Текст книги "Случайные попутчики"

Автор книги: Патриция Хайсмит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

14

Предположим, это работа Бруно. Он, понятно, не мог этого сделать, но всего лишь предположим. Его поймали? Он признался, что это убийство – часть их совместного плана? Гай легко допускал, что Бруно в истерике мог сболтнуть все что угодно. Такой психически неустойчивый ребенок, как Бруно, был совершенно непредсказуем. Гай перебрал смутные воспоминания об их разговоре в поезде и попытался вспомнить, не ляпнул ли он в шутку, от злости или под градусом что-то такое, что можно было бы счесть за согласие с безумным замыслом Бруно. Нет, не ляпнул. Он сопоставил эту свою уверенность с письмом Бруно, которое запомнил дословно: «…все подумываю об этой нашей идее двойного убийства. Уверен, ее можно осуществить. Мне трудно объяснить, но я верю в этот план целиком и полностью!»

Поглядев в иллюминатор, Гай увидел внизу сплошную тьму. Почему он не тревожится сильнее? Впереди в сумрачном туннеле салона кто-то из пассажиров полыхнул спичкой, закурив сигарету. Дымок от мексиканского табака был слабый, кисловатый и тошнотворный. Он посмотрел на часы: 4.25.

Ближе к рассвету он задремал, покорившись реву моторов, которые, казалось, упорно стремились разнести самолет, а пока раздирали его разум и пускали клочки по ветру. Он открыл глаза навстречу серому пасмурному утру и свежей мысли: Мириам убил ее любовник. Это было очевидно и более чем вероятно. Убил, поссорившись. Газеты постоянно пишут о таких случаях, и жертвами постоянно оказываются женщины вроде Мириам. Убийство молодой мексиканки расписала на первой полосе бульварная газетенка «Эль графико», которую он купил в аэропорту, – ни одной американской газеты он, как ни искал, не нашел, хотя едва не опоздал из-за этого на самолет: со снимка скалился ее любовник-мексиканец, демонстрируя нож, которым ее прирезал; Гай начал было читать, но потерял всякий интерес уже после первого абзаца.

В аэропорту Меткаф его встретил человек в штатском и попросил поехать ответить на несколько вопросов. Они вместе сели в такси.

– Убийцу нашли? – спросил Гай.

– Нет.

Человек в штатском выглядел устало, словно провел бессонную ночь; так же выглядели и все репортеры, служащие и полицейские в зале старого суда Норт-Сайда. Гай обвел взглядом большую, с деревянными панелями комнату, высматривая Бруно, и лишь после этого сообразил, что делает глупость. Когда он закурил сигарету, сосед спросил, какая марка и Гай его угостил. Собираясь в дорогу, он сунул в карман сигареты Анны – пачку «Бельмонт».

– Гай Дэниел Хайнс, проживает в Меткафе по Эмброуз-стрит, дом 717… Когда вы отбыли из Меткафа? А когда прибыли в Мехико-сити?

Заскрипели стулья. Следом глухо застучала кареткой бесшумная пишущая машинка.

К нему подошел другой мужчина в штатском, при бляхе, в расстегнутом пиджаке и с выпирающим пузом.

– Зачем вы отправились в Мексику?

– Навестить знакомых.

– Кого именно?

– Фолкнеров. Алекса Фолкнера из Нью-Йорка.

– Почему вы не сказали матери, куда отправляетесь?

– Я ей сказал.

– Она не знала, где вы остановились в Мехико-сити, – вежливо заметил мужчина в штатском и заглянул в свои записи. – В воскресенье вы отправили жене письмо с просьбой о разводе. Что она вам ответила?

– Что хочет со мной поговорить.

– Но вы не были расположены с ней больше разговаривать, не так ли? – спросил кто-то звонким тенором.

Гай взглянул на молодого полицейского и промолчал.

– Вы были отцом ее ребенка?

Он попытался ответить, но его перебили:

– С какой целью вы неделю назад приезжали в Техас повидаться с женой?

– Вам позарез нужен развод, мистер Хайнс?

– Вы влюблены в Анну Фолкнер?

Смех.

– Вы знали, что у жены был любовник, мистер Хайнс. Вы ревновали?

– Этот ребенок гарантировал вам развод, правда?

– Все! – произнес чей-то голос.

Ему сунули под нос фотографию, от злости у него все расплывалось перед глазами, но потом снимок обрел четкость – темноволосый мужчина, продолговатое лицо, красивые, без мысли, карие глаза, мужественный подбородок с ямкой; такое лицо могло принадлежать киноактеру, и Гаю не нужно было объяснять, что это любовник Мириам: лицо такого типа полюбилось ей три года тому назад.

– Нет, – ответил Гай.

– Разве вы с ней не беседовали?

– Все!

Уголки его губ сложились в горькую улыбку, однако он чувствовал что мог бы разреветься, как ребенок. Перед зданием суда он поймал такси и по пути домой прочитал в машине двойную колонку на первой полосе «Меткаф стар»:

«ПРОДОЛЖАЮТСЯ ПОИСКИ УБИЙЦЫ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ

12 июня. Продолжаются поиски убийцы миссис Мириам Джойс Хайнс, жительницы нашего города, задушенной неизвестным преступником на Меткаф-Айленд в воскресенье вечером.

Сегодня в город прибыли два эксперта по отпечаткам пальцев. Они попытаются определить отпечатки, снятые с ручек весел и с прогулочных лодок на пункте проката на озере Меткаф. Но полиция и следствие опасаются, что имеющиеся отпечатки слишком смазаны. По обнародованному вчера мнению властей, убийство могло быть совершено неизвестным маньяком. За исключением сомнительных отпечатков пальцев и нескольких вмятин от каблука на месте преступления, полиция пока что не обнаружила существенных улик.

С самым важным свидетельством на дознании, как полагают, выступит Оуэн Маркмен, 30 лет, портовый грузчик, из Хьюстона и близкий друг убитой.

Погребение миссис Хайнс состоится сегодня на Ремингтонском кладбище. Траурный кортеж отправляется от Хоуэлловского Дома усопших на Коллежд-авеню в два часа пополудни».

Гай прикурил новую сигарету от предыдущей. Руки у него все еще дрожали, но чувствовал он себя немного лучше. Мысль о маньяке как-то не приходила ему в голову. Маньяк превращал убийство пусть в чудовищную, но все же случайность.

Мать ждала его в гостиной, сидя в качалке и прижав к виску носовой платок, но не стала подниматься ему навстречу. Гай обнял ее и поцеловал в щеку, с облегчением заметив, что глаза у нее сухие.

– Вчера я весь день провела с миссис Джойс, – сказала она, – но ехать на похороны я просто не в состоянии.

– И не нужно, мама.

Он поглядел на часы – было уже начало третьего. На мгновенье ему припомнилось, что Мириам, не дай Бог, закопают живой, она очнется и начнет гневно вопить. Он отвернулся и потер лоб.

– Миссис Джойс спрашивала, – тихо сказала мать, – может, тебе что известно?

Гай снова повернулся к матери. Он знал, что миссис Джойс его терпеть не может, и сам сейчас ненавидел ее за то, что она могла наговорить матери.

– Мама, не встречайся с ними больше. Ты ведь не обязана, верно?

– Нет, не обязана.

– Но спасибо, что сходила.

Наверху в своей комнате он нашел на письменном столе три письма и маленький квадратный пакетик с наклейкой магазина в Санта-Фе. В пакете оказалась коробочка, а в ней – узкий плетеный пояс из кожи ящерицы с серебряной пряжкой в форме буквы Н. Была вложена записка:

«По пути на почту потерял вашего Платона. Надеюсь, это поможет вам примириться с утратой.

Чарли».

Гай вскрыл надписанный карандашом конверт, тоже отправленный из Санта-Фе, судя по марке гостиницы. Внутри был только небольшой прямоугольник плотной бумаги с надписью печатными буквами: «Меткаф красивый город». Перевернув карточку, он пробежал глазами по строчкам:

«24 часа

Таксопарк Доновна

В любую погоду

Звоните 2–3333

Вежливость. Скорость. Надежность».

Под надписью на другой стороне что-то было подтерто. Посмотрев карточку на свет, Гай разобрал слово «Джинн». Рекламная карточка меткафской таксомоторной компании, но посланная из Санта-Фе. Это ничего не значит, ничего не доказывает, решил он, однако смял и выбросил в мусорную корзину и карточку, и конверт, и коробочку вместе с оберткой. Он вдруг понял, что Бруно ему отвратителен. Он открыл коробочку прямо в корзине и засунул ее за пояс. Роскошный был пояс, но кожа ящерицы и змей вызывала у него точно такое отвращение.

Вечером из Мехико позвонила Анна. Она хотела все знать, и он рассказал ей все, что знал сам.

– Кого-нибудь подозревают? – спросила она.

– Похоже, нет.

– Что-то, Гай, мне твой голос не нравится. Ты отдохнул?

– Еще нет.

Теперь он не мог рассказать ей про Бруно. Мать сообщила, что в его отсутствие ему пару раз звонил какой-то мужчина; у Гая не было сомнений, кто это был. Но он понимал, что сможет рассказать Анне о Бруно лишь после того, как до конца убедится сам. Он не мог заставить себя начать.

– Милый, мы только что выслали письменные показания. Ну, ты знаешь, о том, что все эти дни ты был с нами.

Он запросил о них телеграммой после беседы со следователем из полиции.

– Вот кончится следствие, и все придет в норму, – пообещал он.

Но весь вечер его грызла тревога, что он не рассказал Анне о Бруно. И не в том дело, что ему не хотелось ее пугать, а в том, подозревал он, что сам не смог бы вынести неопределенного ощущения своей личной вины.

Ходили слухи, будто Оуэн Маркмен раздумал жениться на Мириам после выкидыша и она подала на него в суд за нарушение обязательства жениться. Мириам действительно потеряла ребенка в результате несчастного случая, сообщила мать Гаю. Миссис Джойс рассказала ей, что Мириам упала дома с лестницы, наступив на подол своей любимой длинной ночной рубашки из черного шелка, которую ей подарил Оуэн. Гай поверил этому сразу и безоговорочно. В сердце его проснулись сострадание и раскаяние, каких он ни разу не испытывал по отношению к Мириам. Теперь она виделась ему до слез несчастной и совершенно невинной.

15

– От семи до пяти ярдов, – ответил серьезный самоуверенный молодой человек, сидящий в кресле для свидетелей. – Нет, я никого не заметил.

– По-моему, около пятнадцати футов, – сказала девушка с большими глазами, Кэтрин Смит, которая выглядела такой испуганной, словно это случилось минуту назад. – Может, чуть побольше, – добавила она тихо.

– Около тридцати футов. Я первым спустился к лодке, – заявил Ральф Джойс, брат Мириам. У него были такие же рыжие волосы и серо-зеленые глаза, как у Мириам, но тяжелая квадратная челюсть уничтожала всякое сходство. – Не сказал бы, чтобы у нее были враги. По крайней мере, чтоб пошли на такое.

– Я ничегошеньки не слышала, – убежденно произнесла Кэтрин Смит, отрицательно покачав головой.

Ральф Джойс заметил, что он тоже ничего не слышал, а Ричард Шуйлер закончил свои показания решительным:

– Никакого шума не было.

Ог бесконечных повторений убийство утратило в глазах Гая не только ужас, но даже драматизм. Это напоминало тупые удары молотка, которым все происшедшее намертво вбивалось ему в память. Было невозможно поверить в то, что эти трое находились вплотную к убийце. Только маньяк посмел бы так близко сунуться, решил Гай, это ясно.

– Вы были отцом ребенка, которого потеряла миссис Хайнс?

– Да.

Оуэн Маркмен сидел ссутулившись, сцепив пальцы рук. Хмурое пристыженное выражение скрадывало его энергичную красоту, которую Гай отметил на фотографии. На нем были серые ботинки из толстой кожи, словно он явился сюда из Хьюстона прямо с работы. Нет, нынче Мириам не стала бы хвалиться им перед знакомыми, подумал Гай.

– Вы не знаете, кто мог бы желать миссис Хайнс смерти?

– Знаю, – ответил Маркмен и указал на Гая: – Он.

Публика повернула головы поглядеть на Гая. Он подобрался и смерил Маркмена взглядом – сейчас он впервые по-настоящему его заподозрил.

– Почему?

Оуэн Маркмен долго мялся, бормотал что-то себе под нос, но в конце концов выдавил из себя единственное слово:

– Ревновал.

В подтверждение сказанного Маркмен не смог привести ни одного убедительного довода, но после него обвинения в ревности посыпались со всех сторон. Даже Кэтрин Смит пискнула:

– Я тоже так думаю.

Адвокат Гая хихикнул. В портфеле у него лежали письменные показания Фолкнеров. Его хихиканье вызвало у Гая отвращение. Гай терпеть не мог судебные разбирательства Они напоминали ему грязную игру, чья цель не установить истину, а дать адвокату возможность схватиться с коллегой и выбить того из седла на какой-нибудь процессуальной закорючке.

– Вы отказались от солидного заказа… – начал коронер.[12]12
  Следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти.


[Закрыть]

– Я от него не отказывался, – возразил Гай, – я написал заказчикам, что он мне не нужен, еще не получив его.

– Вы послали телеграмму. Вы не желали, чтобы жена туда за вами последовала. Но, узнав в Мексике, что жена потеряла ребенка, вы отправили в Палм-Бич еще одну телеграмму с просьбой рассмотреть вашу кандидатуру на получение заказа. Почему?

– Потому что решил, что она за мной не последует. Я подозревал, что она намерена тянуть с разводом до бесконечности. Но я собирался повидаться с ней на этой неделе, чтобы обсудить развод.

Гай утер со лба капельки пота и заметил, как его адвокат огорченно поджал губы: он не хотел, чтобы Гай затрагивал вопрос о разводе в связи с переменой своего отношения к заказу. Но Гаю было наплевать. Он сказал правду, и пусть обходятся с ней, как сочтут нужным.

– Как вы считаете, миссис Джойс, муж вашей покойной дочери способен устроить такое убийство?

– Да, – ответила миссис Джойс, на мгновенье замявшись и поднимая голову. Ее воспаленные веки почти прикрыли проницательные глаза, как это Гай не раз видел в прошлом, и трудно было понять, на что именно устремлен их взгляд. – Ему был нужен развод.

На это миссис Джойс указали, что всего несколько минут тому назад она утверждала, будто дочь хотела развода, а Гай Хайнс нет, потому что все еще ее любил.

– Если развода хотели обе стороны, а что мистер Хайнс его хотел, так это доказано, почему развод не состоялся?

Суд оживился. Эксперты по отпечаткам пальцев пришли каждый к разному заключению. Хозяин скобяного магазинчика, куда Мириам заходила накануне дня убийства, не мог толком сказать, кто с ней был – женщина или мужчина, и тот факт, что его проинструктировали в пользу мужчины, как-то утонул в новой волне смешков. Адвокат Гая пустился в разглагольствования о расстоянии между Меткафом и Мехико-сити, о письменных показаниях Фолкнеров, но Гай был уверен, что одна лишь его прямота снимет с него любое подозрение.

Подводя итоги разбирательства, коронер сделал предположение, что убийство, скорее всего, совершил маньяк, не известный ни жертве, ни другим сторонам. В вердикте фигурировали «неизвестное лицо или лица», и дело было передано на расследование в полицию.

На другой день – Гай как раз уезжал из дома и прощался с матерью – пришла телеграмма: «Теплый привет с золотого запада тчк Без подписи».

– От Фолкнеров, – поспешно заявил он матери.

Та улыбнулась.

– Скажи Анне, чтобы хорошенько заботилась о моем мальчике.

Она притянула его к себе, нежно взяв за ухо, и поцеловала в щеку.

Он все еще комкал в руке телеграмму от Бруно, когда приехал в аэропорт. Тут он разорвал ее на мелкие клочки и выбросил в проволочную корзину для мусора у края летного поля. Но ветер повыдул все клочки до последнего, и они понеслись по бетону, весело приплясывая на солнце, как конфетти.

16

Гай мучился, пытаясь прийти к окончательному ответу – Бруно или не Бруно? – но потом махнул рукой. То, что это могло быть делом рук Бруно, представлялось слишком уж невероятным. Могла ли рекламная карточка меткафской таксомоторной компании служить веским доказательством? Бруно вполне мог найти эту карточку в Санта-Фе и послать Гаю, это было бы в его духе. Тут, конечно, маньяк виноват, как считают коронер и все остальные, а если нет, то куда вероятнее, что убийство подстроил Оуэн Маркмен. Он выбросил из головы Меткаф, Мириам и Бруно и весь ушел в работу над «Пальмирой», которая, как он понял в первый же день, потребует от него всех наличных запасов дипломатического такта, строительных знаний и просто физических сил. Он выбросил из головы все свое прошлое, которое, при всех его превосходных целях и борьбе за их претворение, при всех скромных успехах, что он добивался, выглядело ничтожным и низменным по сравнению с великолепным главным зданием загородного клуба. В своей памяти он оставил одну только Анну. По мере погружения в новое творение в нем росло чувство, что он возрождается к другой, более совершенной жизни.

Фотокорреспонденты из разных газет и журналов отсняли главное здание, плавательный бассейн, купальные павильоны и террасы на ранних этапах строительства. Были сфотографированы и члены клуба за осмотром строительной площадки; Гай догадывался, что под этим снимком будет указана сумма, которую каждый из них пожертвовал на приют царственного отдохновения. Порой Гай подумывал, уж не объясняется ли отчасти его восторженность огромными деньгами, вложенными в осуществление проекта, обилием стройматериалов и площадей, оказавшихся в его распоряжении, лестью богачей, которые наперебой зазывали его в гости. Гай отклонял их предложения. Он понимал, что, возможно, упускает из-за этого небольшие заказы, которые были бы очень кстати зимой, но понимал он и то, что решительно не способен принудить себя вести светскую жизнь, какую большинство архитекторов воспринимали как само собой разумеющееся. Когда ему хотелось провести вечер в компании, он ехал за несколько миль автобусом к Кларенсу Брилхарту, они вместе обедали, слушали пластинки и вели беседы. Кларенс Брилхарт, управляющий клубом «Пальмира», в прошлом маклер, был высокий старый седой джентльмен; Гай часто ловил себя на мысли, что хотел бы иметь такого отца. Больше всего Гая восхищал дух неспешной праздности, свойственный Брилхарту как в собственном доме, так и на стройплощадке с ее суетой и лихорадкой. Гай надеялся в старости походить на него. Но он знал про себя, что слишком нетерпелив, всегда был слишком нетерпеливым. А поспешность, и это он тоже знал, неизбежно роняет достоинство. Вечерами Гай большей частью читал, писал длинные письма Анне или просто заваливался спать, потому что к пяти утрам уже бывал на ногах и нередко весь день сам работал с паяльником или раствором или орудовал мастерком. Почти всех рабочих он знал по имени. Ему нравилось оценивать нрав строителя и прикидывать, насколько он отвечает или не отвечает общему духу строительства. «Как будто дирижируешь симфоническим оркестром», – сравнил он в письме к Анне. В сумерках, когда он садился под кустами на поле для гольфа выкурить трубку и смотрел сверху на четыре белых строения, он чувствовал, что его «Пальмира» будет самим совершенством. Он понял это, когда первые горизонтальные перекрытия легли на рассредоточенные мраморные стойки главного здания. Торговое здание в Питтсбурге испортил каприз заказчика, который в последнюю минуту потребовал изменить форму окон. Больничный флигель в Чикаго, на взгляд Гая, был убит карнизом из более темного камня, чем предусматривалось проектом. Но Брилхарт пресекал любое вмешательство, «Пальмира» обещала безукоризненно соответствовать изначальному замыслу, а Гаю еще не доводилось создавать совершенство.

В августе он съездил на север повидаться с Анной. Она работала в отделе дизайна текстильной компании в Манхеттэне. Осенью она собиралась приобрести магазин на паях во своей знакомой, тоже дизайнером. О Мириам они впервые заговорили лишь в четвертый – последний – день пребывания Гая. Они стояли у ручья за домом Анны, выйдя напоследок прогуляться вдвоем: через несколько минут Анне предстояло везти его в аэропорт.

– Как ты думаешь, Гай, это Маркмен? – вдруг задала вопрос Анна; он кивнул в ответ, и она добавила: – Это страшно, но я почти уверена.

А потом он как-то вечером вернулся от Брилхарта к себе в комнату, которую снял вместе с мебелью, и нашел два письма – от Бруно и от Анны. Бруно писал из Лос-Анджелеса, мать переслала его письмо из Меткафа. Его поздравляли с работой в Палм-Бич, желали успехов и умоляли черкнуть пару слов. Постскриптум гласил:

«Надеюсь, вы не рассердитесь за это письмо. Написал много других, но ни одного не отправил. Звонил вашей маме узнать ваш адрес, но она не дала. Честное слово, Гай, тревожиться совершенно не из-за чего, а то бы я не стал вам писать. Разве неясно, что мне в первую очередь следует осторожничать? Напишите поскорее, а то я могу отправиться на Гаити. Еще раз ваш друг и поклонник. Ч. Э. Б.».

Боль началась в голове и медленно спустилась к ногам. Оставаться одному в комнате было невыносимо. Он вышел в бар и, не успев сообразить, что делает, опрокинул две рюмки хлебной водки, а следом и третью. Он поймал себя на том, что изучает в зеркале над баром отражение собственного загорелого лица, и поразился, какие у него бессовестные и бегающие глаза Это совершил Бруно. Уверенность обрушилась на него с непреложностью, не оставляющей лазейки сомнению, подобно катастрофе, упорно не замечать которую все это время было способно одно лишь слепое безумие. Он скользнул взглядом по стенам маленького бара, словно ждал, что они вот-вот рухнут и погребут его под обломками. Это совершил Бруно. То, что Бруно гордился обретенной теперь Гаем свободой, могло иметь только одно объяснение. Как постскриптум. Как, может быть, и поездка на Гаити. Но что Бруно подразумевал? Гай наградил лицо в зеркале злым взглядом и опустил глаза, посмотрел на свои руки, на твидовый пиджак, фланелевые брюки, и его осенило: все это надел утром один человек, а снимать на ночь будет уже другой, тот, каким он будет отныне. Теперь он знал. В это мгновение… Он не мог бы сказать, что именно происходит, но чувствовал, что с этой минуты вся его жизнь пойдет по-другому, должна пойти по-другому.

Если он знал, что это совершил Бруно, почему он не сдал его полиции? Какие чувства он испытывал к Бруно помимо ненависти и отвращения? Или он испугался? Ясных ответов на эти вопросы у Гая не было.

Он долго боролся с искушением позвонить Анне, в конце концов не выдержал и сдался в три часа ночи. Лежа в темноте на койке, он очень спокойно поговорил с ней о будничных вещах и один раз даже рассмеялся. Анна и та не заметила ничего необычного, подумал он, опуская трубку. Он чувствовал себя непонятно в чем ущемленным и слегка встревоженным.

Мать писала, что мужчина, который звонил ему, когда он был в Мексике, и назвался Филом, звонил опять и спрашивал, как с ним связаться. Она опасалась, что это как-то связано с Мириам, и раздумывала, не сообщить ли в полицию.

Отвечая матери, Гай написал: «Я выяснил, кто этот настырный телефонист. Это Фил Джонсон, один парень, с которым я встречался в Чикаго».