Текст книги "Сверхчеловек. Попытка не испугаться"
Автор книги: Павел Быков
Соавторы: Сергей Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
Но за этим следует третья волна. И здесь исчезает даже иллюзия «естественности».
Третий этап – это переход к принципиальному редактированию человека, где больше нет ограничений на то, какие гены считать допустимыми. Если первый и второй этапы держатся на предпосылке: «мы не выходим за пределы человеческого», то третий этот предел демонтирует. А что, если нужный ген – не человеческий? А что, если его нет в природе вообще?
На этом этапе возникает логика вставки, сборки, печати. Геном перестает быть объектом корректировки и становится объектом композиции. Человеческий геном – это теперь библиотека, но не единственная. Мы можем взять гены аксолотля, ответственные за регенерацию. Гены землекопа, устойчивого к гипоксии. Гены птиц, дающих иной диапазон зрения. Ген тихоходки для устойчивости к радиации. Или вовсе сгенерировать синтетический вариант, прошедший тестирование в моделях – от эмбриональных до виртуальных.
Сложные модели фенотипа, возможно, будут строиться не только на эмпирике, но и на основе квантово обоснованных симуляций. Геном будет «компилироваться» как код – с учетом зависимости между участками, с прогнозированием взаимодействий, с оптимизацией результата. Это не модификация. Это дизайн.
На этом уровне начинается не «улучшение человека», а выход из рамок его как вида. Речь идет не об усилении – а о смещении идентичности. Раньше редактирование стремилось «сделать лучше того, что есть». Теперь – «создать то, чего не было». Это уже не игра в Бога, это автоэволюция.
И именно здесь возникает глубочайший этический разрыв: прежняя аргументация (естественность, унаследованность, лечение) становится недействительной. Потому что больше нет природы как абсолютной границы. Граница теперь только в воображении, алгоритмах и желаниях.
Каждый из трех этапов прокладывает дорогу следующему. Первый дает этическую легитимность. Второй – статистическую и технологическую инфраструктуру. Третий – идеологию полного суверенитета над биологическим.
И всё это не альтернативы, а стадии. Скат, по которому мы движемся. Сначала медленно. Потом – быстрее. А потом уже невозможно остановиться.
Парадокс: самый глубокий сдвиг начинается там, где каждая стадия кажется разумной. Кто не хочет избавить ребенка от болезни? Кто не хочет дать ему лучшее? Кто не восхищается возможностью перешагнуть границы?
Но в этом и состоит главный вызов. Ведь раз мы всерьез вступили в эпоху биоинженерного проектирования человека, то никакого вопроса можно ли это делать уже не существует.
13. Сверхчеловек: попытка не испугаться
«Я уверен, что в течение этого столетия люди узнают, как модифицировать интеллект и инстинкты, такие как агрессия. Законы, вероятно, будут запрещать применять генную инженерию на людях. Но некоторые люди не смогут противостоять искушению улучшить свои характеристики, такие как память, устойчивость к болезням и продолжительность жизни. Как только появятся “суперлюди”, появятся и политические проблемы, связанные с “неулучшенными” людьми, неспособными к конкуренции. По-видимому, они вымрут или утратят значение. Их место займет раса людей, которые сами себя проектируют, всё дальше и дальше совершенствуясь», – поделился самым большим своим страхом знаменитый британский физик-теоретик Стивен Хокинг в своей последней, посмертной книге «Короткие ответы на большие вопросы».
Делая такой апокалиптический прогноз, Хокинг даже не представлял, насколько он ошибается. Не по сути (появление «суперлюдей») – здесь он оказался совершенно прав, а по скорости (в течение столетия), с которой начнут появляться «суперлюди». В течение столетия?! Вы, должно быть, пошутили, мистер Хокинг?
Его книга вышла 16 октября 2018 года, а уже 19 ноября в Китае объявили о появлении на свет девочек-близнецов (псевдонимы Лулу и Нана, родились они в октябре) – первых в мире детей, генетически отредактированных по клеткам зародышевой линии. Цель вмешательства – придать девочкам генетическую устойчивость против ВИЧ.
Ошибся Хокинг и в прогнозе о том, как будут вести себя люди. Первой реакцией на появление «дизайнерских» детей был шок. Хэ Цзянькуй, ученый, осуществивший вмешательство в геном, получил штраф и три года лишения свободы (фактически он провел их под домашним арестом и имел возможность продолжать работать по специальности). Но шок быстро прошел.
Китай, где был проведен первый эксперимент по генетическому улучшению человека с использованием технологии генного редактирования CRISPR/Cas9, де-факто начал либерализовать законодательство в этой сфере. Так, статья 1009 нового Гражданского кодекса КНР (вступил в силу 1 января 2021 года) предусматривает: «При ведении медицинской и научной деятельности, имеющей отношение к генам, эмбрионам человека и подобному, необходимо следовать нормам законов, административных правовых актов и актов государства». При формальном ужесточении (появление статьи) регулирование вопроса, по сути, переведено на уровень подзаконных актов. И речи нет ни о каком полном запрете, как можно было бы предположить, если бы перспектива повторения подобных экспериментов кого-то всерьез напугала.
Учитывая темпы развития технологии CRISPR/Cas9 (появление в 2013 году, первое редактирование человеческого эмбриона в 2015-м, рождение первых «дизайнерских» детей в 2018-м) и отсутствие каких-либо жестких международных мер по предотвращению вмешательства в геном человека, можно утверждать: реальные генетически «улучшенные» люди в экспериментальных целях будут созданы не когда-то – через пять, десять, двадцать лет. Нет, это происходит прямо сейчас.
В 2015 году по итогам первого Саммита по редактированию генома человека его оргкомитет выпустил декларацию с призывом сформировать международные институты, которые контролировали бы развитие этих технологий. Однако этого так и не произошло.
Более того, вскоре после скандала с появлением в Китае «дизайнерских» детей группа ведущих генетиков призвала ввести жесткий мораторий, например на пять лет, на любое клиническое использование технологии редактирования человеческих эмбрионов (запрет не касался бы чисто лабораторных исследований без подсаживания эмбрионов в матку). И за время моратория выработать нормы и регулирующие механизмы в этой сфере, а также создать глобальный координационный орган.
Однако идею моратория не поддержала специально созданная экспертная группа Всемирной организации здравоохранения.
ВОЗ приняла документ, который не предусматривал запрета, но ставил в приоритет контроль и прозрачность работ. Документ ВОЗ содержал три основных предложения: ввести единый реестр экспериментов по геномному редактированию; создать систему информирования, чтобы любой ученый или врач мог анонимно сообщить об известных ему подпольных лабораториях и незаконных опытах; усилить обмен информацией между разными странами и научными группами.
По сути, ВОЗ поддержала подход действовать исходя из предположения, что работы по клиническому использованию технологии генного редактирования нежелательны, попытки таких работ нужно стараться выявлять и предотвращать, но в принципе они могут вестись.
Важно зафиксировать, что ни генное редактирование растений, ни генное редактирование животных не являются главным вектором развития этой технологии. Центральный вектор – редактирование генома человека и на Западе это прекрасно понимают. Так, в феврале 2022 года Совет по патентам, судебным разбирательствам и апелляциям США (PTAB) вынес решение по спору между первооткрывателями системы CRISPR/Cas9 (на исследованиях «в пробирке») и теми, кто приспособил ее к редактированию генома в клетках эукариот, включая клетки человека. Теперь патент на использование этой технологии принадлежит Институту Броуда (аффилирован одновременно с MIT и Гарвардом), а вовсе не тем, кому в 2020 году вручили за CRISPR/Cas9 Нобелевскую премию. Но желающие, конечно, могут и дальше продолжать делать вид, что речь идет о чистой науке, а не о глубокой трансформации природы человека.
И понятно, почему у ВОЗ возобладал такой мягкий подход к контролю экспериментов по редактированию генома человека. Потенциал технологии, в том числе коммерческий, колоссален, а реальных политико-силовых рычагов для реализации такого запрета в глобальном масштабе не существует. Но что это означает на практике? На практике это означает: реальные генетически «улучшенные» люди в экспериментальных целях создаются уже сейчас.
Изменения не остановить
Человеческое общество развивается таким образом, что при достаточно большом числе людей, вовлеченных в исторический процесс, статистически обоснованные гипотезы становятся достоверными и заранее предопределенными. Достижение необходимого числа участников процесса является спусковым крючком для того, чтобы исторические события направились в заранее предопределенную сторону.
Вот как это работает. В ноябре 2015 года в медицинском журнале Nature Medicine была опубликована статья о том, что группа ученых из Лаборатории Галвестона воспроизвела «инфекционный полноразмерный рекомбинантный вирус SHC014». Создатели опасного вируса объявили, что «появление SARS-CoV ознаменовало новую эру в межвидовой передаче тяжелых респираторных заболеваний с глобализацией, ведущей к быстрому распространению по всему миру и огромным экономическим последствиям». В статье ученые отчитались о своих экспериментах с летучими мышами, результатом которых стало появление опасного для человека коронавируса.
Здесь важно не то, что в одной из биолабораторий ученые по факту создали биооружие. Это достаточно банальное событие. Важно то, что инструментарий таких исследований и экспериментов при современном уровне технологий уже стал доступен многим университетским лабораториям, с открытым доступом студентам и аспирантам при значительно менее жестких требованиях к биобезопасности. Дальше появление искусственного вируса в человеческой популяции становится исторически предопределенным. И уже не так важно, убежит ли вирус из военной лаборатории или будет создан и выпущен сознательно аспирантом-биотеррористом.
В этой логике пандемия COVID-19 – это не случайное событие, а лишь одна из поворотных точек, в которой происходит резкое качественное изменение состояния системы мировой биобезопасности. Еще одно – случайное, но детерминированное – событие, которое ведет к изменению направления эволюционного процесса.
Так же и с появлением «суперлюдей». С созданием доступной технологии генного редактирования (стоимость лучших серийных секвенаторов не превышает миллиона долларов) начало использования этой технологии для «улучшения» людей – это уже не вопрос выбора. Это вопрос времени.
Представьте, как глобальный рынок родильных услуг будет реагировать на появление опции полного секвенирования генома будущего ребенка (такая технология уже существует через секвенирование клеток плода, попадающих в кровь матери) и избавления от наследственных заболеваний, а в дальнейшем и тех или иных опций создания «дизайнерских» детей с улучшенным иммунитетом и повышенным потенциалом IQ, например.
Остановить этот процесс формирования глобального рынка услуг генного редактирования человека будет невозможно. В разных странах уже существуют очень разные режимы допустимого при проведении экспериментов по генному редактированию – то, что строго запрещено в США, ЕС и России, свободно можно делать в Мексике и Китае.
С другой стороны, уже десятки стран целенаправленно усиливают свои позиции на рынке медицинского туризма. Согласно The Medical Tourism Index (2020‒2021), в первую десятку стран входят Канада, Сингапур, Япония, Испания, Великобритания, Дубай, Коста-Рика, Израиль, Абу-Даби и Индия (Аргентина на 20-м, Россия – на 41-м месте). И по мере появления отработанных методик коррекции генома человека они будут появляться в списке услуг тех или иных стран. Как в случае с косметической хирургией: сначала по клиническим показаниям, затем просто по желанию клиента.
Показательно наличие в верхушке рейтинга Великобритании – страны, одной из первых разрешившей эксперименты по генному редактированию человека. Еще летом 2018 года Британский совет по биоэтике признал генетическую модификацию младенцев в принципе приемлемой, сделав оговорку, что она «может быть этически приемлемой, только если будет проводиться в соответствии с принципами социальной справедливости и солидарности». А на парламентских слушаниях в Великобритании представители научного сообщества заявили, что в случае либерализации законодательства по редактированию человеческого генома в течение двадцати лет подобные услуги могут стать не то что значительной, но даже первой статьей дохода государства.
После выхода из ЕС Великобритания начала проводить более агрессивную политику в сфере генных технологий. Так, в декабре 2022 года было объявлено о плане поэтапно ввести полногеномное секвенирование всех новорожденных. Так, в Британии программа скрининга новорожденных охватывает 97,4% младенцев, благодаря ей выявляется до 1207 случаев редких заболеваний ежегодно. Без раннего вмешательства эти болезни превращают человека в инвалида, требующего пожизненного ухода.
Что это будет означать на практике? Взрывной рост внимания к генетике!
Сегодня в мире не так много детей без генетических отклонений (уже сейчас врачи диагностируют редкие генетические патологии у каждого сотого новорожденного). Расширение области и глубины исследования приведет к лавинообразному росту поставленных диагнозов (как это происходит, мы хорошо видели на примере тестирования на ковид). Введение общенационального секвенирования младенцев – это, по сути, не что иное, как создание массового спроса на методики генной профилактики и коррекции наследственных заболеваний.
Другой пример из британской практики. В 2022 году был выдвинут законопроект об освобождении сельскохозяйственных культур от ограничительных правил в сфере генного редактирования. «Введение законопроекта о точной селекции посылает четкий сигнал: Великобритания настроена на более инновационную траекторию за пределами ЕС», – заявила по этому поводу исполнительный директор Британского общества селекционеров растений (BSPB) Саманта Брук. По мысли авторов, законопроект о генетических технологиях сделает контроль в сфере селекции более научно обоснованным и согласует правила Великобритании с другими ведущими странами, такими как Австралия, Япония и Канада. Британское правительство также рассчитывает, что новый закон укрепит стремление Великобритании стать мировой научной сверхдержавой к 2030 году.
Не менее красноречив и пример другого лидера – Китая. В 2020 году Пекин запретил экспорт обезьян, используемых в лабораторных экспериментах. Это привело к нехватке обезьян в США, основным поставщиком которых был как раз Китай. Впрочем, несмотря на запрет, в самом Китае тоже не хватает лабораторных обезьян. В результате цена на них выросла с двух до десяти тысяч долларов, и в ближайшее время аналитики прогнозируют их подорожание до 30‒35 тысяч долларов за штуку.
Рост спроса вызван тем, что после скандала с генно-модифицированными близнецами контроль за экспериментами с человеческими эмбрионами ужесточился. Исследователи переключились на работу с обезьянами, которым пересаживают конкретные гены из человеческого генома и следят за тем, как они влияют на здоровье и поведение обезьян. Это во-первых. И во-вторых, цикл работы с обезьянами не ограничивается несколькими неделями жизни эмбриона. Например, уже успешно прошли эксперименты по передаче добавленного второго гена MECP2 от одного поколения трансгенных макак-крабоедов другому. С удвоением гена MECP2 предположительно связывают развитие аутизма – эксперимент с обезьянами подтвердил эту гипотезу.
Шквал экспериментов по пересадке человеческих генов обезьянам (а подобные эксперименты успешно ведутся также в Японии и Германии) однозначно указывает, что главная цель генетического бума в Китае – отработка технологий для генного редактирования людей. Массовое использование таких методик для лечения людей от наследственных заболеваний – вопрос, по сути, уже решенный.
От массового лечения до внесения желаемых изменений в «характеристики» будущего ребенка расстояние даже не один шаг – полшага.
Всё происходит прямо сейчас
Впрочем, куда более вероятно, что эксперименты по генному редактированию человека с целью «улучшения характеристик» уже сегодня имеют куда более широкий характер, и не только в Китае. Слишком велики ставки, и слишком низок порог входа для проведения подобных экспериментов и продвижения непроверенных практик.
Пример. В последние годы (особенно с 2022‒2023-го) в Камбодже и в ряде других стран Юго-Восточной Азии (Лаос, Мьянма), активно работали клиники, предлагавшие неутвержденные и потенциально опасные «терапии» стволовыми клетками. Эти клиники в основном ориентировались на иностранных пациентов (особенно из Китая, Австралии, США), страдающих от различных заболеваний, обещая чудесное исцеление за большие деньги.
Была серия скандалов, Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) неоднократно выражала серьезную озабоченность этой ситуацией. Она выпускала предупреждения и заявления, призывая: усилить регулирование и надзор за медицинской деятельностью, особенно в сфере клеточной терапии и медицинского туризма. В ответ в 2023 и 2024 годах были проведены рейды и закрыты десятки незаконных клиник, особенно в городах, популярных среди медицинских туристов.
В серой зоне оказываются также многие страны Латинской и особенно Центральной Америки, которые специализировались на предоставлении офшорных услуг. Оказавшись между двух огней – резки ужесточением борьбы с черными и серыми финансовыми схемами и бурным развитием криптовалют, они остались «без бизнеса». При этом их главное «конкурентное преимущество» остается тем же – готовность предоставлять полулегальные юридические режимы.
Например, в Гондурасе, на острове Роатан, действует частный город Проспера – экспериментальная зона со специальным правовым режимом, созданная в рамках государственной программы Zones for Employment and Economic Development (ZEDE). Формально это часть территории страны, но со своими законами, налогами и системой управления. Проспера позиционируется как «город будущего» – площадка для тестирования новых форм экономики, медицины и технологий, включая генную терапию.
В частности, здесь проходят клинические испытания препарата, активирующего теломеразу – фермент, связанный с замедлением клеточного старения. Испытания находятся на третьей стадии и официально курируются врачами, однако их уникальность в другом: участие в них платное. Добровольцы могут в буквальном смысле купить доступ к эксперименту, чтобы опробовать технологию на себе. Это пример новой модели – коммерциализации клинических испытаний, когда граница между пациентом, инвестором и подопытным стирается, а медицинские инновации становятся рыночным продуктом, доступным тем, кто готов платить за шанс продлить жизнь.
Феномен Просперы показывает не только смелость предпринимателей, но и глубину человеческого желания жить дольше. Стремление к продлению молодости оказывается сильнее страха – настолько, что люди добровольно становятся участниками экспериментов, платя за возможность стать подопытными. Если сегодня люди готовы платить за шанс испытать препарат с непредсказуемыми последствиями, то можно представить, какой спрос возникнет, когда технологии омоложения станут отработанными и безопасными. Тогда продление жизни перестанет быть экспериментом и превратится в индустрию – возможно, самую прибыльную в истории человечества.
Еще одна иллюстрация. Сегодня в Индии развернута масштабная отрасль суррогатного материнства. Оно было узаконено в Индии в 2002 году и с того момента принесло клиникам более двух миллиардов долларов выручки, а число детей, выношенных только за последний год, уже перешло порог в 40 тысяч. В некоторых клиниках одновременно проживает более 600 рожениц. Такие клиники было бы уместнее именовать фабриками по рождению детей.
Представьте: договор с клиникой можно подписать удаленно, а оплату совершить онлайн с анонимного аккаунта. По многократно отработанной технологии эмбрионы (отредактированные в подпольной лаборатории) подвергают сверхбыстрой криоконсервации. Затем самолетом они доставляются в специальном контейнере в ожидающую биоматериал клинику. Далее уже родившегося ребенка через систему отказов в усыновлении размещают в подходящую приемную семью для последующего мониторинга его развития. В итоге стоимость всей схемы на одного отредактированного новорожденного будет лишь раза в два превышать стоимость одной лабораторной обезьяны.
Нереально? Реальность такова, что даже такие обязывающие соглашения, как Конвенция о запрещении биологического и токсинного оружия, имеют слабый сдерживающий эффект. Так, сегодня по всему миру развернута сеть более чем из 200 биолабораторий Пентагона (из них не менее 15 – на Украине), деятельность которых практически никак не контролируется. Уже в марте 2022 года, практически сразу после начала СВО, замгоссекретаря США Виктория Нуланд, выступая на слушаниях в комитете по иностранным делам сената, выразила обеспокоенность, что российские войска могут попытаться взять под контроль американские военные биолаборатории. Даже в самих США это заявление вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Ведь до этого Вашингтон официально отрицал наличие таких лабораторий на территории Украины, называя все сообщения об этом российской пропагандой.
В ноябре 2022 года США проголосовали против резолюции Совбеза ООН по расследованию деятельности американских биолабораторий на Украине, по сути в нарушение положений Конвенции о биооружии, обязывающей страны сотрудничать в расследовании случаев нарушения Конвенции. Хотя в сентябре на совещании участников Конвенции под давлением доказательств американская сторона была вынуждена признать, что в лабораториях Пентагона проводили опыты над военнослужащими, бедными и психически больными украинцами.
И это речь идет о сфере, которая, по идее, жестко регулируется международным соглашением. Что в таком случае говорить об области, в которой вообще не существует никаких международно обязывающих договоров и тем более механизмов принуждения к выполнению запретов?
Поле свободно
Когда осенью 2018 года мы начинали работать над первой своей статьей о генном редактировании (см. «Нас накрывает генетический шторм», «Эксперт» № 4 за 2019 год), мы предполагали, что первые генетически отредактированные дети появятся через три‒пять лет. Однако уже в процессе работы над статьей, задолго до того, как мы ее закончили, в Китае произошел скандал вокруг рождения близнецов Хэ Цзянькуя. И это при том, что сама технология редактирования генома у млекопитающих появилась в 2013 году.
Поэтому сегодня мы исходим из того, что если мы видим потенциальную возможность существенно ускорить исследования по генному «улучшению» человека, то, скорее всего, она уже кем-то реализована. А, например, та же гипотетическая индийская схема вообще вполне может использоваться уже много лет.
В мире, где даже жесткие международные договоры вроде Конвенции о запрещении биологического оружия системно игнорируются, рассчитывать на наличие этических барьеров в такой куда более амбивалентной и соблазнительной сфере, как генное редактирование человека, – иллюзия. Порог вхождения снижается, технологии дешевеют, моральные дебаты вырождаются в ритуалы. И каждый, кто может получить преимущество, будет к этому стремиться. Ибо в конкурентном пространстве между государствами, корпорациями и закрытыми сетевыми структурами преимущество – это не привилегия, а условие выживания.
Как только мир признает, пусть даже негласно, право на редактируемость человека, откроется новая политическая и онтологическая реальность. Это уже не просто биотехнологический переход, это создание новой инфраструктуры власти – над телом, сознанием, наследственностью и самой судьбой. В этой парадигме запрет не может быть универсальным, а контроль – абсолютным. Отныне правила устанавливают не этические комитеты, а те, кто успел быстрее и оказался технологически компетентнее.
Ситуация усугубляется тем, что государственные и межгосударственные институты теряют статус верховных арбитров. Они больше не способны не только запретить, но и обеспечить справедливое распределение доступа к тем или иным технологиям. Это не перегиб, а реальность: если даже ООН, ВОЗ и ЕС не могут выработать общую стратегию по лабораториям и вирусам, то ждать глобального согласия по человеку – наивно. Вслед за рынком криптовалют, цифровых наций, биоэкспериментов мы наблюдаем рождение инфраструктур парасуверенитета, в которых генный код человека становится объектом негласных частных соглашений.
Возникает, таким образом, ситуация принципиальной асимметрии: одни общества, руководствуясь принципами осторожности и биоконсерватизма, будут тормозить внедрение генных практик. Другие – наращивать темпы, прикрываясь гуманизмом, рыночной целесообразностью или просто молчанием. И с каждым годом будет усиливаться разрыв между теми, кто согласился на участие в новой онтологической гонке, и теми, кто остался в стороне. Причем разрыв этот будет не только биологическим – он станет культурным, экономическим, военным и антропологическим.
Можно ли представить себе, что государства, не желающие принимать участие в процессе, останутся нетронутыми? Вряд ли.
Даже если внутри таких стран генная модификация будет запрещена, ничто не помешает их гражданам воспользоваться услугами клиник за рубежом. И если сначала это будет доступно только элитам, то со временем, как и в случае с ЭКО, лазерной коррекцией зрения или суррогатным материнством, такие услуги станут массовыми.
Более того, государства, отказывающиеся включиться в игру, рискуют остаться не просто позади, но и стать донорами: человеческий материал, клинические данные, медицинские базы – всё это становится экспортным ресурсом в глобальной генетической экономике.
Те, кто опасается последствий генной инженерии, будут удивлены: запрет – это не форма сдерживания, а сигнал другим, более решительным игрокам, что поле свободно.
Запретительные режимы не остановят развитие, но лишь сделают его более закрытым, теневым и в конечном счете менее контролируемым. В условиях отсутствия глобального механизма верификации и принуждения любые заявления о моратории или регулировании обречены на неэффективность.
Следует также учитывать, что в современном мире государства не единственные субъекты силы. Частные корпорации, биотехнологические стартапы, научные консорциумы, а нередко и просто хорошо организованные сообщества ученых и специалистов – всё это новые властные формы. И эти структуры уже сегодня участвуют в процессе генного редактирования, опираясь не на законы, а на технологическую возможность.
В условиях фрагментированного глобального ландшафта возникает новый тип политической практики – генная политика, где статус гражданина всё в большей степени будет определяться не только документами, но и характеристиками его генома. Там, где невозможно ввести паспорт, появляется генетический профиль. А там, где нет института гражданства, появляется классификация по «уровню риска», «интеллектуальному потенциалу», «предрасположенности к агрессии» или другим параметрам, удобным для контроля и сегрегации.
Это не антиутопия – это уже наблюдаемый тренд. Коммерческие биобанки собирают миллионы образцов ДНК, национальные базы генетических данных растут с каждым месяцем, крупные ИТ-компании инвестируют в биотехнологии, создавая интерфейс между данными и телом. За фасадом заботы о здоровье выстраивается контур возможного будущего, где предрасположенности будут трактоваться как реальность, а «оптимизация» – как благо. Тем самым исчезает само различие между лечением и модификацией.
Происходит ползучая политическая реабилитация идеи селекции. Там, где мы привыкли видеть эволюцию как медленный, случайный и многофакторный процесс, на ее место приходит инженерия – прямая, техническая и точечная.
Как только государство, или корпорация, или группа людей получают возможность выбирать, какими быть следующим поколениям, исчезает фундаментальное условие человеческого равенства: случайность рождения.
В условиях, когда эта возможность не только реальна, но и коммерчески привлекательна, нельзя избежать следующего шага: целенаправленного проектирования социально и политически более «удобных» людей.
Это уже не улучшение по медицинским показаниям, не борьба с болезнями – это редактирование «поведения», «психотипа», «социальной адаптируемости».
И здесь всплывает самый неприятный вопрос: если государство может отказаться от соблюдения международных норм в области биоэтики, то что мешает ему воспользоваться этим же подходом в более мрачных целях – например, создания популяции лояльных граждан?
В этом смысле каждый новый виток генной инженерии – это не просто биотехнологический прогресс. Это изменение архитектуры доверия между людьми и институтами, между государством и телом, между родителями и детьми. И, возможно, самый важный вопрос здесь не в том, как отредактировать геном, а кто будет решать, что считать улучшением.
Сегодня мы уже вступили в фазу, где больше нельзя говорить «это невозможно» или «это когда-нибудь потом». Будущее человека больше не результат исторического становления. Оно проектируется, и часто без спроса. Поэтому рассуждение о «суперлюдях» не футурология, а осторожная политическая философия настоящего.
И если мы не сможем договориться сейчас, то договариваться уже будет не с кем. Только с новой формой человеческого. Или с тем, что придет ему на смену.
Эра биополитического наступления
Если XX век был веком ядерного сдерживания, то XXI становится веком биополитического наступления.
После холодной войны однополярный мир некоторое время балансировал на хрупком консенсусе по поводу базовых норм: недопущение геноцидов, соблюдение суверенитетов, контроль над технологиями двойного назначения. Но этот мир распадается. Причем не только в привычных военных или экономических измерениях – он рушится в самой тканевой структуре человечества, там, где границы проходят не между странами, а между телами, между типами тел, между возможными телами.
Генная инженерия в таком мире – это не просто технологическая революция. Это новая форма суверенитета. Власть больше не ограничивается контролем над территорией или информацией – она проникает в код, из которого построен человек. И именно в этом смысле можно говорить о том, что генная революция может стать политической практикой постсуверенного мира.
