Текст книги "Восемнадцать минус (СИ)"
Автор книги: Павел Давыденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 7. Уже лучше
ГЛАВА 7. Уже лучше
– Кажется, что этот вариант лучше, – протянула Рита. – Боже… я даже не верю, что всерьез это сказала. Имею в виду, лучше, чем бетон.
– И проще, – улыбался я. Наверное, со стороны я смотрелся как спятивший шахтер. – Перевяжешь мне руку, а?
– Тут что ли? Ты… блин, ты вообще, что делать-то собираешься?
– Для начала проверить. Он-то работает, я бы не стал тебя звать раньше времени. Но вдруг не морозит или что-то такое.
– Хорошо. Слушай, мне за Улей надо. Ты давай решай побыстрее, что делать-то. У нее английский слава богу, и рисование, короче она по полной сегодня занята. Но сам понимаешь, это будет до задницы сложно – целый вечер и еще одно утро не пускать ее к маме.
Я вздохнул. Холодильник довольно урчал. Я успел загуглить, что такого типа морозилки могут поддерживать температуру до минус восемнадцати градусов, чего вполне хватит как для мороженого, так и для мяса.
Вот только вполне могло произойти как с мешками. Но ладонью попробовал – уже вроде как прилично холодило.
– Ладно, Рит, – я опять вздохнул. – Короче… план такой. Проверю эту рухлядя, если она не холодит так, как надо, то вызываем врачей, ментов и так далее. Я…
– Ты передумал? – она улыбнулась своей фирменной улыбкой. Она ее от матери переняла. Та тоже улыбалась ровно так же отцу.
Я поиграл желваками.
– Я…
– Может, сразу позвоним? Зачем все усложнять? Будет только хуже.
– Нет. Дашь мне слово сказать? Мешки видишь? Окаменело все к чертям собачьим. Бетонировать нечем.
– Но у нас же есть деньги, ты можешь заказать все что тебе нужно. Ай! Ты офонарел?!
Она ударила меня в ответ, да еще и посильнее раза в три. Я потер плечо.
– Ладно, – Рита посерьезнела. И тут же стала еще сильнее похожа на маму. Как будто с ней и разговаривал. – Я поняла. Это – еще ладно. На самом деле знаешь… Я вообще думала, что если ты всерьез начнешь ну… Типа мешать там раствор и потащил бы маму в погреб и, если… – она всхлипнула. – На ее лицо и на тело… бетоном, – она расплакалась и прижалась ко мне. Я стал гладить ее по волосам, она содрогалась, а я гладил ее спину, приговаривая какие-то глупости, вроде «ну-ну-ну» и «все хорошо».
– Я… Макс, я бы позвонила ментам. Если бы бетон, я бы не разрешила.
В другой ситуации я бы сорвался на нее. Может бы ударил бы еще раз, но уже не в шутку. Но сейчас я лишь утешал ее, перебирая пальцами темные густые волосы, пахнущие чем-то знакомым, до ужаса близким и родным.
***
Тачку катил я один. Сверху набросил потертое покрывало. Про «помидорки» я уже напрочь забыл и казались они мне чем-то странным, из другой жизни вовсе. И все сложнее было подавлять эти внутренние мысли, что я проделал кучу дурацкой бессмысленной работы и продолжаю этим заниматься.
Обычно, если уж я что задумал, пускай даже до ужаса тупую вещь, она мне кажется правильной, и я это спокойно делаю. С умным лицом. Ну, все глупости мира совершаются с серьезным видом, так? А вот сейчас я потел, кряхтел и озирался, чувствуя себя мелким воришкой.
От нелепости сравнения я едва подавил истеричный смех. Но все-таки крякнул или может быть фыркнул, так что дяди Васин пес фыркнул в ответ, вскочив на лапы где-то там в глубине двора.
Хоть бы не залаял…
Я уже представил, как на порог выходит дядя Вася и начинает свои обычные пустые беседы. Даже ответ приготовил: хлам везу в сарай. Не слишком убедительный, но хоть такой.
Однако Джек заткнулся, а у дяди Васи и вовсе свет не горел. Что ж, может в город подался, может спать лег.
Сырой ветер трепал полы куртки. Я почувствовал себя сигаретой, которую не могут защитить от порывов хрупкие пальцы.
Я толкал тачку и позволял всем этим мыслям крутиться в голове произвольно. Иначе я бы думал только о ней, только о том, что я делаю и возможно бы сейчас остановился.
Впрочем, нет. Раз уж я дошел до этого этапа…
Рита не помогала. Сказал, что это моя идея и она непричастна. И когда все раскроется – а оно обязательно раскроется, она покрывать меня не будет и все скажет как есть. Ну, а я и не против был. Готов отвечать по всей строгости: идея моя (частично), реализация моя.
Я подцепил дверь сарая-мастерской за ручку, и налетевший порыв ветра открыл ее нараспашку. Черный проем казался раззявленным ртом, чуть искривленным – от усадки фундамента. Мне на секунду показалось, что Джек завыл, но нет, так шумел ветер.
Перед транспортировкой я конечно же, сделал небольшие приготовления.
Маму я обернул в полупрозрачную плотную пленку, строительную. Когда отец перестилал крышу, он точно такую пленку накидывал на лаги на ночь. Благо, повезло и дождем нас тогда так и не залило.
Сквозь несколько слоев пленки невозможно было разглядеть, что там внутри. Угадать разве что.
Я вспомнил какую-то часть «Фредди Крюгера». Там Нэнси во сне бегала по коридорам больницы и ее мертвая матушка преследовала ее в точно такой же пленке…
Поверх пленку я обмотал скотчем. Чтоб ничего не размоталось. Да и тащить сподручнее.
К слову говоря, заматывать пришлось дважды. Потому что Рита, которая до этого делала вид что чем-то жутко занята в своей комнате, вдруг появилась на пороге.
Я почувствовал ее взгляд шеей и развернулся.
– Ты дурак, все-таки.
– Угу. Потом посмотрим…
– Да нет! Как ты его будешь засовывать вообще?! Ты хоть померил?
Я перерезал ленту скотча и загнул уголок на конце. Вздохнул. Уже все готово было, но тут до меня дошло, что «по струнке» тело может не пройти.
Отметил в тот момент, что подумал именно так – «тело». И Рита тоже сказала «его», а не «ее»
Рита покачала головой и ушла. А я пошел в сарай, мерить холодильник.
К тому моменту, когда я разыскал рулетку, холодильник уже неплохо так давал холода и довольно гудел, будто бы подбадривая. Мол, справлюсь, ты сам только не подкачай.
По итогам замеров пришлось разрезать скотч, разматывать пленку и… я старался думать о чем угодно другом, но в голову лез всякий бред о том, как раньше люди в деревнях, да и в городах сами обмывали умерших родственников. Или приглашали там кого-то? А если некого пригласить? Стало быть, сами мыли покойного. Может, платили кому? Ага, там же сплошь богачи все были.
Но вроде бы прямо близкого родственника все-таки обрабатывать было нельзя. Суеверия… Но помню, что когда читал об этом в какой-то странной книге, то содрогнулся.
И конечно, даже представить себе не мог, что сам буду заниматься чем-то таким.
Например, сгибать ноги и руки умершей мамы в позу эмбриона. А потом обертывать строительной пленкой.
Нет, может быть, и мог. Но скажем так лет через пятьдесят. Когда тебе семь лет этот срок равносилен световому дню какому-нибудь.
Тачка внутрь не проходила.
Если честно, сейчас я как-то слабо уже верил, что несколькими часами ранее я выкопал пару кубов земли. Серьезно? Это все было лишь утром? Не год назад и не два?
Уж не знаю, откуда у меня хватило сил на то, чтоб отнести тело к тачке и вот теперь батарейки действительно были на нуле. Ладно, на пяти процентах. Кажется, еще пара движений, и я просто отключусь.
Опять завыл ветер, подбрасывая на этот раз щепотки дождя. Этого нам еще не хватало.
Сперва я зажег свет. Как-то меня теперь совсем не тревожило, что его может увидеть дядя Вася. Пускай. Может тогда-то все это безумие и закончится.
Я откинул покрывало. Просто пленка. Никакого тела. Мама на лечении на самом деле, в Москве. Да, ситуация сложная, но нашли врача, и он сказал, что можно попробовать одну методику… лекарство из Израиля. Да, конечно, недешевое… если вы сможете найти сумму…
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Волочить… тянуть… Сердце стучало в груди несоразмерно нагрузке. Накатила тошнота. Проснулась боль в раненной руке, в пояснице тоже.
«Что со мной будет завтра? Что будет завтра?».
Мне вдруг ясно представилось, что я тоже мог бы вот так умереть. У меня одноклассник умер от астмы год назад. Красил что-то там в батином гараже из пульверизатора, а потом стал задыхаться и проглотил язык.
Я еще думал, как это к черту возможно вообще, чтоб язык проглотить.
Я поднял сверток, стиснув зубы. Пленка шелестела по полу сарая. Или мастерской. Громкое название, все же. Батя, конечно, был тот еще затейник, но ничего такого не мастерил никогда.
Раззявленная пасть морозильника дохнула ледяным голубоватым от подсветки воздухом. Мне не хотелось его вдыхать, не знаю почему. Отдышавшись, я наклонился и подхватил сверток опять. Перевалил через край и в последней момент не удержал. Тело с грохотом обвалилось внутрь, а я сморщился и зажмурился.
Почему-то ждал, что свет в пасти потухнет, что-нибудь там треснет и всей затее хана. И тогда можно будет уже со спокойной душой вызвать медиков или полицию.
Но нет. Я постоял немного, ощущая как морозные языки лижут щеки и нос. Посмотрел на пятно, проступающее под пленкой. Темное пятно лица. И быстро захлопнул крышку холодильника.
Глава 8. Минус восемнадцать
ЧАСТЬ II. ТАЙНА
ГЛАВА 8. Минус восемнадцать
Уже третью сигарету скурил. Хотелось упасть в кровать и уснуть. Но я буквально-таки запрещал себе это сделать. Нужно дождаться… чего дождаться? Сердце билось как-то неправильно. Вспомнил дядю Васю с его рассказами про организмы и человеческие ресурсы.
Трясущимися влажными пальцами я вмял фильтр в кирпич и растер, просыпая искорки в темноте.
Уловил тень на дорожке и замер… Да нет, показалось.
Я долго стоял, не двигаясь, положив ладонь на крышку.
Морозильник гудел ровно, без надрыва. Не как техника – как что-то живое, большое, уверенное в себе. Такой звук не раздражает, к нему быстро привыкаешь. Он даже успокаивает. Как дыхание спящего человека на соседней койке в палате.
Я убрал руку. Кожа на ладони покалывала, будто я приложил ее к снегу или к замерзшему металлу. На секунду показалось, что холод остался со мной, а не внутри.
В сарае было полутемно. Пыль висела в воздухе, подсвеченная лампой под потолком. Я поймал себя на том, что стараюсь не смотреть в сторону морозильника напрямую, как будто если не смотреть, то и думать не придется.
Внутри продолжал гореть холодный голубоватый свет. Я видел его сквозь щель, пока не опустил крышку до конца. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко, и я вздрогнул, будто из пневматической винтовки стрельнули. Дядя Вася иногда палил по воронам, чтоб не зазнавались и не трогали его посадки.
Я сел на корточки и только тогда понял, что трясусь. Не сильно, но заметно – колени подрагивали, и зубы будто бы хотели стукнуться друг о друга. Я стиснул челюсть, прикусил щеку изнутри.
Спокойно.
Ничего страшного.
Ты просто устал.
Я провел рукой по лицу. Щетина кололась, ладонь была липкой от пота. Хотелось умыться, но идти в дом не хотелось.
Я наклонился к панели управления. Цифры светились зеленым, четкие, аккуратные, как на медицинском приборе или на табло старых весов в магазине.
–18.
Я смотрел на них дольше, чем нужно. Потом еще раз нажал кнопку, чтобы убедиться, что они не сменятся. Не сменились.
–18.
Где-то в голове всплыло: нормальная температура хранения. Я не помнил, откуда это знаю – из статьи, из форума, из комментариев под видео. Может, кто-то когда-то написал, что если держать ниже, то техника быстрее изнашивается. А если выше – начинается совсем другое. Может это мне вообще отец сказал, еще тогда, в другой жизни.
Я встал и прошелся по сараю, не зная, куда деть руки. Зацепил плечом стеллаж. Инструменты звякнули, отвертка упала на пол. Я замер, сердце ударило в грудь, как будто меня поймали на месте преступления. А я себя прям так и ощущал – виноватым.
Прислушался.
Тишина, только гудение.
Я открыл морозильник еще раз – быстро, почти рывком, будто боялся передумать. Холод ударил в лицо, резкий, злой, сразу забрал дыхание. Я невольно отпрянул, но успел увидеть сверток. Пленка натянулась, местами поблескивала. Ничего больше, никакого движения или там звуков.
Я тут же захлопнул крышку. Щелкнул замок и выдохнул – работает.
Я подумал, что если он будет работать так же ровно дальше, то ничего не случится и мы просто переживем лето. Что отец выйдет. Что потом все как-нибудь само разрулится – всегда же как-нибудь разруливается, даже если кажется, что нет. Во всяком случае, надежда моя значительно укрепилась.
Люди вообще любят думать, что «потом» существует отдельно от «сейчас», как будто это другая комната, в которую можно войти позже.
Я не стал додумывать. Мысли начали уезжать куда-то не туда, и я оборвал их, как оборвал бы разговор, который не хочу продолжать.
Я провернул ключ в замке. Повесил его на гвоздь рядом с полкой. Потом тут же снял и положил в карман. Так было правильнее. Я не мог объяснить почему, но чувствовал, что так надо.
Снаружи, за стеной, хлопнула дверь дома. Я вздрогнул снова – и только потом понял, что это Рита. Ее шаги мне было почему-то легко отличить по звуку.
Я глубоко вдохнул, выдохнул. Воздух был теплый, пыльный, и мне вдруг показалось странным, что в одном помещении могут смешаться два таких разных мира – здесь холод и порядок, а там – тепло и непредсказуемость, хаос даже.
Я сказал вслух, тихо, почти без голоса, как будто проверяя, можно ли это произнести:
– Все под контролем.
Слова повисли в воздухе и сразу стали какими-то выхолощенными.
Морозильник гудел ровно и уверенно.
***
– А мама где? – спросила первым делом Уля.
Рита на секунду замерла, потом наклонилась и стала расстегивать на Уле куртку, как будто это сейчас было самое важное.
– Маму увезли лечиться, – сказала Рита. – В больницу.
– В какую? – Уля не дала ей закончить.
– В Центральную, – сказал я. Сказал первое, что пришло в голову, и понял, что это звучит фальшиво.
Уля прищурилась.
– В нашу? – уточнила она.
– В областную, – быстро сказала Рита. – Там онкологический центр… современное оборудование.
Уля молча прошла в дом. Разулась аккуратно, слишком уж аккуратно, обычно сбрасывала кроссовки как попало. Потом подошла к столу и положила на него дневник, открытый на странице с пятеркой по рисованию. Она всегда так делала, мол, посмотрите–ка, что сегодня получила.
– А почему раньше не увозили? – спросила Уля. – Я слышала, мама говорила, что ее не хотят брать.
Я сел как дед, придерживая поясницу, а Рита так и гремела тарелками у мойки.
– Потому что ждали очередь, – сказал я.
– На что очередь? – Уля не отставала.
– На химию, – сказала Рита, не оборачиваясь. – На капельницы. Там же все… сложно.
– А почему тогда она была дома? – Уля посмотрела на меня. – Если ей плохо, надо было сразу.
Я поймал себя на том, что начинаю злиться. Не на Улю, а на то, что она задает слишком много вопросов.
– Потому что так устроено! – вспылил я. – Не одна наша мама болеет, понимаешь? Вот и пришлось ждать.
– Чего злишься? – Уля подняла брови. – Тогда радоваться надо, что ее лечить взяли!
Рита наконец обернулась. Лицо у нее было усталое, почти серое.
– А мы и радуемся, – буркнул я.
– Что-то незаметно…
– Теперь надо по-другому, – сказала Рита. – Понимаешь? Там лекарства. Там аппаратуры много. И врачи, которые этим занимаются каждый день. Но радоваться пока что рано. Да и денек выдался тяжелый, Максим устал. Мама тебе привет передала. Сказала, чтоб ты не баловалась.
Уля покивала, но не так, как ребенок, которого на сто процентов убедили.
– А еще что сказала? – спросила она.
На душе как-то стало мерзко от таких разговоров, оттого что Рита включилась в мою же игру.
Рита быстро ответила:
– Сказала, чтоб ты не переживала. Чтоб училась. И чтоб ела нормально.
Уля посмотрела на Риту долго. Потом спросила совсем тихо:
– А почему вы не взяли меня?
Я открыл рот, но ничего не сказал. Рита присела перед Улей и взяла ее за руки.
– Потому что там тяжело, – сказала она. – Там запахи, люди, капельницы. Ты бы испугалась. А маме сейчас нельзя, чтобы ты плакала при ней.
Это было уже ближе к правде, поэтому звучало убедительнее.
Уля потерла нос.
– Она будет лысая? – спросила она.
– Может быть, – сказала Рита. – Но это не страшно. Волосы потом отрастут.
Уля кивнула, будто приняла решение.
– Тогда ладно, – сказала она. – Я ей рисунок сделаю. Передадите?
– Передадим, – ответил я.
Она ушла в комнату. Я слышал, как она там шуршит бумагой, как открывает пенал. Рита встала и закрыла кран. На кухне стало слишком тихо.
– Ты видел, как она смотрела? – спросила Рита.
– Видел.
– Она не поверила.
Я пожал плечами. Может, не на сто процентов, но все-таки. Она же ребенок, в конце концов. Главное, чтоб до сарая не добралась и меня там не застукала.
Рита посмотрела в сторону коридора, где была дверь в Улину комнату, и тихо сказала:
– Теперь ты видишь, какую дурость затеял?
Я хотел ответить резко, но не стал. Ругаться бессмысленно. Мы и так уже зашли слишком далеко, чтобы спорить о морали и прочих вещах. Да и если уж на то пошло, сообщи мы утром, так сейчас уже сидели по разным детдомам.
***
Глава 9. Старые знакомые
ГЛАВА 9. Старые знакомые
Ночью я не спал. Сначала лежал и слушал, как дом остывает, потом как снова нагревается. Ветер шевелил шторы, где-то вдалеке гавкала соседская собака, и каждый звук казался отдельным сигналом тревоги. Я ждал, что к утру все раскроется. Мне даже чудилось, что за забором остановилась машина, из нее вышли люди и о чем-то громко говорили – приехали к нам. Сердце у меня колотилось как бешеное и подспудно я надеялся, что может так оно и будет. Тогда хоть груз с плеч упадет.
Но люди, если они вообще приезжали, так к нам и не постучались.
А еще мне чудилось, что мама вздыхает в спальне. А еще кто-то стонал, и я пошел проверить…
Рита не стонала, но тоже не спала. Она лежала на боку, лицом к стене, и дышала слишком ровно, будто старалась не выдавать себя.
– Ты ж понимаешь, что это ненормально, – сказала Рита, наконец, не поворачиваясь, когда я заглянул в ее спальню.
– Понимаю.
– Ненормально держать… – она не договорила.
– Это все временно, – сказал я, присев на постель. Кажется, по третьему, а может, и по десятому разу повторяли одно и то же. – Пока отец не выйдет.
– Как я могла на это согласиться… – пробормотала Рита, натягивая одеяло на голову.
Я молчал. Слова лезли в горло, но я их проглатывал.
– Ты хоть проверил? – пробубнила она.
– Что?
– Температуру.
Я ответил честно:
– Да. Держит.
Она повернулась ко мне. В темноте я видел только белки глаз.
– И что теперь? – спросила она из-под одеяла.
– Теперь живем дальше. Как раньше.
Рита промолчала.
***
Я школу пошел ко второму уроку. Первым была география, но на ней редко отмечали присутствующих. Да даже если бы и отметили – пофиг.
Мне надо было уйти из дома хотя бы на несколько часов, иначе я бы с ума сошел. Заглянул в сарай, конечно же. Провел ладонью по запотевшему стеклу, будто кусочек зимы потрогал – не разморозилось, холодильник работал. Соседа не видал, собака его тоже молчала.
Обжшник был бывшим воякой. Он всегда казался мне странным человеком: как будто почти всего себя оставил там, где когда-то служил, а тут так, лишь пустая оболочка осталась.
Он подошел к доске, открыл ее – внутри была ниша, в которой хранились тряпки, мел, швабры и прочий хлам.
Петли скрипнули. Я увидел сверток внутри. Синюшнее лицо, фарфоровое, фиолетовые распухшие губы. Сверток зашуршал, перекатился и шлепнулся на пол.
У меня внутри что-то лопнуло. Я вскочил так резко, что стул отъехал назад с визгом.
– Закройте! – заорал я.
Класс замолчал.
Обжшник посмотрел на меня, потом наклонился и поднял «труп» с пола, оказавшийся плащ-палаткой и противогазом. Ремни спутались, ткань свалилась комом. Противогаз поблескивал глазами-стеклышками, а резина все еще напоминала мне мертвую кожу.
– Максим? – сказал обжшник, поднимая плащ-палатку. – У тебя все нормально?
– Т-так точно… не выспался просто, Вадим Алексеевич.
– Ладно. Видок у тебя так себе… про сели и оползни мне расскажешь?
Он свернул палатку легкими движениями, сунул сверток обратно в нишу и закрыл доску.
Я покачал головой. Меньше всего сейчас хотелось изображать будто я чего-то там помню из заданного на дом параграфа. Обжшник кинул взгляд в журнал и сказал:
– Пока ставлю точку. На следующем занятии расскажешь обе темы или точка превратится в двойку.
– Есть, – ответил я. Это уж так у него было заведено, по-армейски, по–военному. По классу прокатился смешок, урок покатился по сонным рельсам дальше.
Больше ничего не мерещилось, даже шутил там о чем-то и общался с одноклассниками. Правда, все равно мозг был как в тумане каком-то. Рите написал, она сказала, что у них какая-то там экскурсия с классом, а потом малую надо забрать с продленки.
Когда я шел домой, погруженный в свои думы, услышал вдруг:
– Э! Слышь, сюда подошел, быстро.
Я поднял голову и увидел кучку быдланов на углу. Подошел к ним, и когда один из них, рыжий, протянул мне руку, я ткнул его кулаком в живот. Он засмеялся и хлопнул меня по плечу.
– Мы думали, ты уж совсем поехал крышей, – воскликнул Рыжий. Он и другие пацаны покуривали на углу дома с закрытыми ставнями. Здесь жила какая-то полубезумная бабка и она частенько гоняла гопоту, ну а те возвращались снова и снова.
– Пока нет, – ответил я.
– И про пацанов забыл, – добавил Жбан. Весь он стал еще более квадратный, как будто килограмм пять накинул к уже имеющейся сотке.
– Да у меня ж мама… сами знаете.
– Знаем, – насупился Жбан. – Ну ты это… на вписку хоть приходи. На днях собираемся покуражиться.
– Может приду.
– Или ты это, сеструху там прешь?! – воскликнул Рыжий. Остальные пацаны заржали. Кулак сам полетел в лицо, брызнула кровь, дальше сразу несколько пар рук вцепилось в меня. Рыжий с кровящим носом сидел на заднице и верещал:
– А че я такого сказал?! Просто пошутил! Сука, реально поехавший!
– Если не заткнешься, я тебе реально нос сломаю, конч.
– Слышь, Макс, блин, ну ты чего? – Жбан вцепился в мои плечи пальцами-сардельками. – Ну ляпнул, не знаешь, что ли, придурка этого…
Жбан вглядывался мне в лицо с отеческой тревогой. На мгновение он до ужаса напомнил мне дядю Васю. Остальные пацаны растерянно переглядывались.
– Пусть за языком следит, – буркнул я. Рыжий продолжал корячиться на асфальте, бормоча ругательства. – Давайте, покеда.
Я пошел прочь. Самому как-то стыдно стало, но Рыжий сам виноват.
Сзади раздался громкий стук, а следом хохот. Я обернулся и увидел, как пацаны бросились врассыпную от матерящейся бабки, которая выскочила из калитки, размахивая метелкой.
