Текст книги "Смерш – 1943 (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Мы выбежали на крыльцо школы. Впереди несся Котов. За ним – я. Сидорчук умчался раньше, чтобы подогнать машину.

Солнце уже медленно ползло вниз, к горизонту. Приближались те самые долгие июньские сумерки, когда небо на западе кровоточит закатом, а по оврагам собирается мгла.

Во дворе, чихая сизым дымом, стоял и трясся «ГАЗ-АА». Ильич бегал вокруг «полуторки», злобно пинал колеса. Что-то его не устраивало в их состоянии.

– Твою мать! Где комендантские⁈ – Котов покрутил головой, выискивая обещанное подкрепление, вытащил «Вальтер», щёлкнул затвором, снова спрятал его в кобуру,– Назаров дал полтора часа. Сокращаем до часа. Каждая минута на вес золота.

Внезапно раздался знакомый рёв мотора. Из-за угла здания вылетел «Виллис», забрызганный грязью по самую рамку лобового стекла.

Тормоза взвизгнули. Машина пошла юзом и встала как вкопанная у самых ступеней.

За рулем сидел довольный Сеня. Рядом, будто начищенный пятак, сиял Мишка Карасев. Сзади, на железной лавке, устроились двое бойцов комендатуры с унылыми лицами.

Я тихонечко сделал шаг к «Виллису». Внимательно посмотрел на старлея. Пытался по его счастливой физиономии понять итог поездки. Чему он радуется, интересно? И что делать мне: тоже радоваться или пора сочинять новую байку?

Карась выскочил из машины одним прыжком.

– Товарищ капитан! – заорал он, перекрывая шум двигателя. – Проверили всю местность. Каждую кочку, каждый кустик. Похвастаться нечем. Но я в госпитале зацепился. Там один из тех, кто нашего лейтенанта вытащил, интересное болтал про Воронова. Вернее, про то, что капитана и правда никто после бомбежки не видел. Ни живого, ни мертвого. А что помер, решили сами. Говорят, гиблых-то было немало. Раскидало кого куда…частями.

– Отставить.– Коротко приказал Котов, оборвав старлея на полуслове. – Потом расскажешь. В кузов, живо! Едем брать «Лесника».

Карась поперхнулся словами. Его глаза загорелись хищным азартом. Он сразу же весь подобрался, сосредоточился.

– Нашли всё-таки гада? Вот черт… Без меня хотели уехать! Ну как так-то, Андрей Петрович⁈

– Разговорчики! – Котов хмуро зыркнул на Мишку, потом повернулся к Семену, – Сержант, найди майора Назарова. Срочно. Скажи, группа уехала. Красноармейцы, которые сопровождали Карасева, тоже с нами. – Капитан кивнул в сторону «полуторки», – Все в машину. Бегом!

– Есть! – радостно гаркнул старлей.

Затем подмигнул Сене, поправил кобуру с пистолетом и в одну секунду оказался у борта грузовика.

Ильич, наблюдавший эту сцену из кабины, высунулся чуть ли не по пояс. На его широком лице читалось мстительное удовлетворение.

– А я тебе говорил, патлатый! – пробасил он, перекрикивая гул мотора. – Нечего с салагой кататься. Сразу надо было с опытным человеком ехать. Глядишь, и нашли бы чего. А то так, абы что. Скатались зазря. Только бензин на вас тратить.

– Да ладно тебе, Степан Ильич! – отмахнулся Карась.– Некоторую информацию все же раскопал. Любопытную.

Старлей многозначительно зыркнул в мою сторону, будто намекал на что-то, и полез в кузов.

Вот стервец. Специально драконит. Выводит из себя. Чтоб я занервничал, задёргался. Хочет поймать на вранье. Ни черта не нарыл про Воронова, вот и берет на понт. Типа, сам расколюсь, если капитана оговорил.

Комендантские, с винтовками Мосина за плечами, молча вылезли из «Виллиса» и забрались в «полуторку». Их лица стали еще более унылыми. Похоже, бойцам хотелось заниматься чем-то стоящим, а не по кустам с Карасёвым лазить.

Я запрыгнул вслед за ними.

– Трогай! – ударил Карась кулаком по кабине. Будто без его распоряжения дело встало бы.

Грузовик дернулся, взвыл на первой передаче и рванул к дороге.

Время пошло.

Мы неслись вперёд, как оголтелые. Машина подпрыгивала на ухабах, лязгая железом. Вместе с машиной подпрыгивали я, старлей и красноармейцы. Но не сильно. Поездка из госпиталя была гораздо хреновее.

Надо отдать должное, Сидорчук вёл автомобиль, как чертов Шумахер, уверенно. Будь на его месте Семён, мы бы уже из кузова повылетали.

Капитан устроился в кабине, рядом с Степаном Ильичом. Сидел, уставившись молча вперед. Наверное, просчитывал ход операции.

А вот Карасю не сиделось спокойно. Он не мог найти себе места. Этот парень соткан из ртути. Отвечаю.

Сто процентов – бывшая шпана, уличный беспризорник. Теперь в этом нет ни малейшего сомнения. Натуру не спрячешь под офицерской гимнастеркой.

Он вертелся на жесткой скамье, как вошь на сковороде. То поправлял пилотку, то теребил кобуру, то зачем-то ощупывал борт машины. Руки у него жили своей жизнью.

Длинные, ловкие пальцы щипача, привыкшие «чистить» карманы на рынках, даже здесь искали работу. В Мишкиных движениях проглядывалась та особая наглость дворового кота, который знает, что может получить сапогом под рёбра, но все равно лезет к сметане.

– Ну что, лейтенант? – подмигнул он мне, перекрикивая вой ветра.

Его глаза, цепкие, оценивающие, горели предвкушением и особым азартом. Так смотрят не на сослуживца, а на «фраера» прикидывая, где у того лопатник.

– Страшно небось? Ты кроме своего штаба не видел ни черта. – Карасев подался вперед и громко переспросил, – Страшно, говорю?

– Страшно.

Пришлось ответить. Иначе не отцепится. Хотя, на самом деле, вообще не было никаких эмоций.

Есть диверсанты. Есть группа. Диверсантов надо арестовать. Группа должна выйти без потерь. Все предельно ясно.

– Что-то не похоже, лейтенант. Дюже физиономия у тебя спокойная. Ты прям как будто каждый день с врагом лоб в лоб бился. Вас, штабных, за версту видно. Вы как сюда попадаете, на растерянных кутят похожи. Ты не такой. Рожа не такая.

– Тебе чего надо? – не выдержал я, – Моя рожа. Хочу – спокойная будет. Хочу – нет. Лучше, если истерить начну? Считай, пытаюсь соответствовать суровому образу смершевца.

– М-м-м… Ну-да, ну-да… – Карась замолчал. Минут на пять. Пялился в сторону леса. Потом снова повернулся ко мне. – Куда путь держим? Капитан ничего и не объяснил толком.

– Хутор Красная Дубрава, – ответил я, стараясь не прикусить язык на очередной кочке. – Предположительно, тот самый «Лесник», которого вы искали.

– О как! – присвистнул Мишка. – Сдается мне, лейтенант, это был намёк. Мол, искали да не нашли. Пока ты не появился. Ага. Кто вычислил-то, кстати?

– Я вычислил.

Карась усмехнулся, нагло, уверенно, а потом сделал такое лицо, будто вот-вот заплачет и заголосил по-бабьи:

– Ох, счастье какое. Теперь попрём. С таким-то лейтенантом. – Он резко перестал кривляться, хмыкнул, покачал головой. – Ну дела… А с виду – тихоня, чернильница. Смотри-ка, глазастый оказался. Башковитый. Вот про что и говорю. Странный ты, лейтенант. На тебя глянешь и такое чувство, будто одна картина поверх другой нарисована.

В голосе Карасёва сквозила легкая издевка. Хотя… Нет. Не легкая. Очень даже тяжелая. Глумился он, скотина.

Во мне мгновенно вскипела злость. Ну и, конечно, профессиональная неприязнь. Подобных Мишке Карасю – вертлявых, наглых, слишком хитрожопых – в прошлой жизни на нары отправлял. А теперь сижу с ним в одной машине. Бок о бок. Соратники, блин.

Мент и урка – это на генетическом уровне несовместимо.

– Ты бы о деле думал, Карасев, – процедил я сквозь зубы, изо всех сил стараясь не взорваться.

Нехорошо будет, если новоиспеченный сотрудник старшему лейтенанту морду набьет. Невежливо.

– Только о нем и думаю, – осклабился Карась. – Ночей не сплю. «Лесник», значит… Корректировщики – это хорошо. Это –элита. «Абверкоманда-1Б». У них снаряжение – первый сорт. Часы швейцарские, зажигалки бензиновые, шоколад в круглых банках. Жирный улов будет.

– Карасев, сколько можно? Только о трофеях думаешь, – подал голос один из комендантских, мрачный ефрейтор. – Война кругом, а у тебя одно на уме – где бы и чем нажиться. Как тебя вообще в управлении держат?

Я усмехнулся. Похоже, старлей с его замашками – персона известная. И бесит он не только меня своим нагловатым поведением.

– Вот тут ты не прав, Лыков, – беззлобно ответил комендантскому Карась. – Я о справедливости думаю. Понял? О правильном распределении ресурсов. Если фриц сдох, на кой черт ему шоколад? Чертей на том свете кормить? А мне пригодится. Да и вообще…

Лицо Карасёва вдруг изменилось. Буквально на одно мгновение маска веселого раздолбая слетела. Вместо нее проступил злой, волчий оскал.

– Фриц пришел на мою землю. Людей убивает. Дома жжёт. Так какого хрена я должен стесняться? Фашиста кончу – всё с него заберу. До нитки. Разве не справедливо? А, Соколов?

Карасев почему-то посмотрел в глаза именно мне. Внимательно. Зло.

Только в этот момент я понял, что заставляет Назарова и Котова терпеть выходки этого раздолбая. За показной шелухой пряталась такая лютая ненависть к врагу, что её хватило бы на дивизию. Этот точно зубами рвать будет, если придётся.

– Справедливо, – кивнул я.

Про себя подумал, ну ладно. Глядишь, не поубиваем друг друга. Враг у нас, как ни крути, один. Главное, чтоб старлей ко мне со своими воровскими замашками не лез. Могу реально не выдержать.

– Вот и ладненько, – ухмыльнулся Карась, снова превращаясь в балагура. – Тогда договоримся. Ага? Шоколад – тебе, «шары» – мне.

– Какие шары, Карасев? – снова вмешался ефрейтор, – Чего городишь-то?

– Это он про часы, – коротко пояснил я.

Со стороны Мишки тут же прилетел настороженный взгляд. Его удивило, что мне понятен криминальный жаргон.

Грузовик свернул с разбитой колеи на заросший проселок. Ветки хлестали по бортам кузова как плети – резко, зло. Мы инстинктивно пригибали головы, чтоб не отхватить по морде особо настырной веткой.

Минут через двадцать, показавшихся вечностью в этой тряске, Ильич заглушил мотор. Машина по инерции, шурша шинами по высокой траве, прокатилась еще метров десять и встала.

– Приехали, – тихо сказал Котов, открыв задвижку между кабиной и кузовом. Его голос прозвучал неестественно громко, – Дальше пешком. До хутора километр. Он за лесополосой.

Мы вывалились из автомобиля. Пару секунд попрыгали на месте, разминая ноги. Пока Сидорчук перегонял машину поближе к раскидистым деревьям.

Тишина, плотная, звенящая, давила на перепонки после рева мотора. Где-то далеко, в траве, заполошно застрекотал кузнечик. В чащобе тревожно ухнула сова.

– Ах ты, лярва! – Выругался Сидорчук, оглянувшись на кусты.

– Не дрейфь, Ильич. Главное, что не кукушка, – хохотнул Карась. – Вот она точно лярва. Знает, сколько нам жить осталось.

– Хватит языком трепать. Пошли! – Котов махнул рукой, показывая направление, и сразу трусцой двинулся вперед.

Километр преодолели быстро. Не успели оглянуться, лес закончился. Теперь перед нами расстилалось поле, заросшее по пояс бурьяном и крапивой. За ним, на пологом холме, на фоне свинцового неба темнели ломаные линии домов. Хутор оказался маленьким, да еще наполовину разрушенным.

Котов собрал нас в плотный круг. Мы стояли так близко друг к другу, что я слышал дыхание каждого.

– Значит так. Действуем следующим образом, – капитан понизил голос до шепота. – Хутор окружить. Карась, берешь одного бойца, обходите справа, по оврагу. Ваша задача – наглухо отрезать дорогу к лесу. Если побегут – стрелять только по ногам. Они нам нужны живыми.

– Понял, командир, – кивнул старлей.

Сейчас он был совершенно не похож на себя. Серьёзный, сосредоточенный. Вся его напускная веселость исчезла. А вот злость наоборот, умножилась.

– Я с Соколовым, – продолжал Котов, – Пойдем в лоб, к центральной избе. Ильич и ефрейтор – в резерве, прикрываете нас вон из тех кустов.

– А если в доме засада? – спросил Сидорчук.

– Значит, будем действовать по обстановке, – отрезал Котов, – Главная цель – рация и радист. Если получится всех живьём взять, вообще хорошо.

– Товарищ капитан, может все-таки я с вами пойду? – Карась легонько оттеснил меня плечом, – Лейтенант у нас необстрелянный. Еще растеряется. Сорвет все дело. Рискованно.

– Нет, – Котов отрицательно качнул головой, – У тебя, Миша, рожа такая, что хочется сразу все добро спрятать. Сегодня она нам только мешать будет. Соколов выглядит безобиднее.

Капитан повернулся ко мне, поправил портупею.

– Лейтенант, идём прямиком в дом. Спокойно, без суеты. Мы из снабжения.

– Легенда? – коротко спросил я.

– Срочно нужна тягловая сила. Лошадь и телега. Машина встала в трех верстах, надо перегрузить. Понял?

– Понял.

– Оружие на виду не держать, вести себя расслабленно.

Капитан секунду помолчал, хмуро изучая меня, потом добавил:

– И лицо попроще сделай. Взгляд у тебя такой… От Карася хочется добро припрятать, а от тебя самому спрятаться. Главное, рожа вроде культурная, интеллигентная, а как глянешь, мороз по коже.

Котов повернулся к старлею, посмотрел на него. Видимо, прикидывал, чья физиономия поприличнее. Моя по итогу выиграла.

– И погоны сними, Соколов. Завтра другую форму получишь. Все, пошли.

Мы рассыпались в разные стороны.

Вечерние сумерки становились все гуще, но небо было еще светлым, молочно-серым, подсвеченным далеким заревом фронта.

Я шел рядом с Котовым. Сапоги скользили по мокрой траве. Сегодня выпала обильная, холодная роса. Мы двигались как тени, стараясь не производить шума. По крайней мере, раньше нужного момента.

Хутор вблизи выглядел еще меньше чем казался издалека. Три осевшие в землю избы, крытые почерневшей от времени соломой. Покосившийся плетень. Колодец-журавль, торчащий в небо, как виселица. Ни лая собак, ни запаха скотины, свойственных деревенской жизни. Мертвая, ватная тишина. Хутор словно вымер.

Мы подошли к плетню крайней избы. Той самой, что находилась выше всех и была повернула в сторону железнодорожной станции.

В окнах темно. Ставни наглухо закрыты. А вот под крышей имеется подобие слухового оконца. Оно, как раз, вполне подойдёт для того, чтоб следить за эшелонами. И мелькнуло там что-то. Отблеск свечи или лампы.

Котов расстегнул ворот гимнастерки, сдвинул фуражку на затылок, мгновенно преображаясь из собранного оперативника в усталого, замотанного служаку.

– Ну что, лейтенант, пошли знакомиться? – подмигнул он мне.

У него даже взгляд изменился. Из холодного, аналитического превратился в слегка затуманенный и немного глуповатый.

Мы вышли на открытое место перед крыльцом. Нарочито громко топали сапогами, сбивая грязь. Котов демонстративно кашлянул.

– Хозяева! – крикнул он густым басом. – Есть кто живой? Эй, в доме! Кузьмич!

Тишина. Секунда, две, три. Потом дверь избы протяжно, жалобно скрипнула.

На крыльцо вышел человек. Обычный мужик. Молодой, лет двадцати восьми. Крепкий, жилистый. Одет по-деревенски, но как-то небрежно. На плечи накинут старый, засаленный пиджак, под ним – застиранная нательная рубаха. На голове кепка, надвинутая на глаза. В левой руке он держал жестяное ведро.

На инвалида точно не похож. Это не председатель.

Мужик посмотрел на нас, почесал грудь через рубаху. Сладко зевнул во весь рот. Осмотрелся. Взгляд скользил равнодушно, с ленцой, без капли страха.

– Чего шумите, служивые? – голос у него оказался хриплый, простуженный.

– Из снабжения мы, – представился Котов. Он подошел ближе к ступеням, но не поднимался. – Капитан Иванов. А это лейтенант Рымин. Кузьмич где? Он нам срочно нужен.

– А нету его. В район уехал, в Золотухино. Еще в обед. Завтра будет, к вечеру.

– Тьфу ты, напасть! – Котов с досадой сплюнул под ноги, всплеснул руками.– Как не вовремя. У нас машина встала в балке. Лошадь нужна позарез, перекинуть груз. Ты кто такой будешь?

Я наблюдал за Котовым и, честно скажу, был впечатлён. За какие-то доли секунды он полностью, абсолютно изменился. Поведение, говор, манера двигаться. Будто это совсем другой человек.

– Я-то? – Мужик небрежно пожал плечами, – Племянник его, Федор. Из соседней деревни пришел. Помочь дядьке по хозяйству, он же безногий…Сам-то я тоже немного того… – «Племянник» сделал неопределённый жест рукой, – Контуженный. Списали вот.

Он говорил складно, очень натурально, с южнорусским говорком. Но что-то в его внешнем виде упорно раздражало, коробило.

– Лошадь есть? – вмешался я.

Тут же почувствовал быстрый, очень недовольный взгляд Котова. Отведенная мне роль не предполагала импровизации.

Я не просто так полез с расспросами. Хотел, чтоб этот Федор подольше говорил. Нужно понять, чем он цепляет мою чуйку.

– Была кобыла, да захромала. – уклончиво ответил «племянник». Спустился на одну ступеньку ниже, – Погодь. Вылить надо.

Он размахнулся и выплеснул содержимое ведра в огород, за перила крыльца.

– Да что ж все так не складывается… Мать моя родная… – Заохал Котов, – До станции далеко. До Свободы еще дальше…

Капитан бубнил, жалуясь на суровую действительность. Я стоял молча. Продолжал пялиться на «племянника». Оценивал.

Хоть убейся, что-то с этим Федором не так. На первый взгляд – натурально деревенский мужик. А вот на второй…

Пункт первый – осанка. Он стоит слишком прямо. Спина не согнута работой. Плечи развернуты. Шея прямая, голова посажена гордо. Когда зевнул, прикрыл рот кулаком. Но локоть при этом держал параллельно земле – чисто рефлекторно. Это не крестьянин, привыкший с утра до ночи работать в три погибели. У него строевая выправка. Офицерская.

Пункт второй – сапоги. Слишком чистые, слишком ухоженные. Крепкие, новые. И еще…Когда «племянник» вышел на дощатое крыльцо, не было слышно как ступает подошва. Значит, набойка резиновая. «Племянник» сам деревенский. Откуда в деревне резина для подковки сапог? Это сейчас роскошь.

Пункт третий – вода. То, как он ее выплеснул. Крестьянин сделал бы это широким, размашистым жестом. От плеча. Чтобы содержимое ведра веером ушло далеко в грядки.

Как сделал «Федор»? Резкое, короткое, кистевое движение. От себя. Экономно и точно. Так хирург стряхивает воду с рук после мытья.

Пазл сложился с сухим щелчком. Картинка выстроилась.

Зуб даю, никакой это не племянник. Брехня. Это – враг.

Глава 6

Я покосился на Котова. Он продолжал вдохновенно делиться тяготами армейской жизни снабженцев с «племянником». Все такой же бестолково-расслабленный. И совершенно не понятно, видит ли капитан то, что вижу я.

Твою мать… Хреново, когда человека знаешь без году неделя. Будь мы сработанной командой, уж как-нибудь точно подали друг другу знак.

Снова посмотрел на Федора. Тот одним ухом слушал Котова, кивал в нужных местах башкой, но при этом, мрачно поглядывал на меня.

Похоже, он уловил мою настороженность. Поэтому напрягся. Занервничал. Понял, что-то не так. Это читалось в его глазах.

Ленивое равнодушие, которое Федор так старательно изображал, сменилось холодным, колючим вниманием. Зрачки сузились. Рука с пустым ведром чуть дрогнула. Правая, свободная, медленно, по миллиметру, начала смещаться к бедру. Под полу пиджака.

Чертово дежавю. Снова я должен принимать решение, исходя из момента «здесь и сейчас».

Котов трындит без перерыва, играет роль простоватого тыловика-снабженца. То ли раскусил капитан долбанного Федю, то ли нет. Ни черта не поймешь. Если ряженый диверсант выхватит ствол первым, Котов может не успеть среагировать.

Твою мать! Думай, Волков. Думай! Как лучше поступить?

Сразу совать «племяннику» оружие в физиономию – риск. А вдруг всё-таки ошибка? Вдруг это просто ушлый тип, разжившийся немецким барахлом? Грохнешь вот так гражданского человека, пусть даже с гнильцой, будешь потом виноват. Сам перед собой.

Нужно его спровоцировать. Заставить ошибиться. Раскрыться. Сорвать эту маску деревенского дурачка.

Я сделал шаг вперед, бесцеремонно оттеснил Котова плечом. Он меня потом, конечно, кончит. Но это – потом. Сейчас важнее разобраться с Федей.

Капитан дернулся, зыркнул в мою сторону. Я нагло ломал его игру. Однако сказать что-то вслух он не мог. Иначе всё вообще полетит к чертям собачьим.

– Погодите, товарищ капитан, —перебил я жалобную песнь Котова, который продолжал перечислять все тяготы сегодняшнего дня.

Затем поднялся на первую ступеньку крыльца, ближе к врагу. Видел, как пульсирует тонкая вена на его виске, как напряглась жилка на шее.

– А вот у меня, значится, созрел вопрос, – говорил совсем иначе, не в своей манере. Подхватил интонации Котова, – Племянник, значится? Федор? – я прищурился, сделал максимально отвратную физиономию. Такую, что плюнуть хочется. – А документы у тебя имеются, Федя? Или ты так, перекати-поле?

«Племянник» выдохнул. Резкая перемена моего поведения дала ему возможность оправдать пристальное внимание. Он решил, что я – штабная крыса, которая на передовой не была, но очень любит козырнуть властью. В любые времена такие мудаки имеются. И этот типаж Федору был понятен. Перед ним не опасный противник, просто – гнида

Его правая рука так же медленно опустилась обратно, расслабилась.

– Так в избе документы, товарищ лейтенант. Все чин-чинарём. Принесть?

Слишком уверенно ответил. Значит, с бумажками все в порядке. Идеальные бумажки. Не подкопаешься. На хрен мне на них смотреть? Тем более, сам не очень-то знаю, как они должны выглядеть. В деталях.

– Успеется, – я махнул рукой, – Справку, значится, и нарисовать можно. Ты мне вот что скажи, Фёдор. Где воевал-то? В какой части? А то говоришь, значится, контуженный, а вид у тебя больно цветущий. Морда, вон, гладкая. Небось, при кухне околачивался? Или на складе тушенку перебирал?

Котов за моей спиной от неожиданности тихонько «крякнул». Потом еле слышно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Такого он точно не ожидал. По-моему, конкретно в данный момент, капитан готов пристрелить не потенциального диверсанта, а меня.

Но фишка в том, что это была не просто грубость. Это был точный, выверенный шаг. Нейтрализация маркировки через эмоциональный сбой. Мощная штука в психологии влияния.

Федор маркирует себя как честного человека, настоящего деревенского парня. До зубовного скрежета любит дядю Кузьмича. Так любит, что приперся сюда, на хутор, чтоб ухаживать за ним. Имеет за плечами боевое прошлое. Бил бы врага до сих пор, если бы не контузия.

Я же навешивал на него другой ярлык. Маркировал как обманщика, вынуждая либо смириться с этой унизительной ролью, либо сорваться.

В такой момент и происходит главное – эмоциональный сбой. Человек, живущий легендой, запрограммирован на конкретные реакции.

Солдат, который по окопам ползал и смерть товарищей видел, взорвется праведным гневом. Схватит меня за грудки, приложит мордой о косяк. Будь я хоть трижды офицером. Хоть самим маршалом.

Диверсант, чья настоящая личность жестко скована рамками, проглотит смертельную обиду. У него есть границы, за которые выходить нельзя.

– Рымин… Лейтенант…

Котов шагнул ко мне, тронул за плечо. Одновременно, другой рукой, со всей силы ткнул костяшками пальцев в спину. «Заткнись!» – вот что означал этот тычок.

Голос капитана звучал виновато, будто ему неудобно за поведение «коллеги». На самом деле, думаю, мысленно он сейчас поливает меня отборным матом.

– И чего ты как взбесился, Рымин?

– Все нормально, товарищ капитан. Видать лейтенант просто за Победу радеет.

Федор криво ухмыльнулся. Ни злости, ни раздражения. Железная выдержка в ответ на мой конкретный наезд – весомая улика. Она обнажила холодный, расчётливый механизм там, где должна была быть живая, опалённая войной душа.

– Под Харьковом воевал, – «племянник» с вызовом посмотрел на меня, – В пехоте.

– Под Харьковом? – я сделал вид, что заинтересовался. Котова упорно игнорировал. Особенно его тяжёлое сопение и прожигающий затылок взгляд. Главное – вывести ряженого диверсанта из себя.– В сорок первом? Или позже?

– В сорок втором. В мае. Сто третья стрелковая.

– Жёстко там было, – кивнул я со знанием дела.

Сам тихонечко поднялся еще на одну ступеньку. Дистанция сократилась до критической. Метр. Зона личного комфорта. Зона удара.

– А кто у вас комдивом был? Не Петров часом? Лысый такой, с усами? Ох, и суровый он мужик, значится… – Моя физиономия смягчилась. Будто мы с Федором однополчане, решившие вспомнить прошлое, – Как выйдет, как рявкнет…

Федор на секунду завис. Его взгляд метнулся влево-вверх. Верный признак того, что мозг конструирует ложь, а не вспоминает образы.

– Нет, не Петров… – протянул он. – А фамилию точно не скажу. Контузия. Провалы в памяти. Да и вообще…Наше дело маленькое – в окопе сидеть, фрица бить.

Все! Попался, гнида! Солдат своего комдива знает, даже если в лицо никогда не видел. Фамилия всегда на слуху. И контузия тут точно ни при чем. Если бы Федя имена забывал и фамилии, он бы так бодро по крылечку не скакал. Человек с амнезией ведет себя абсолютно иначе.

Я почувствовал, как за спиной напрягся Котов. Он тоже понял – «племянник» сейчас конкретно спалился. А я понял, что Котов понял. Наконец-то полное согласие!

Мало. Мало этого. Федор должен себя сам закопать. Окончательно. Чтоб вообще никак отмазаться не мог. А то мы его заластаем, притащим в Свободу, он глаза вылупит, скажет – налетели, твари. Били, убивали. Тем более, если документы в идеальном порядке.

Федя точно не радист. Он скорее – боевая часть группы. А нам нужна рация.

– Да… Вот тебе, конечно, досталось. – Я, типа, окончательно «размяк». Помотрел на «племянника» с сочувствием, – Слышь, браток, угости, значится, куревом? Мои в машине остались. Покурим тут с тобой и пойдём обратно. Черт его знает, где лошадь, значится, брать. Сами вместо кобылы впряжёмся.

Я хохотнул, подался вперед и хлопнул диверсанта по плечу. Он сам не заметил, как дернулся от моего прикосновения. Совсем чуть-чуть. Если бы я не ждал такой реакции, то и не увидел бы.

У «племянника» сработали рефлексы. Реакция бойца-рукопашника, которого учили не подпускать противника в клинч.

Федор сунул руку в карман вытащил пачку. «Беломор». Советские. Отлично подготовлен, гад.

– Угощайся, – протянул папиросы мне.

– Благодарствую, – я вытащил «беломорину» сунул в зубы. – А огоньку?

Федор глянул так, будто искренне, от всей души желал настырному лейтенанту сдохнуть. Но промолчал. Полез в другой карман, достал зажигалку. Простую, самодельную, какие часто мастерили умельцы во фронтовых условиях. Самый распространенный тип, похожий на классическую Zippo. Гильза-резервуар, фитиль, кресало с колесиком.

Щелк. Пламя вспыхнуло ровно, без копоти. Запахло хорошим, качественным бензином. А хорошего бензина у простого деревенского парня быть не может.

Все. Пора заканчивать. Если он не диверсант, то мы с Котовым – папа Римский и Санта Клаус.

Я затянулся, выпустил дым Федору в лицо.

– Хороший бензинчик, – говорил тихо, смотрел врагу прямо в зрачки, – Трофейный? Или гуманитарная помощь от абвера?

Веки «племянника» дрогнули. Микровыражение страха. Буквально доли секунды

– Ты чего несешь, лейтенант? – возмутился он.

– А того, – я расплылся самой милой улыбкой,– Сапожки-то у тебя, Федя, знатные. Я такие только у немецких сволочей видел. На резиновом ходу. Тихие. Чтоб наших часовых резать сподручнее было. Где взял?

Мгновение стояла тишина. За эти секунды Котов успел сместиться чуть в сторону, открывая сектор обстрела тем, кто страхует нас из кустов.

Федор медленно, очень медленно начал поднимать правую руку к отвороту пиджака. Будто ему внезапно стало душно.

– Ты ошибся, лейтенант, – тихо сказал он. Голос звучал абсолютно спокойно, пусто. – Ошибся.

Я усмехнулся. Нагло, вызывающе. Странно, но эта мелочь окончательно добила Федора. Слабенький он какой-то. Психологически. Хреново готовили, что ли.

В следующее мгновение его лицо исказила судорога ненависти. Маска слетела.

– Сдохни, сука! – рявкнул «племянник», а потом резким взмахом швырнул мне прямо в рожу ведро.

Вот этого я не ожидал. Готовился к тому, что гнида выхватит ствол.

Инстинктивно закрылся рукой, отшатнулся назад. Соскочил со ступеней. Вслепую. Спиной.

Ведро больно ударило по предплечью.

Правая рука Федора нырнула под пиджак. Секунда – и в меня целится «Парабеллум».

Реакция Котова оказалась феноменальной. Он просто упал влево, уходя с линии огня. Одновременно, в падении, выхватил «Вальтер», который, оказывается, уже был наготове.

Черт. Капитан давно выкупил гада. Зря я сомневался.

Бах! Бах!

Два выстрела слились в один. Я рухнул в грязь, инстинктивно уходя перекатом в сторону, под защиту крыльца. Пальцы, черт бы их побрал, скользили по гладкой коже кобуры. Слабые, интеллигентские пальцы Соколова! Они не слушались, путались в застежке.

– Не двигаться, сука! – рев Котова перекрыл звон в ушах.

Первый выстрел сделал Федор. Второй – капитан.

Я поднял голову. «Племянник» лежал на крыльце, неестественно выгнувшись. Из его тела, чуть выше живота, прямо через грязную рубаху, толчками, выбивалась темная, густая кровь. Глаза закатились, дыхание было хриплым, булькающим.

В общем-то, насчёт «не двигаться» Котов погорячился. Хана Федору. Точно могу сказать, подыхает он.

Из кустов выбежал ефрейтор. Следом за ним – Сидорчук.

– Оставайтесь здесь! Мы в дом! – заорал Котов, вскакивая на ноги. – Лейтенант, живо! Там радист!

Мы рванули к двери. Капитан ударил ногой, вышиб створку.

В глубине дома загрохотало, зазвенело. Звук разбитого стекла.

– Уходит! В окно лезет! – крикнул я, врываясь в горницу следом за капитаном.

В полумраке мелькнула тень. Путаясь в занавесках, она попыталась вывалиться через заднее окно, которое выходило в огород.

Я вскинул ТТ. Стрелять? Нельзя! Назаров приказал брать живым.

– Стоять! – прыгнул вперед, через опрокинутую лавку, сшиб ногой табуретку.

Но меня снова опередили.

С улицы раздался глухой, влажный удар. Следом – сдавленный хрип. И веселый голос Карася:

– Куда собрался, родной? Мы еще не познакомились! Да что ж ты такой нежный⁈ Эй! Ну-ка! Тьфу! Вырубился как баба!

В оконном проеме появилась довольная физиономия старлея. Он держал за шиворот молодого парня. Тот обвис в Мишкиной руке и очень натурально изображал обморок. Недолго.

Карасёв тряхнул свою добычу, основательно приложил об оконную раму. Пацан взвизгнул. Дернулся.

– Товарищ капитан! Принимайте посылку! Пытался огородами уйти.

Старлей с силой толкнул задержанного внутрь. Прямо через разбитое окно. Щучкой.

Радист влетел в комнату, ударился о печь, сполз на пол и затих, хватая ртом воздух.

– Должен быть третий! – рявкнул Котов. – Ищите! Соколов, свет.

Я метнулся к столу. Там лежали спички, стояла керосиновая лампа. Чиркнул, поднес огонь к фитилю. Желтый, уютный свет залил комнату.

Обычная изба. Лавки, печь, какой-то таз в углу.

Самое важное было тут же. На столе. Рация. Стандартная. Немецкая.

Рядом лежал блокнот. Я схватил его.

Страницы были исписаны колонками. Сплошные ряды точек, тире и тут же цифры. Радист записывал сообщение сразу кодом. Он переводил немецкие слова в последовательность нулей и единиц, потом – в морзянку.

Пацан, зашевелился на полу.

– Я свой, товарищи. Свой. Русский. Лёней звать. Меня в плен просто… И сказали, что есть шанс выжить… Предложили…