Текст книги "Смерш – 1943 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– СМЕРШ. – Сунул в лицо бумажку, которую получил от Котова сразу по прибытии в штаб. «Корочки» пока нет. Не выдали. Не орал, говорил шепотом. – Кто едет в вагоне из посторонних? Не врачи, не персонал! Транзитные? Попутчики с документами?

Проводница нахмурилась. С перепугу не могла сообразить.

– Думай! – я снова тряхнул ее за плечо, – Кто-нибудь сел в Золотухино? Человек с чемоданом! Кожаный, тяжелый! Офицер с предписанием!

Глаза проводницы расширились.

– Был… Капитан интендантской службы… Подсел в Золотухино, показал бумагу от коменданта. Сказал, едет до Свободы, везет секретную почту. Попросил отдельное купе, чтоб не мешали.

– В каком купе⁈

– В седьмом! В конце вагона!

– Ключ! – потребовал я.

– Он изнутри закрылся… Сказал, спать будет.

Я оттолкнул её и бросился по коридору.

Поезд все еще скрежетал, замедляясь, но уже почти остановился. Вибрация переходила в мелкую дрожь.

Один, два, три…

Я бежал и считал купе.

Шесть…

Семь.

Остановился перед лакированной дверью. Прислушался.

Тихий щелчок. Сухой, металлический. Как замок чемодана. Или взвод курка.

Времени на вежливость не было. Если начну стучать – он взорвет всё к чертям.

Отошел на шаг назад. Поднял ногу.

Удар!

Я вложил всю силу, всю инерцию, всю злость. Подошва сапога врезалась в район замка.

Хрясь!

Дерево не выдержало. Дверь с треском вылетела внутрь.

В купе царил полумрак. Свет – только от луны за окном. На нижней полке сидел человек.

Обычный армейский капитан. Гимнастерка, галифе. На вид – обычный тыловик, каких тысячи.

Но его глаза… В них был животный страх загнанной крысы.

На столике перед ним стоял раскрытый массивный кожаный чемодан.

Конечно же, никто тут спать не собирался. Диверсант ждал обозначенного момента, чтоб взорвать все к чертям собачьим.

Увидев меня, он вскочил на ноги. С перекошенным от ужаса и решимости лицом полез руками в свой «саквояж».

– Стой! – заорал я, вскидывая ТТ.

Мне прекрасно было видно желтые брикеты тола, паутину проводов и то, что пальцы предателя тянулись к тумблеру. К ручному замыкателю.

Поезд встал не там, где положено, и этот гад решил замкнуть цепь вручную. Ему плевать на свою жизнь. Долбаный Крестовский! Он что, всех психов собрал вокруг себя⁈

Я не целился. На такой дистанции промахнуться невозможно.

Бах!!!

Выстрел в тесном пространстве купе ударил по ушам, будто где-то рядом пальнули из гаубицы.

Пуля прошила правое плечо диверсанта, раздробив ключицу.

Он вскрикнул. Его рука, уже почти коснувшаяся черного карболитового тумблера, дернулась и безвольно повисла плетью. Кровь брызнула на светлую обивку полки.

Подвывая от боли, этот ненормальный попытался дотянуться левой рукой. Фанатик. Еще один.

Я прыгнул вперед. Ударил диверсанта рукояткой пистолета в висок. Жестко. На отключение.

Он обмяк и сполз на пол, глухо стукнувшись головой о пол. Чемодан опасно накренился на столике, но устоял.

– Не падать! – я подхватил его. Выровнял. По спине одна за одной стекали струйки холодного пота.

Аккуратно, как величайшую драгоценность, раздвинул края. Раскрыл чемодан пошире.

В этот момент в коридоре послышался тяжелый топот сапог и хриплое дыхание.

– Соколов! – тревожный голос Карася.

– Сюда! – крикнул я, не отводя глаз от взрывчатки. Она мне казалась отчего-то живым организмом. – Седьмое купе!

Буквально секунда – и рядом со мной нарисовался старлей. Весь черный от угольной пыли, лицо в саже, гимнастерка порвана, только зубы и белки глаз сверкают. Он кубарем, что ли, до машиниста катился⁈

– Живой? – усмехнулся Карась. Потом посмотрел вниз, на лежащего в луже крови диверсанта.

– Живой. – Я кивнул в сторону врага. – Этот тоже живой пока. Смотри сюда. Вон она, смертушка.

Мы склонились над чемоданом.

Внутри, плотно уложенные, лежали брикеты в вощеной бумаге. Толовые шашки. Немецкие Sprengkörper 28, судя по маркировке. Килограммов десять-двенадцать.

– Хватит, чтобы разнести вагон в щепки, – тихо сказал Карась.

– И чтобы детонировать основной заряд под полом, – добавил я.

В центре – примитивная, но смертоносная схема. Квадратная батарейка. Провода. И тумблер. Тот самый, до которого мудила-предатель не дотянулся буквально сантиметр.

Я быстро просканировал устройство взглядом.

Схема была проста и оттого надежна. Обычная последовательная цепь: источник питания – выключатель – детонатор.

В моем двадцать первом веке саперы потеют над микросхемами, датчиками размыкания и гироскопами. А здесь… Здесь царила чистая физика.

Никаких ловушек на обрыв цепи. Сложные реле, которые взрывают бомбу при перерезании провода, в такой чемодан не запихнешь – они слишком громоздкие и быстро «съедают» батарею. Значит, принцип прост. Пока цепь разомкнута – взрыва нет. Стоит замкнуть тумблер – ток пойдет на нить накаливания в детонаторе, и привет, праотцы.

– Нож есть? – спросил я.

Мои руки дрожали, сжал их в кулаки, чтобы успокоить. Тремор – последствия чёртовой контузии. Побегал, поскакал, попсиховал – получите, распишитесь, лейтенант Соколов.

– Держи.

Карась протянул мне свою финку.

Я поднес нож к проводам.

Главное правило работы с такими самоделками – не дергать сам детонатор из шашки. От трения или тряски он может сработать мгновенно.

А вот резать…

В кино любят показывать, как герой потеет, выбирая между красным и синим проводом. В простой электрической цепи цвет изоляции не важен. Важна физика. Если ты перерезаешь любой провод, по которому идет ток, цепь размыкается. Ток исчезает. Взрыв становится невозможным.

Я выбрал провод, идущий от «плюса» батареи к детонатору. Аккуратно подвел лезвие. Главное не замкнуть на корпус ножом и не дернуть чемодан.

Щелк.

Провод перерезан. Концы разошлись в стороны. Цепь обесточена.

– Всё, – выдохнул я, опускаясь на сиденье. Ноги вдруг стали ватными. – Обезврежен.

Карась пнул диверсанта сапогом. Тот застонал. Но в себя не пришел. Старлей, не долго думая, наклонился, стянул ремень с этого урода, связал ему руки. Потом снова посмотрел на меня:

– А с основным зарядом что? Тем, что под полом?

– Поезд стоит, – устало ответил я. – Детонации не будет. Саперы разберутся. Главное – «кнопку» отключили.

Мы с Карасёвым одновременно посмотрели в окно.

Там был лес. Высокие ели обступали пути, закрывая небо. Звенящая тишина. Только паровоз где-то в голове состава тяжело дышал, стравливая пар.

– Где мы? – спросил я старлея.

– Да черт его знает.

Вдруг темноту разрезал свет фар. Яркие лучи заметались между деревьями, заскользили по вагонам. Послышался рев моторов и скрип тормозов.

– Свои? Чужие? – Я машинально потянулся к оружию.

– Откуда здесь немцы? – Отмахнулся Карасев, – Это наши. Догнали. Видать, патруль передал сообщение и дежурный поднял всех на уши.

Мы вышли в коридор. Там уже суетились офицеры, которые тоже были в этом вагоне. Старлей велел одному из них охранять диверсанта.

Я выскочил в тамбур, Карасев – за мной. Выбрались на улицу.

К хвосту поезда, разбрызгивая грязь, несся «Виллис» и грузовик ЗИС-5, набитый бойцами.

Машины резко затормозили. Из «Виллиса» выскочили люди в фуражках с васильковым околышем. Транспортный отдел НКГБ. Седи них маячила знакомая фигура с очень злым лицом. Котов.

Капитан бросился к нам, на ходу расстегивая кобуру. За ним несся взвод автоматчиков.

– Соколов! Карасев! – заорал Котов, – Живые⁈

– Живые, товарищ капитан! – крикнул Карась, вытирая сажу с лица рукавом.

Котов подлетел к нам.

– Вы что творите, сукины дети⁈ – рявкнул он. Схватил за грудки меня. Тряхнул. Потом, наверное, решил, что контуженного лучше не трясти, и переключился на Карасева. Старлею просто прилетел подзатыльник. Такой силы, что пилотка Карася сползла ему на нос,– Кто вам разрешил угонять технику⁈ Кто разрешил самодеятельность⁈ Кто разрешил в одиночку диверсантов преследовать⁈

– Товарищ капитан, – я вдруг почувствовал неимоверную усталость, – В седьмом купе пятого вагона лежит диверсант с простреленным плечом. На столе – чемодан с десятью килограммами тола. Под полом вагона – предположительно полтонны взрывчатки. Поезд шел туда, где расположено ППУ командующего фронтом. Как вы думаете, было у нас время спрашивать ваше разрешение?

Котов замер. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Карасева, потом на меня и снова на Карасева.

– Полтонны… – повторил он, резко успокоившись, – К Рокоссовскому…

– Так точно. Мы его остановили, – Карасев почесал затылок, куда прилетела «отеческая» оплеуха капитана.

Котов выдохнул, снял фуражку, вытер пот со лба.

– Охренеть… – сказал он многозначительно.

Тут же развернулся и побежал к группе военных.

– Саперы! В пятый вагон! Живо! Медика к диверсанту, чтоб не сдох, он мне живым нужен! Оцепление выставить! Никого из вагонов не выпускать!

Затем обернулся, снова посмотрел на нас.

– Герои, мать вашу… Под трибунал бы вас за угон и самоуправство, да победителей не судят, – Помолчал немного, потом добавил, – Спасибо, ребята.

Это скупое «спасибо» от Котова стоило дороже любого ордена.

Через час все было кончено.

Саперы подтвердили наличие взрывчатки под полом – она была забита во все полости рамы. Как я и думал, под пятым вагоном. Диверсанта привели в чувство, перевязали, увезли под усиленным конвоем в Свободу.

Мы, теперь уже в компании Котова, двинулись в сторону станции Золотухино. Там остались Сидорчук и Лесник. Ехали на том самом «Студебеккере». Певцов не остался в стороне. Подтянулся, чтоб выяснить, все ли живы.

Мы с Карасем сидели в кузове, прислонившись к бортам. Капитан устроился в кабине.

Я тупо смотрел на звезды, проступающие сквозь разрывы в тучах. В башке была абсолютная пустота. Эмоции схлынули, осталась дикая, свинцовая усталость.

Карась без конца курил папиросы и периодически смотрел на меня странным, изучающим взглядом. Он долго молчал. Почти до самой станции.

– Лейтенант, – наконец, сказал Мишка. – А ты ведь там, у пакгауза…странные вещи говорил.

Я напрягся. Все-таки обратил внимание. Ушастый, блин. И глазастый.

– Какие вещи?

– Ну… Про Лесника. Ты его какой-то другой фамилией называл. Крестовским вроде. И орал на него так, будто сто лет знаешь. И слова какие-то непонятные. Будто бредил.

Я молчал. Что тут скажешь?

Карась затянулся, выпустил дым в небо.

– Я вот что думаю, лейтенант. Контузия у тебя. Сильная. Мозги набекрень встали. Бывает такое. У нас комбат в 41-м после бомбежки тоже начал ерунду пороть. Думал, что он Кутузов.

Карась вдруг широко улыбнулся и подмигнул.

– Но воюешь ты справно. Это – главное. А то, что заговариваешься иногда… Так кто сейчас нормальный? Война любого с ума сведет.

– Спасибо. Наверное, да… контузия. Голова трещит, спасу нет. Иногда сам не понимаю, что несу.

– Вот и я говорю. Но если кому расскажу про твои разговоры – тебя в госпиталь сразу отправят. Кто меня тогда бесить будет? Так что… Не было ничего. Контузия штука сложная. Может, через пару дней отпустит. Забыли.

– Забыли, – кивнул я.

Глава 12

Адреналин, последние полчаса гнавший меня вперед, заставлявший совершать безумные прыжки с грузовика на поезд, окончательно отступил. И это было паршиво. Тело, которому и так досталось, вдруг вспомнило каждый ухаб, каждый удар о железо, каждое неудачное падение.

Сильнее всего болела голова. Она, казалось, вот-вот расколется на несколько частей от назойливого, вибрирующего гула в ушах. Словно кто-то засунул мне в череп трансформаторную будку и выкрутил напряжение на максимум.

Контузия, будь она неладна, настойчиво напоминала о себе тошнотой, подступающей к горлу, и черными мушками, плавающими перед глазами.

Нет. Так не пойдет. Надо что-то делать с башкой. Иначе я просто свалюсь в самый неподходящий момент. Попытался глубоко вдохнуть, но воздух, пропитанный угольной гарью и сыростью, только усилил головную боль.

Грузовик сержанта Певцова, натужно рыча и разбрызгивая жидкую грязь, вполз обратно на пристанционную площадь Золотухино. Мы остановились рядом с нашей родной «полуторкой».

Сидорчук сидел на подножке, нервно курил самокрутку, прижимая к плечу винтовку. Увидел нас, подскочил, отбросил окурок в лужу и шагнул навстречу. Лицо у Ильича было напряженное, серьезное. К приказу охранять диверсанта он явно подошел со всей ответственностью.

– Сидорчук, свои! – хрипло крикнул Карась, вываливаясь из кузова «Студера». – Смотри, не пальни в товарищей. Гляжу, ты заскучал совсем? Думал, бросили мы тебя? Плакал, поди? Мужскими скупыми слезами.

– Вот балабол… – Усмехнулся сержант. Его физиономия в момент утратила все напряжение. Ильч вроде бы даже расслабился.

Я вслед за старлеем спрыгнул в грязь. Ноги предательски подогнулись. Как ватные. Судорожно ухватился за холодный борт, чтобы позорно не рухнуть мордой в грязь. В прямом смысле. Оглянулся. Проверил, не заметил ли кто-то моего поганого состояния.

К счастью, все были заняты. Котов прощался с Певцовым. Благодарил его за помощь. Карась уже привычно доставал Сидорчука.

Я замер на пару секунд. Отдышался. Дождался, пока отступит слабость и перед глазами исчезнет пелена. Проморгался, подошел к кузову «ГАЗ-АА».

Внутри, на грязных, исшарканных досках, лежал Лесник.

Выглядел он, откровенно говоря, хреново. Даже хуже, чем ожидалось. Его лицо стало цвета старой, пожелтевшей бумаги, губы посинели, а тело фигачила крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали чечетку так громко, что слышно было за метр.

Черт. Похоже на болевой шок. Не хватало еще, чтоб эта гнида вот так запросто сдохла.

Я наклонился ближе. Внимательно оглядел валяющееся в кузове тело.

Штанина галифе пропиталась кровью, превратилась в жесткую, бурую корку. Там, где пули вошли в ногу, ткань была разорвана. Под ней угадывалось кровавое месиво.

Я стрелял дважды. Один раз – чтобы сломать волю. Второй – чтобы сломать сопротивление. Похоже, немного перестарался с методами экспресс-допроса.

Кровь натекла на доски кузова. Образовала густую, черную лужу, которая уже начала схватываться желеобразной пленкой, похожей на смородиновое варенье.

Диверсант был в сознании, но в очень хреновом сознании. Его взгляд плавал, не фокусировался. Он смотрел сквозь меня, куда-то в ночное небо. Ну, да.Травматический шок. Классика.

Сзади послышался звук шагов. Я обернулся. Пока Карась беззлобно препирался с Сидорчуком, Котов отпустил Певцова и решил проверить пленного.

Он подошел. Почти минуту молча смотрел на скрюченное тело Лесника. Потом выразительно хмыкнул. Не понятно, осудил тот факт, что «язык» у нас вот-вот кони двинет, или порадовался, что гнида мучается.

– Диверсант может сдохнуть. В смысле, до Свободы не дотянет, – задумчиво произнес я.

– Не говори ерунды, Соколов. Тут езды – сорок минут от силы, – отрезал капитан. – Потерпит. На месте его докторам отдадим. Они подлатают. Нам сейчас главное – в штабе отчитаться и во всем этом говне разобраться. Пленных допросить. И того, что уже в Свободу увезли, и этого.

– Не потерпит, – я покачал головой. Движение отозвалось острой болью в затылке, – Андрей Петрович, посмотрите на него. Это травматический шок второй, а то и третьей степени. Прибавьте к этому тряску по нашим дорогам, которой не избежать. Мы привезем в штаб не источник информации, а холодную тушку. Эта тушка уже никому ничего не расскажет. Латать будет некого. Думаете нас за такое похвалят? Мертвый диверсант это, конечно, неплохо. Одним врагом меньше. Но не в том случае, когда он владеет очень важной информацией.

Котов нахмурился, вытащил карманный фонарик, включил его. Посветил прямо в рожу Леснику. Тот даже не дёрнулся. Реакции на свет – ноль.

– Вот сука! Неужели действительно сдохнет⁈ – выругался капитан. – И что предлагаешь? Нянькаться с ним? У меня приказ – доставить срочно.

– Почему сразу нянькаться? Надо его стабилизировать. Вы сами говорили, здесь, в Золотухино – крупный узел. Есть ПЭП. Давайте метнемся. Потратим немного времени. Пусть укол какой-нибудь сделают, рану обработают, перевяжут. А потом, с чистой совестью, погоним в Свободу. Живым он принесет больше пользы.

Котов секунду размышлял, взвешивая риски. Я видел, как ходили желваки на его скулах. С одной стороны – гнев начальства за задержку. С другой – перспектива привезти вместо разговорчивого главного свидетеля его труп. Такое себе выбор.

– Ладно, – махнул он рукой. – Твоя правда, лейтенант. Добро. Поехали искать медицину.

Мы дружно попрыгали в машину. Сидорчук завел мотор, и «полуторка» двинулась сквозь темноту, вглубь пристанционного поселка.

Полевой эвакуационный пункт с развернутым при нем хирургическим полевым подвижным госпиталем мы нашли быстро. Он ожидаемо располагался в самом крепком каменном здании – бывшей двухэтажной средней школе из красного кирпича.

Выбор места был логичным и профессиональным со всех точек зрения. Толстые кирпичные стены давали хоть какую-то защиту, а близость к вокзалу позволяла максимально быстро переправлять отсортированных и прооперированных раненых к санитарным эшелонам.

Мы подъехали не к парадному крыльцу, а к «черному» входу, со стороны хозяйственного двора. Именно сюда, судя по глубокой колее, размешанной тысячами колес в жидкую, чавкающую грязь, подвозили «тяжелых» с передовой.

Окна первого этажа были наглухо заложены мешками с песком по самую верхнюю перемычку. Все, как обычно. Это превращало школу в подобие крепости.

Прямо во дворе стояли большие армейские палатки. Там размещали легко раненых, ожидающих погрузки, или тех, кому места в переполненном здании уже не хватило. Рядом дымила полевая кухня. Тут же, в огромных чанах, над кострами кипятили белье и бинты. Пар поднимался в небо белыми столбами.

В стороне, в специально вырытой яме, что-то горело. Тяжелый, жирный, сладковатый дым стлался по земле, не желая уходить. Я постарался не думать, что именно там сжигают – окровавленные обмотки, срезанную одежду или… ампутированные конечности. Варианты в голову лезли не самые радужные. Война, она такая. В ней вообще нет ничего радужного.

Двор гудел, как растревоженный улей. Крики санитаров, надрывный рев моторов, матерная ругань водителей, которые пытались развернуть машины на пятачке, лязг носилок. Жизнь и смерть здесь переплелись в такой тугой, кровавый узел, что не разрубить.

– Карасев, Сидорчук – тащите его! Аккуратнее! – скомандовал Котов, выпрыгивая из кабины. – Соколов, за мной.

– Во дожили… – буркнул Карась, – Врага, предателя и сволочь – под белые ручки туда-сюда носим.

– Разговорчики! – прикрикнул капитан на Мишку.

Мы вошли внутрь через широкие, обитые железом двери запасного выхода. Впереди топали я и Котов. Следом за нами Сидорчук и Карасев тащили Лесника. Сержант держал диверсанта за ноги, старлею досталась верхняя часть.

Воздух в госпитале казался слишком насыщенным. Им физически было трудно дышать. Крепкий коктейль, от которого моя и без того нездоровая голова заболела еще сильнее.

Едкая карболка – ею мыли полы так часто, что запах въелся в стены. Эфир – сладковато-удушливый, тошнотворный запах наркоза. Крепкий, ядреный самосад. И… кровь.

В этом времени я чаще всего ощущаю именно ее запах. Запах крови. Но здесь он был концентрированным. Свежий, металлический «аромат» смешивался со сладковатым, гнилостным душком гангрены и гноя.

Мы двинулись по коридору. На стенах, между обшарпанными панелями, все еще висели портреты классиков литературы. Пушкин, Гоголь, Толстой смотрели на происходящее с немым укором. Отчего-то этот факт зацепил меня сильнее всего.

Электричество давал дизель-генератор. Он надрывно, с перебоями, тарахтел где-то во дворе. Лампочки под потолком горели тускло, вполнакала, желтым болезненным светом. Периодически они мигали, заставляя тени на стенах плясать зловещий, дерганый танец. Кое-где виднелись зажженные керосиновые лампы. На случай, если движок сдохнет окончательно.

Тут и там стояли деревянные «козлы». Их использовали для первичного осмотра. Чтоб определить, куда отправить раненного.

– Врача! – рявкнул Котов, перекрывая многоголосый гул. – Врача! СМЕРШ! Срочно!

Его командный бас заставил кое-кого из раненых вздрогнуть. Пожилая санитарка с пустым металлическим судном шарахнулась в сторону.

Дверь одного из классов, на которой мелом, прямо по коричневой краске, было размашисто написано «Операционная №1», распахнулась.

Оттуда вышла раздраженная женщина. Вышла, остановилась, посмотрела прямо на меня.

И тут впервые в моей жизни произошло нечто странное. Я вдруг почувствовал, как сердце совершенно непривычно и неуместно ёкнуло. Даже дыхание сбилось.

Не потому, что незнакомка была красивой. Хотя, безусловно, была. Просто она выглядела… Черт. Я даже не могу подобрать слов.

Потрясающая? Да. Необычная? Тоже да. Привлекательная? Еще бы! Но помимо этого в ней чувствовалась сила, внутренний стержень. То, чего в дамочках своего времени я никогда не видел.

Молодая. На вид не больше двадцати четырех – двадцати пяти лет. Военврач.

Глаза у нее были… синие-пресиние. Глубокие, как озеро Байкал. Два охренительно выразительных озера. Меня настолько торкнуло от этих глаз, что в голову полезли нелепые, поэтические сравнения. Хотя я – вообще ни разу не романтик.

Смотрела она почему-то только на меня. Молча. С такой вселенской, беспросветной усталостью, какая бывает только у стариков, видевших в своей жизни вообще все.

Лицо серое от недосыпа, заострившиеся черты. Под глазами залегли глубокие темные тени, похожие на синяки. Из-под белой, туго повязанной косынки выбилась непослушная темная прядь, прилипшая к мокрому от пота лбу.

Но все это совершенно не имело значения. Ни мешковатая одежда – бесформенные брюки и рубаха из грубой ткани. Ни клеентчатый фартук, надетый поверх неказистой «хирургической пижамы». Ни тот факт, что этот фартук «украшали» свежие пятна крови и белесые разводы от дезраствора.

Эти синие глаза перекрывали все. Вообще все. Я вдруг понял, что резко позабыл подходящие ситуации слова.

Доктор, видимо, только что отошла от операционного стола. Она вытирала руки полотенцем. Движения ее казались резкими, нервными.

Самая колоритная деталь – обувь. Синеглазка была обута в тяжелые, стоптанные кирзовые сапоги. Явно на размер, а то и на два больше, чем нужно.

Вот они меня и выручили. Сапоги. Я смог, наконец, оторваться от ее потрясающих глаз и, как дурак, уставился на «кирзачи». Зато сердце перестало ёкать. Черт знает что, если честно. Я же не подросток в пубертатном периоде, чтоб так реагировать на женщин.

– Чего орете? – спросила врач. Голос был низкий, хриплый Сразу понятно – курит. И много. – Вы не на параде, товарищ капитан. Здесь раненные. Тише можно?

Котов от ее резкого тона даже как-то прибалдел. Эта пигалица в кирзачах смотрела на него как на нашкодившего школьника. Пожалуй, с капитаном подобным образом точно никто не разговаривал. Даже начальство.

Те наорут, звездюлей навешают, расстрел пообещают. Всего-то делов. Эта же синеглазая красавица вела себя так, будто мы в грязной обуви по паркету топчемся. Стало как-то неудобно. Стыдно.

– Я… Мы… – начал наш бравый командир. Сбился. Потом нахмурился, взял себя в руки и резко отчеканил, – У нас раненый. Важный. Государственной важности. Нужна операционная.

– Операционная занята, – отрезала Синеглазка. Скомкала полотенце и бросила его в большой металлический таз, стоявший прямо в коридоре. – У меня там лейтенант-танкист. Я его три часа собирала, сейчас шьют.

– Освободить надо бы, – как-то неуверенно высказался Котов. – У меня приказ. Вот, – капитан обернулся, ткнул рукой в сторону Лесника. – Этот человек – диверсант и он вот-вот может умереть. Этого нельзя допустить.

Капитан решительно шагнул к двери «операционной». Синеглазка без малейших сомнений тоже шагнула. В ту же сторону. Перегородила ему путь.

Она была ниже Котова на голову, хрупкая, но при этом смотрела на капитана с такой злостью, будто готова вцепиться ему в лицо. И что-то мне подсказывает, если придется – вцепится.

– Вы глухой? – её голос был ледяным. – Я сказала, занято. Там человека спасают. Он герой, между прочим. Горел в танке, но вытащил свой экипаж. А вы мне предлагаете вышвырнуть его в коридор ради вашего диверсанта?

– Мой диверсант знает такое, что может стоить жизни тысячам! – Котов начал заводиться. Его очевидно раздражал тот факт, что ему, взрослому человеку, капитану, старшему оперуполномоченному, приходится спорить с какой-то девчонкой, – Вы не понимаете, насколько это важно! Я – капитан Котов, СМЕРШ…

– А я – начальник хирургического отделения Скворцова Елена Сергеевна! – перебила Котова Синеглазка, даже бровью не повела. – И здесь, в этих стенах, я главная. Я решаю, кому сейчас в операционной быть, а кому подождать. Вот ваш «важный» диверсант подождет. Вы тоже подождете. Или берите скальпель и оперируйте сами.

Котов открыл рот, чтобы ответить, но слов, видимо, не нашел. Думаю, капитану была непривычна вся эта ситуация.

А вот Карась очень даже взбодрился. Красивая женщина подействовала на Мишку как мощный глоток охранительного энергетика.

– Доктор, милая! – Карась, продолжая удерживать верхнюю часть Лесника, маленькими шажочками сдвинулся в сторону, чтоб лучше видеть Синеглазку, – Вы на капитана-то не ругайтесь. Растерялся он от вашей харизмы. Нам бы вот эту сволочь подлечить. Немного. Чтоб он в машине до Свободы доехал. Помогите. А то знаете, что… – Мишка улыбнулся. – А то у вас тут еще один больной сейчас будет при смерти. Я. У меня сердце так заболело, вот прямо колет! Это из-за красоты вашей. Может, полечите? Нас обоих.

Елена Сергеевна перевела взгляд на старлея. В её глазах на секунду мелькнуло что-то живое, теплое – тень улыбки? – но тут же погасло. Скрылось за маской профессионального цинизма.

– Сердце? Так это вы не по адресу, товарищ старший лейтенант. Кардиологии у нас нет. Это вам в Курск надо, – отрезала она сухо, но уголки губ чуть дрогнули. – С вашим диверсантом… – доктор кивнула на Лесника, – С ним разберёмся. Хорошо. В перевязочную несите. Живо! Я посмотрю.

Елена Сергеевна снова переключилась на меня. Наши глаза встретились.

Я вдруг очень ясно понял, эта женщина не просто красива. Она умна и категорична. Привыкла принимать решения за доли секунды. А еще я понял, что синеглазка оценивает меня. Чисто по-женски. С интересом. Ну или просто долбанная контузия шалит. Вызывает галлюцинации.

– Что с ним? – спросила доктор, подходя ближе.

– Огнестрел, – ответил я. Как назло язык вдруг начал слегка заплетаться, в голове нарастал проклятый колокольный звон. – Правая голень и колено. Стреляли дважды. Повреждены мягкие ткани. Большая кровопотеря. Нам нужно, чтобы он пришел в норму, не умер и мог говорить.

Елена Сергеевна кивнула. Никаких лишних вопросов типа «кто стрелял?», «за что?». Профессионал.

– В перевязочную. Вторую. – повторила она. Затем крикнула кому-то вглубь коридора, – Петрова! Лиза! Готовь инструмент! Морфий, камфару!

Из-за двери следующего за «операционной» кабинета выглянула медсестра. Видимо, та самая Петрова.

– Елена Сергеевна, там же майор должен был… – попыталась она возразить.

– Подождет! – рявкнула Синеглазка. – СМЕРШ приехал. У них, как всегда, «государственная важность».

Она произнесла это с легкой иронией, но при этом четко расставила приоритеты. Черт. Какая-то фантастически удивительная женщина.

– Идем. За мной, – велела Елена Сергеевна. Развернулась и двинулась вперед.

Мы дружно рванули за ней.

Перевязочная оказалась небольшим классом, где вместо парт стояли два грубых деревянных стола, обитых рыжей клеенкой. Запах йода здесь был таким густым и концентрированным, что во рту моментально стало горько, а глаза заслезились.

Карась и Сидорчук водрузили диверсанта на скользкий, бурый от засохших пятен стол. Он громко застонал, когда старлей неловко задел простреленную ногу.

– Тихо! – рыкнул Котов, прижимая его плечо.

Лесник открыл глаза. Мутный взгляд метнулся по лицам, пытаясь сфокусироваться.

– Где я? – прохрипел он, облизывая пересохшие губы. – Вы… ангелы?

– Ага, с крыльями. Щас апостол Петр подойдёт. Просил без него не начинать, – буркнул Карась. – Считай, что ты в раю, гнида.

Лесник попытался приподняться, но тут же рухнул обратно.

– Все скажу… – забормотал он в бреду. – Не убивайте…

Я наклонился к нему, пытаясь разобрать слова.

В этот момент напряжение последних часов, помноженное на духоту перевязочной и одуряющий запах эфира, сыграло со мной злую шутку.

В ушах резко, пронзительно запищало. Тонкий, противный звук, похожий на комариный писк, стремительно перерос в рев турбины. Казалось, внутри черепа лопнула струна.

Перед глазами поплыло. Лицо Елены Сергеевны вдруг начало двоиться, троиться, расплываться в белое пятно. Стены комнаты качнулись, пол ушел из-под ног, словно палуба корабля в девятибалльный шторм. Я попытался ухватиться за край стола, но пальцы соскользнули.

– Лейтенант? – голос Котова прозвучал глухо, словно из бочки. – Соколов, ты чего?

Я хотел ответить, что все нормально, просто душно, но язык отказался повиноваться. Он стал огромным, неповоротливым и чужим. Горло перехватило спазмом.

– Держите его! – крикнул кто-то. Кажется, это была Елена Сергеевна. Её голос пробился сквозь гул в голове.

Последнее, что увидел перед тем, как свет лампочки схлопнулся в черную точку, – испуганные синие глаза, которые смотрели на меня с неожиданным участием.

В следующую секунду меня накрыла темнота.