Текст книги "Смерш – 1943 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Дорога от Свободы до Золотухино выглядела, как настоящий аттракцион. Гонка на выживание. Не мое, слава богу, но тем не менее.

В голове красной лампочкой пульсировала одна и та же мысль – довезу, суку! Чего бы это не стоило. Чертов Лесник – единственная зацепка, чтоб найти Крестовского.

Главной проблемой было то, что «Виллис» не рассчитан на транспортировку умирающих людей с дыркой в груди. Это – факт. Он несся вперед на хорошей скорости, настойчиво пробирался через грязь, но для диверсанта поездка проходила под лозунгом:«Ухитрись не сдохнуть».

В идеале его нужно было везти полусидя, чтобы диафрагма опустилась вниз и здоровое легкое легче расправлялось. Однако на задней лавке «Виллиса» места – кот наплакал. Особо не развернёшься.

– Тише! Тише ты, лейтенант! – орал Карась, когда машина на скорости влетал в очередную выбоину. – Угробишь гниду. После стольких стараний.

На этот раз за руль сел я. Чтоб по приезду сразу выскочить из джипа и найти Скворцову.

Мишка сначала возмутился. Он сам хотел явиться пред светлые очи доктора. Судя по туманной пелене, которая появлялась в его глазах каждый раз, когда звучало имя Синеглазки, Карась даже нарисовал в своей башке сцену их встречи.

Скворцова – идет по коридору. Он – бежит к ней навстречу. Хватает за руки. Потом наверное, следует какой-то очередной нелепый комплимент. Не знаю. Затрудняюсь определить границы фантазии Карасёва.

Я его романтический пыл быстро остудил:

– Елену Сергеевну еще надо уговорить. Не в том плане, что она откажется помогать диверсанту. Не откажется. Врач всё-таки. Но есть нюанс – секретность. А ты со своей влюбленностью не сможешь привести разумные доводы. Начнешь опять ей про раненое сердце заливать.

– Какая влюблённость⁈ Влюблённость. Скажешь тоже! – возмутился старлей. Типа ничего такого нет. Вышло у него на «троечку». – Просто ты лучше знаешь, как придерживать этот клапан. Поэтому и говорю, давай руль мне.

– Ага. Конечно-конечно… – усмехнулся я, – Дуй назад. Клади его голову на себя. Да… Вот так. И контролируй состояние.

На самом деле, если уж совсем честно, мне сильно не понравилась мысль, что Карасев будет перед Синеглазкой своим павлиньим хвостом трясти. Ощущение подозрительно было похоже на ревность. Я его быстренько задушил. На корню. Этого еще не хватало.

В общем-то, управлять «Виллисом» действительно оказалось не сложно. Наличие раненого с пробитым легким – это была единственная проблема.

– Как там клапан⁈ – спрашивал я каждые пять минут, оглядываясь через плечо.

Моя кустарная конструкция из оболочки ИПП и бинтов держалась на честном слове. Прорезиненная ткань – скользкая. Кожа – мокрая от пота и крови. Из-за дикой тряски бинт мог ослабнуть, сместиться на пару сантиметров. Тогда воздух снова начнет со свистом засасываться в плевральную полость. И всё. Конец.

– Да слежу я! – огрызался недовольный старлей, прижимая ладонью повязку к груди раненого. – Рука уже отсохла, не чувствую ни черта!

Вот так и мчались. На всех парах.

– Слышь, Соколов… – Спросил Карась, когда до Золотухино оставалось километров пять, – А если он того… сдохнет? Прямо здесь? Гляди, как хрипит. И у него пена идет, если что. Изо рта.

– Гемоторакс, – сквозь зубы процедил я, крепче сжимая тонкий руль.

– Чего? – не понял Мишка.– Что ж ты вечно заумные слова говоришь. Так и хочется тебе в рожу дать.

– Кровь внутри копится, – пояснил я, не оборачиваясь. – Нож задел сосуд. Мой клапан спасает от воздуха, но не от внутреннего кровотечения. Легкое сейчас тонет в крови. У нас ограниченно время – от силы полчаса. Прежде чем превысится критический объем.

– Жми тогда! – заорал Карась. – Жми, лейтенант! Хорош языком молоть!

Я вдавил педаль газа в пол. Мотор взвыл, и «Виллис» рванул вперед, обгоняя длинную колонну грузовиков с боеприпасами.

Водители пыльных «полуторок» шарахались от нас в сторону. Крутили пальцем у виска и посыли вслед отборные проклятия.

Особо раздражённым, которые за наглые манёвры пытались прижать нашу машину к обочине, Карась с озверевшим лицом орал кодовое слово:«СМЕРШ». Дорога освобождалась мгновенно.

В моей голове, помимо переживаний за чертова Лесника, крутилась еще одна мысль, холодная и липкая.

Крыса не просто в штабе. Она в управлении СМЕРШ. Вероятность – девяносто девять процентов из ста. Я, в отличие от Карасева, смотрю на ситуацию объективно. Без эмоций.

А что если это вообще не крыса? Что если это и есть Крестовский? Сидит, например, в Котове и ухохатывается над нами. Или в Назарове. Это же вообще трындец.

Наконец, впереди показались окраины Золотухино.

Мы на всех парах подлетели к Полевому Эвакуационному пункту. Я загнал «Виллис» прямо во двор, резко затормозил у стены. В горячах едва не сбил поленницу дров.

– Приехали, – выдохнул, заглушив мотор. Руки дрожали от напряжения.

– Живой вроде, наш диверсант, – доложился Карась,– Но дышит хреново. Ток хрипит все время. И выглядит погано.

– Понял. Жди. Я за Скворцовой. Никого к машине не подпускай. Всех без разбора посылай матом, говори, что тифозного привезли. Понял?

– Понял. Ты давай быстрее. Вдруг помрет.

– Не помрет. Не имеет права. Я его и на том свете, гниду, достану.

Одним прыжком выскочил из машины. Сделал шаг. Остановился.

Очень не вовремя снова загудело в голове. Наверное, от напряжения и бешеной гонки. Сделал глубокий вдох. Тряхнул башкой, прогоняя настойчивый гул, и рванул к главному входу в госпиталь.

В Эвакуационном пункте ничего за это время не изменилось. Стоны, крики, громкие команды медперсонала.

Я двинулся вперед, лавируя между носилками и людьми. Высматривал знакомый силуэт. Попутно спрашивал медсестер, которые попадались по дороге. Интересовался, как найти доктора Скворцову.

В итоге, благодаря подсказке персонала, обнаружил ее в бывшем классе химии, оборудованным под одну из перевязочных.

На столе, свесив ноги, сидел молодой боец. Елена Сергеевна обрабатывала ему рану. Стояла спиной к двери и моего появления не видела. Рядом суетилась незнакомая медсестра.

Сегодня на Синеглазке был халат, уже привычно заляпанный бурыми пятнами. Волосы накрыты специальной шапочкой. Непослушные пряди снова упорно выбивались из под головного убора.

– Елена Сергеевна! – окликнул я.

Она вздрогнула. Что-то сказала тихо себе под нос. По-моему, это было нецензурное выражение. Еще и материться. Не женщина – мечта!

– Какого черта вы тут… – начала Скворцова, оборачиваясь.

Наверное, приняла меня за наглеца, который посмел сунуться в перевязочную без спроса.

Увидела мою физиономию, грязную, в крови. Замерла. Окинула взглядом с ног до головы. Узнала.

– Соколов? – голос её был сухим, официальным, но в глубине промелькнула скрытая тревога. – Что случилось? Вы… Вы ранены? Или состояние ухудшилось?

Синеглазка шагнула ко мне. Это было инстинктивное движение, необдуманное. Как и тревога во взгляде. Стало подозрительно приятно.

Волнуется. Переживает.

– Елена Сергеевна, – я подошел ближе, понизил голос. – Нужна ваша помощь. Срочно. Не мне. Это очень важно.

– Не сомневаюсь, – еле заметно усмехнулась Скворцова, – У вас всё важно. Всегда. Это у остальных – так, ерунда. Заживёт. Что там?

– Раненный, – коротко ответил я, – Лёгкое пробито.

Доктор мгновенно подобралась. Весь ее скептицизм слетел, как шелуха.

– Где?

– В машине. Но имеется нюанс. Это… секретный пациент. Никто не должен его видеть. Вообще никто.

Скворцова посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Есть ощущение, ей хотелось многое сказать по поводу СМЕРШа вообще и меня в частности. Но вслух произнесла только короткое:

– Ведите.

Повернулась к медсестре.

– Закончи сама. Осталось повязку наложить.

Мы вышли во двор. Карась, увидев Скворцову, моментально вскинулся, расправил плечи и попытался придать себе максимально бравый вид. Сделать это в обнимку с полутрупом было не так-то легко. Но он очень старался.

Доктор подошла к машине. Заглянула внутрь. Застыла.

Естественно, она узнала диверсанта. Трудно не узнать человека, которого оперировала меньше суток назад.

Елена Сергеевна медленно, очень медленно повернулась, посмотрела на меня. В её взгляде было столько холода и с трудом сдерживаемого гнева, что я на всякий случай сделал маленький шажок назад.

Черт его знает. Она – врач. Хирург. Ей наверняка известно, как грохнуть человека подручными средствами, без оружия.

– Вы что, издеваетесь, товарищ лейтенант? – тихо спросила она. – У вас такое развлечение – калечить одного и того же диверсанта? То стреляете, то режете. Используете как манекен для тренировок? Я вам кто – ремонтная мастерская?

– Это не мы! – искренне возмутился Карась,– Елена Сергеевна, честное слово! Мы его спасли! Клапан вон соорудили.

Скворцова перевела взгляд на грудь раненого. Изучающе уставилась на окровавленную, разорванную гимнастерку и мою уродливую конструкцию из куска резины и грязных бинтов.

Наклонилась, прислушалась.

Вдох – резина прилипает. Выдох – пузырь воздуха выходит с хлюпаньем.

– Все верно… – пробормотала она с неподдельным удивлением. – Самая первая помощь при таком ранении. Кто сделал?

– Лейтенант, – с легкой досадой ответил Карась. – Он у нас такой умный, что прибить иной раз хочется.

Судя по физиономии старлея, он бы очень хотел сейчас гордо объявить себя главным спасителем раненого. Чтоб произвести впечатление на Синеглазку.

– Угу, – Буркнул я и сразу добавил во избежание вопросов, – В журнале прочитал. Теперь-то вы можете заняться раненым?

– В журнале… – Скворцова усмехнулась, – Врачей этому на специальных курсах учат, а вы, говорите – в журнале…Ладно. Обсудим позже. Ему нужна срочная операция. Сейчас, санитаров позову, чтоб забрали.

Она развернулась, собираясь окликнуть одного из парней, которые курили у входа. Я успел перехватить её руку выше локтя.

– Не надо санитаров! – говорил тихо, спокойно, чтоб не нервировать доктора. – Елена Сергеевна, я же предупредил – секретно. Никаких лишних глаз. Этот человек… Он очень важен. Сейчас ему угрожает опасность. Если люди, которые хотели его убить, узнают, что он жив…

Я не закончил свою мысль, но это и не требовалось. Скворцова прекрасно поняла, о чем идет речь. Правда, легче от этого не стало.

– Соколов, вы оглянитесь! – Она развела руки в стороны и покрутилась на месте, – Это ПЭП. Где я вам найду стерильную операционную без свидетелей? Здесь конвеер. Понимаете? Мы по несколько человек одновременно оперируем.

– Найдите. Пожалуйста, – я посмотрел ей в глаза с надеждой. Очень постарался, чтоб она эту надежду увидела, прониклась ею, – Хоть кладовку. Хоть изолятор.

– Лейтенант… – Елена Сергеевна снова покачала головой, – Вы просите невозможного.

– Я прошу спасти жизнь. И не только его. Многих. Информация, которой владеет этот человек…

– Да, да, да! – Скворцова перебила меня, раздражённо махнув рукой. – Уже слышала. Информация важная. Диверсант важный. Так… Ладно. Изолятор для инфекционных. В дальнем крыле. Там сейчас пусто, тифников увезли. Но в нем нет условий. Главное – света нет нужного.

– Мы создадим условия. Свет будет. – Вскинулся я, не веря нашей с Карасём удаче.

По какому-то неимоверному стечению обстоятельств в машине лежали два немецких трофейных фонаря. Мишка их еще несколько раз пнул, когда усаживал Лесника.

Но главное – Скворцова согласилась сделать все тихо.

Да, может моя паранойя слишком настойчива и я надумываю угрозу. Может, тот высокий тип, который ткнул Лесника ножичком под ребро, уже отчитался, что диверсант мертв. Понятия не имею. Но рисковать не хочу.

– Карась, там сзади фонари. Помнишь? Бери их, – велел я Мишке.

– Есть! – обрадовался старлей. Наконец, он получил возможность показать Синеглазке свою полезность.

– Носилки нужны, – деловито сказала Скворцова, мгновенно переключаясь в рабочий режим. – На руках вы его растрясете, клапан съедет.

– Я добуду, – кивнул Карась. Глянул на меня, – Сначала носилки, а потом фонари. Добро?

Мишка осторожно приподнял Лесника, усадил его, выпрыгнул из машины и коршуном метнулся к группе санитаров, которые курили у входа.

Сходу подскочил к самому здоровому. Специально его выбрал. Чтоб добыча носилок выглядела как можно солиднее.

Санитар что-то лениво ответил, небрежно отмахнулся. Карась наклонился к нему, продолжая говорить. Рука старлея демонстративно переместилась на кобуру.

Санитар резко напрягся. Нервно дёрнул кадыком. Судя по всему, беседа перестала быть вежливой.

Через секунду здоровяк уже сам, с подобострастной улыбкой, вручал старлею носилки. Еще и протер их на всякий случай.

– Добыл! – довольный Карась вернулся с трофеем. – Сказал, что для генеральского порученца. А то будут разговоры всякие.

– Молодец, – Кивнул я Мишке, – Грузим. Осторожно!

Мы аккуратно переложили хрипящего Виноградова на брезент.

– Несите к черному входу. Не к тому, через который в прошлый раз заходили. Там людей много. С другого торца здания – еще один запасной. Им почти не пользуемся, потому что рядом палаты для инфекционных, – скомандовала Елена Сергеевна, оглядываясь по сторонам. – Я пойду за инструментами. Встречаемся там через три минуты.

Как только доктор скрылась за дверью, Карась подхватил носилки с одной стороны, я – с другой, и мы дружно двинули к черному входу.

– Тяжелый, гад, – бубнил Мишка, пока, огибая здание школы, тащили Лесника. – Отожрался, падла, на казённых харчах. Нет, ну что за жизнь… Что за жизнь, спрашиваю? Носимся с этой сволочью, как с писаной торбой.

К счастью, возле нужного нам входа народу не было. Никого. Мы тихонько затащили носилки внутрь. Коридор тоже оказался пуст. Персонал действительно старался лишний раз сюда не ходить.

Скворцова уже ждала у двери с табличкой «Изолятор №2. Вход воспрещен». Она успела надеть сверху халата прорезиненный фартук. В руках держала металлический бикс с инструментами и бутыли с растворами.

– Сюда, – Елена Сергеевна ногой толкнула дверь.

Изолятор представлял собой унылую комнату с тоскливыми синими стенами и запахом хлорки, которая, казалось, въелась в кирпичи.

Окна были закрашены белой краской до середины. В углу сиротливо стояла железная панцирная койка с провисшей до пола сеткой. В другой стороне – самодельный стол, обтянутый клеенкой. Здоровый, грубый.

Чуть дальше – тумбочка. На тумбочке – таз с неизвестным содержимым. Рядом – умывальник. Классический, с «пипкой».

Карась, пыхтя, двинулся прямиком к кровати. Он шел первым.

– Стоять! – резко скомандовала Скворцова. – Куда вы его тащите, товарищ старший лейтенант? В постель?

– Ну да… – растерялся Мишка, замерев на месте. – А куда?

– Мне его оперировать надо, а не спать укладывать! Сетка мягкая, провалится. Как я буду разрез делать на пружинах? И высота… Мне что, на колени перед ним вставать?

Елена Сергеевна нахмурилась, посмотрела на Мишку с откровенным раздражением. Потом кивнула в противоположную сторону.

– Вон туда. На стол. Ставьте носилки прямо сверху. Только осторожно, не уроните. И не трясите его. Карасёв! Не трясите, говорю. Что вы мечетесь?

– Я не мечусь, – обиженно буркнул Мишка, – Не все ж такие умные. Чтоб с ходу разбираться, куда кого класть.

Похоже, это был камушек в мой огород.

Мы с грохотом водрузили ношу на указанное место. Виноградов застонал от толчка. Его лицо, синюшно-серое, покрылось испариной.

– Так лучше, – кивнула Елена Сергеевна, проверяя устойчивость. – Жестко и высоко. Света мало… Лампочка под потолком еле горит, я ничего не увижу. Где ваши фонари⁈

– Айн момент! – рявкнул Карасёв.

Потом зачем-то вытянулся в струнку и щёлкнул каблуками сапог. Гусар, едрит его в нос! Завис на секунду. Понял, что сделал глупость, слегка порозовел и выскочил из комнаты. Похоже, старлей влюбился в Елену Сергеевну по уши.

Вернулся Мишка буквально через пять минут, с двумя трофейными фонарями.

Щелкнул переключателями. Яркие, сфокусированные лучи скрестились на груди раненого.

– Отлично, – кивнула Елена Сергеевна, потом повернулась ко мне и коротко распорядилась, – Мойте руки, лейтенант. Вон умывальник в углу, таз с раствором сулемы на тумбочке. Щетка, мыло. Три минуты трите, не меньше, пока кожа гореть не начнет.

Я на автомате метнулся к умывальнику, не сразу понял суть происходящего. Сделал несколько шагов. Остановился. Обернулся.

– А зачем мне мыть руки?

– Будете ассистировать, – Как ни в чем не бывало ответила доктор.

– Кто⁈ Я⁈ – мое удивление было максимально искренним.

Таким же искренним, как и нежелание принимать непосредственное участие в хирургической операции. В силу специфики службы, я знаю основы первой помощи. Все. Резать людей скальпелем не приходилось. И менять этот факт я совсем не планировал.

– А кто? Старший лейтенант? – Елена Сергеевна с усмешкой кивнула в сторону Карасева, – Посмотрите, как он прекрасно держит фонари. Мне кажется, товарищ старший лейтенант был рожден для этого. А у вас, Соколов, руки крепкие. И нервы тоже. Раз вы сообразили, как оказать первую помощь. В критической ситуации к тому же. Надевайте перчатки. Не переживайте, я все сделаю сама. Просто нужна помощь.

Глава 18

В общем-то, выбора у меня не было. Спорить бесполезно, только потратим время. Да и потом, доктор права. Кто-то же должен помогать ей во время операции.

Я подошел к умывальнику. Взял жесткое мыло и принялся тереть руки так, словно хотел содрать кожу. Все остальное тоже сделал соответственно указаниям Скворцовой.

Елена Сергеевна, убедившись, что «ассистент» готов, протянула мне марлевую повязку, пару резиновых перчаток. Совсем не таких, как в будущем. Перчатки оказались толстыми, многоразовыми. Они пахли тальком и вареной резиной. Я с трудом натянул их на мокрые руки. Повязку нацепил на лицо.

– Вставайте напротив. Ваша задача – держать крючки. Вот эти. – Синеглазка кивком головы указала на небольшой лоток с инструментом, – Заводите в рану и тянете на себя. Сильно тянете, мышцы будут сопротивляться. Вот тут – тампоны. Они тоже понадобятся. Их берёте пинцетом. Все ясно?

– Предельно, – коротко ответил я, – Начинайте.

Скворцова набрала в шприц новокаин. Посмотрела на меня, а потом пояснила.

– Не беспокойтесь. Не собираюсь вашего самого важного диверсанта резать наживую. Общего наркоза не будет. Делаем тугой ползучий инфильтрат по Вишневскому. Анестезия идет впереди скальпеля. – Ее взгляд метнулся к старлею, – Карасев, светите в рану, а не мне в лицо! Все. Начали.

Доктор вогнала длинную иглу под кожу Леснику. Нажала на поршень. Ткани мгновенно набухли, побелели, стали похожи на лимонную корку.

Одно резкое движение скальпеля – плоть разошлась.

Скворцова тут же снова взяла шприц и…воткнула иглу прямо в обнажившееся мясо, вглубь.

Карась громко сглотнул. Да и мне, честно говоря, стало немного не по себе. Картина, прямо скажем, та еще.

– Нагнетаю…– равнодушно пояснила Синеглазка.

Не знаю, зачем она говорила все это вслух. Наверное, во избежание недопонимания. Чтоб сотрудники СМЕРШ не расценили ее действия, как попытку угробить диверсанта.

Струя новокаина ударила в мышечные волокна. Я видел, как ткани на глазах вздуваются, расслаиваются, становятся водянистыми. Жидкость сама раздвигала плоть, прокладывая дорогу хирургу. Жесть, конечно. Готовая сцена для триллера про врачей-маньяков.

– Режу, – голос Синеглазки звучал абсолютно буднично. Словно мы занимались каким-то повседневным, бытовым делом.

Скальпель прошел по набухшей мышце легко, как по маслу.

– Игла!

Снова укол, еще глубже.

– Режу!

Это был какой-то безумный марафон.

Укол – ткани побелели. Разрез. Укол – мышцы разошлись. Разрез.

Никаких пауз, никакого ожидания. Новокаин «полз» вглубь, выключая нервы за секунду до того, как их касалась сталь. И судя по тому, что Лесник не дёргался, не орал и не впал в болевой шок, он реально ни черта не чувствовал.

Наконец – поврежденное место. Снова разрез. Кровь хлынула темным потоком.

– Сушите! – рявкнула Скворцова.

Я прижал марлевый тампон, собирая кровь. Елена Сергеевна тут же наложила зажим, передавила кровоточащий сосуд.

– Опасная вы женщина, товарищ лейтенант… – тихо высказался Карась. – Вот так что не по-вашему, ножичком – чик по горлу, и все. Пишите письма мелким почерком. Вон как ловко орудуете.

Скворцова его комментарий проигнорировала. Даже не взглянула.

– Межреберная артерия. Сейчас разберемся…– бубнила она себе под нос, но достаточно громко, чтоб было слышно мне, – Убирайте тампон! Не спите, Соколов! Вводите крючки!

Я отбросил окровавленную марлю, схватил эти чертовы крючки. Вставил их в разрез, потянул на себя, чтоб развести края раны. Живая плоть была упругой, тяжелой. Пришлось приложить усилие. В желудке что-то неприятно булькнуло. Надеюсь, меня не вывернет от всего происходящего.

– Тяните сильнее! Равномерно! – командовала Синеглазка, работая иглодержателем в глубине раны. – Мне нужен обзор!

А я, как бы, и так тянул. Куда уж сильнее. Тянул и смотрел, как ловко мелькают пальцы доктора, завязывая узлы. Если где-то проступала кровь, Елена Сергеевна сама быстро промокала её маленьким шариком на зажиме.

Работала она, конечно, виртуозно. Какой-то несуразный стол, хреновое освещение, нервное подергивание фонарей – ей ничего не мешало. Делала все необходимые манипуляции прямо внутри разреза с точностью ювелира. Фантастическая женщина, мощный профессионал.

В какой-то момент я с ужасом понял, что любуюсь ею. Почему с ужасом? Да потому что это – верный признак съехавшей кукухи. Война, бомбежка, мы прячемся в инфекционном изоляторе от врагов, а я стою и пялюсь на Скворцову с каким-то идиотским восторгом.

– Крючки! Тяните на себя! Соколов, не отвлекайтесь.

Я снова развел края раны.

– Плевра повреждена, – нахмурилась Скворцова. – Легкое спалось, но ткань цела. Задето по касательной. Повезло дураку. И вам. Еще сантиметр – он бы захлебнулся кровью.

– Действительно повезло. Особенно нам, – буркнул Карась. – Так повезло, что я теперь долго во сне буду видеть, как вы по локоть человеку в грудь залезли.

– Не преувеличивайте, – судя по интонациям голоса, Елена Сергеевна улыбалась, – По локоть мне там делать нечего. А вам нечего делать на операциях. Хирургия явно не ваша история, Карасёв. Ловите лучше шпионов.

– Да уже понял, – старлей снова громко сглотнул. Выглядел он подозрительно бледным.

Я его понимаю. Одно дело – стрелять во врага или смотреть на раненных после взрыва. Кровь не пугает. Даже вид тяжелых ранений не пугает.

Это – война, все понятно. Она такая. Сволочь с некрасивым, отвратительным лицом.

И совсем другое – наблюдать за методичным действием скальпеля. Как лезвие режет плоть, а руки врача ковыряются в ране. Меня и самого слегка мутило.

Старлей упорно отводил взгляд от Лесника, не смотрел в развороченную грудную клетку. В итоге, чтоб отвлечься, он просто начал пялиться на Синеглазку. С таким нескрываемым восхищением, что это не заметил бы только слепой идиот.

– Елена Сергеевна, – вдруг тихо выдохнул Мишка. – А у вас руки… золотые. Честное слово. Я такого даже в кино не видел.

Скворцова фыркнула под маской.

– Товарищ старший лейтенант, вы бы лучше за светом следили. У меня тут человек с дыркой в груди, а вы комплименты отвешиваете. Не время.

– Ну почему комплименты? – смутился Мишка, луч фонаря дрогнул. – Факт. И вообще… Вы бледная очень. Устали. Вам бы шоколада. Хотите, достану?

– Карасев, свет! – рявкнула она. – Если вы не прекратите фонарями рамахивать в разные стороны, ничего у нас не выйдет.

– Виноват, – Мишка поспешно вернул луч на место, но я заметил, как предательски покраснела его физиономия.

Ну точно. Втрескался. По уши.

Хреново. Что еще сказать. Такие как Карасев на жизнь смотрят сквозь циничную призму своего опыта. Особенно на отношения с женщинами. А опыт у Мишки явно большой. Думаю, там и улица, и криминал, и много всякого дерьма. Но фишка в том, что, если «шпана» влюбляется – все. Раз и навсегда.

Этого нам только сейчас не хватало. В том плане, что я, надо признать, сам абсолютно нелепо увлекся Синеглазкой. Вон, Карась на нее пялится, и мне до одури хочется чертов крючок воткнуть ему в ухо. Видимо, из-за того, что тело молодое, гормоны гуляют. Эмоциональные реакции сильнее.

Вот и получается – проблема на ровном месте. У нас Крестовский где-то бегает, война может изменить свой ход, а мы с Карасем женщину «делить» будем. Бред.

Нет. Сейчас Лесника подлатаем, и надо от Скворцовой подальше держаться. Обоим. Ну его на хрен. По воле обстоятельств Карась – мой напарник. Типа того получается. Не хотелось бы, чтоб мы в приступе ревности морду друг другу начали бить.

– Лейтенант! Тампон! Не слышите? – голос Елены Сергеевны вывел меня из состояния мысленного ступора.

Операция заканчивалась. Скворцова ушила плевру, восстановила герметичность грудной клетки.

– Теперь дренаж, – она ловко вставила резиновую трубку в разрез, зафиксировала её к коже. Конец опустила в стеклянную банку с фурацилином, которую поставила на пол.

Жидкость в банке булькнула, выпустив пузырь воздуха. Потом еще один. И затихла. Содержимое трубки начало колебаться в такт дыханию – вверх-вниз.

– А это что за хреновина? – поинтересовался Карасёв.

– Хреновина, товарищ старший лейтенант, знаете где находится? – Скворцова подняла взгляд, с усмешкой посмотрела на Мишку, – А это – дренаж по Бюлау, – она, стянула окровавленные перчатки, бросила их в таз. – Воздух и жидкость выходят, обратно не заходят. Всё. Сделала, что могла. Теперь перекладываем.

– Куда? – не понял Карась.

– На койку, куда же еще. На столе ему лежать нельзя. Здесь холодно, он тепло теряет.

– А-а-а-а-а… Ну так бы и сказали, – протянул старлей. Убрал фонари, положил их на тумбочку. Шагнул обратно к столу.

– Стоять! – резко скомандовала Елена Сергеевна, перехватывая руку Мишки, который потянулся к плечам раненого. – Сначала банка! Если опрокинете её – вода пойдет в легкие, и вся работа насмарку.

Она сама взяла стеклянную тару с пола. Поднимать высоко не стала. Держала низко

– Я слежу за дренажем. Вы берете за клеенку. Вдвоем. Раз-два-взяли! Аккуратно, не дергайте!

Мы осторожно, стараясь не делать резких движений, синхронизируясь под команды Скворцовой, подняли бесчувственное тело Виноградова вместе с подстилкой и перенесли его на панцирную койку. Сетка жалобно скрипнула.

Елена Сергеевна тут же поставила банку под кровать, проверила, не перегнулась ли трубка.

– Укрыть! – скомандовала она. – Ему нужно тепло.

Карась «кабанчиком» метнулся к тумбочке, на которой лежало свёрнутое одеяло, схватил его и накинул на диверсанта.

Елена Сергеевна присела на край табурета, стянула маску. Выглядела она устало.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Вы спасли не только этого человека. Вы спасли… всех нас.

– Я просто сделала свою работу, Соколов. А теперь скажите мне… Что дальше? Вы его заберете? Как в прошлый раз? Если что, имейте в виду, любая транспортировка сейчас нежелательна. Прям очень нежелательна.

– Нет, – я покачал головой. – Мы не можем забрать. Пока что. Обстоятельства не позволяют.

Карась, который топтался рядом со Скворцовой, поднял на меня хмурый взгляд.

– Лейтенант, ты серьезно? Мы что, тут куковать будем? А доложить?

– Доложить⁈ Вспомни наш разговор, – я многозначительно посмотрел на старлея, намекая на предателя в управлении. – Пока Лесник не очнется и не даст показания, никуда никто докладывать не будет. Голову включи. Только имея всю информацию, мы можем возвращаться в штаб.

– Ну да… – Мишка с досадой «цикнул» сквозь зубы. Тут же испуганно покосился на Елену Сергеевну: успела ли она заметить его эту босяцкую привычку или пронесло? Потом спросил, – И сколько ждать?

– Часа два-три, – ответила вместо меня Скворцова. Она поднялась с табуретки, подошла к кровати, пощупала пульс диверсанта. – Шок, кровопотеря, новокаин. Он будет спать. Потом бредить. Осмысленной речи раньше ночи не ждите.

– Значит, будем ждать до ночи, – решил я. – Карасев, смотри, как предлагаю. Ты караулишь дверь. Я – окно.

Синеглазка встала, поправила халат.

– Ну а я ничего не караулю. Пойду. Там еще раненные. Буду заходить каждые полчаса или час. Как получится. Нужно наблюдать за дренажем. Если трубка забьется сгустком, он задохнется. Вы, конечно, лейтенант, удивительный самородок. Из советских журналов основы медицины познаете. Кто-то годами в институтах учится, а кто-то просто периодические издания читает. Но тут, пожалуй, лучше я сама. Да, кстати… Вам поесть надо. Лизу пришлю, она принесет чаю и сообразит что-нибудь.

Скворцова подошла к двери, остановилась, обернулась. На ее лице появилась улыбка. Открытая, искренняя.

– Лизе то можно прийти? Если хотите, прикройте вашего важного диверсанта одеялом по самый лоб. Чтоб она его не рассмотрела.

– Не надо нам есть! Мы – крепкие. Потерпим, – Карасёв расправил плечи и «выкатил» грудь колесом.

Наверное, чтоб точно было понятно, где именно у него находятся самые крепкие места. Вдруг кому-нибудь захочется прилечь на грудь или припасть к плечу.

– Ну вам-то, может и не надо, товарищ старший лейтенант, – Елена Сергеевна окинула Мишку с ног до головы насмешливым взглядом, – А вот Соколову необходимо в его состоянии. Если вы забыли, напомню. У вашего товарища – контузия. Серьёзная травма. – Она повернулась ко мне, – Порошки, подозреваю, с собой не взяли? Не отвечайте. Лизе дам, она принесет.

Елена Сергеевная вышла за дверь. Мы остались в изоляторе вдвоем с Карасёвым.

– Черт, Соколов, – тихо сказал Карась, усаживаясь на пол у двери. – Нам кровь из носа надо, чтоб диверсант заговорил. Мы должны узнать имя предателя, который сидит в штабе. Если это действительно кто-то из наших…

Старлей удрученно покачал головой и замолчал, не договорив. Вид у него был расстроенный. Он явно переживал, что люди, с которыми пришлось бок о бок врагов искать, сами могут оказаться врагами.

Я ничего отвечать не стал. Переместился к окну. Сел на подоконник так, чтоб видеть кусок двора, который попадал в сектор обзора.

Бо́льшая половина стекла была закрашена белой краской, поэтому приходилось вытягивать шею. Или периодически вставать на ноги, чтоб нормально контролировать периметр возле окна изолятора. От греха подальше.

Время текло как густая, липкая патока. Казалось, оно вообще не двигается. Хотя на улице уже начало темнеть. Медленно опускалась сумеречная мгла. Плотная, душная. Похоже, ночью снова пойдет дождь.

Свет в палате был совсем хреновенький. С приходом темноты это особенно стало заметно. Лампочка выхватывала из полумрака железную спинку кровати, бледное лицо спящего диверсанта, но при этом в комнате царил полумрак.

Елена Сергеевна заходила раз в полчаса, как и обещала. Проверяла дренаж, щупала пульс Виноградова, хмурилась. Потом снова исчезала за дверью.

Зато к нам присоединилась Лиза Петрова. Та самая курносая медсестричка, которую я пытался разжалобить своим видом в кальсонах.