почти судорожно и ее каштановые пряди коснулись моей щеки, опять навевая образ мамы.

– Макс… – сказала Рита. – Мы справимся. Слышишь?

Я хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Она пошла к двери. Уже у самого выхода остановилась и обернулась.

Глаза снова блестели.

– Уля тебя любит, – сказала она. – И я тоже.

Дверь закрылась, и я остался стоять посреди комнаты. Пончик подошел, взял меня за локоть.

– Пойдем.

Мы снова пошли по коридору. Ключи звенели в замках, двери хлопали одна за другой.

Когда меня завели обратно в камеру, я сел на койку и поднял голову. Лампа под потолком горела тусклым желтым кругом. Я долго смотрел на нее, а по щекам у меня текли слезы, но я знал, что это все – не навсегда.