Текст книги "Случайные попутчики"

Автор книги: Патриция Хайсмит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

– Так я и думал. Я написал Анне, – заявил Бруно и повесил трубку.

Гай поднялся к себе наверх и тоже выпил. Он не верил, что Бруно написал Анне и вообще намерен писать. Он попытался взять в руки книгу, но через час позвонил Анне узнать, как там у нее, а потом беспокойство погнало его в кино на последний сеанс.

Во второй половине дня в субботу они с Анной должны были встретиться в Хемпстеде – сходить на выставку собак. Гай прикинул, что если Бруно действительно написал Анне, то письмо должно прийти утром в субботу. Судя по всему, письма она не получала. Он догадался об этом по тому, как она помахала ему рукой из своей машины, в которой его дожидалась. Он спросил, хорошо ли она накануне повеселилась у Тедди. Тедди, ее двоюродный брат, справлял день рождения.

– Чудесно. Только никто не хотел расходиться. Мы так засиделись, что я осталась на ночь. Видишь, я даже не переодевалась.

Она включила зажигание и, проскочив сквозь узкие ворота, выехала на дорогу.

Гай сжал зубы. Значит, письмо, вполне вероятно, ждет ее дома. На него вдруг нашла уверенность, что письмо и вправду пришло; теперь поздно что-нибудь предпринимать, и эта мысль лишила его силы и речи.

Они шли себе, разглядывая собак, и он отчаянно искал, что бы такое сказать.

– Эти, от Шоу, давали о себе знать? – спросила Анна.

– Нет.

Он уставился на какую-то нервную таксу и попытался сосредоточиться на том, что Анна рассказывала о какой-то таксе, которую держал кто-то из родственников.

Пока что она не знает, думал Гай, но если не узнает сегодня, то рано или поздно все равно будет знать, это вопрос времени, может быть, нескольких дней. «Что именно будет знать?» – снова и снова задавался он вопросом и сам себе отвечал, то ли для того, чтобы себя успокоить, то ли для того, чтоб помучить: что прошлым летом он познакомился в поезде с одним человеком, который потом убил его жену, и что он согласился на это убийство. Именно так обрисует ей Бруно суть дела, подбросив для убедительности пару подробностей. Да и в суде, если уж на то пошло, сможет ли Бруно, чуть-чуть исказив их разговор в поезде, представить дело как полюбовное соглашение между убийцами! Ему вдруг ясно припомнились часы, что он провел в купе Бруно, этом маленьком аду. Ненависть тогда развязала ему язык, та самая мелочная ненависть, которая заставила его клеймить Мириам тем июньским днем в парке Чапультепек. В тот раз Анну рассердило не столько то, что он говорил, сколько эта его ненависть. Ненависть тоже грех. Христос остерегал от ненависти как от прелюбодеяния и от убийства. Ненависть – само семя зла. И не сочтут ли его на Христовом суде хотя бы отчасти повинным в убийстве Мириам? И не скажет ли Анна то же самое?

– Анна, – перебил он, решив, что ее следует подготовить, а он обязательно должен знать, – если бы меня обвинили в причастности к смерти Мириам, что бы ты?.. Ты бы?..

Мир разом застыл, и они с Анной оказались в его неподвижной сердцевине.

– В причастности? Что ты этим хочешь сказать, Гай?

Кто-то его толкнул: они стояли посредине дорожки.

– Только то, что сказал. Обвинили, и ничего больше.

Она, видимо, не могла сразу найти нужные слова.

– Только обвинили бы, – продолжал Гай. – Мне просто хочется знать. Обвинили без всякого основания. Это бы не имело значения, правда?

Он хотел спросить, вышла бы она за него в этом случае, но не мог задать такой жалкий молящий вопрос.

– Гай, почему ты об этом заговорил?

– Мне просто хочется знать, вот и все!

Она оттеснила его на обочину, чтобы не мешать проходящим.

– Кто-нибудь тебя в этом обвинил, Гай?

– Нет! – возразил он, ощущая неловкость и раздражение. – Но если бы кто-то обвинил, если бы попытался сфабриковать против меня серьезное дело…

Она посмотрела на него с тем смешанным выражением огорчения, удивления и недоумения, которое он и раньше ловил в ее взгляде, когда со злости или из чувства противоречия говорил или делал что-то такое, чего Анна не одобряла, не понимала.

– Ты этого от кого-то ждешь? – спросила она.

– Я просто хочу знать! – торопил он, и вопрос-то казался таким незамысловатым!

– Когда ты вот так говоришь, – спокойно произнесла она, – я начинаю думать, что мы совсем не знаем друг друга.

– Прости, – пробормотал он. Ему почудилось, что она разрезала связующую их невидимую нить.

– Не верю я, что ты огорчен, а то бы не повторял такого! – проговорила она все тем же тихим голосом, глядя на него в упор полными слез глазами. – Это как тогда в Мехико, когда ты обрушился с обличениями на Мириам. Я не желаю… мне это не нравится, я не такой человек! У меня от этого чувство, будто я тебя совсем не знаю!

Будто я тебя не люблю, мысленно уточнил Гай. Стало быть, она, очевидно, отказывается от него, не хочет больше пытаться его узнать или полюбить. Он стоял, погружаясь в отчаяние, теряя под ногами почву, не в состоянии пошевелить пальцами или вымолвить слова.

– Да, раз уж ты меня об этом спросил, – сказала Анна, – я думаю, для меня будет иметь значение, если тебя обвинят. В свою очередь, тоже хочу спросить – почему ты это предполагаешь? Почему?

– Я не предполагаю!

Она отвернулась, отошла в самый конец дорожки и остановилась, опустив голову. Он последовал за ней.

– Анна, ты меня прекрасно знаешь. Ты знаешь меня лучше всех в мире. Я не хочу иметь от тебя тайн. Просто мне пришла в голову эта мысль, вот я тебя и спросил!

Он почувствовал, что исповедовался перед ней, и с чувством облегчения пришла мгновенная уверенность – такая же твердая, как недавнее убеждение, что Бруно написал письмо, – что Бруно не написал и не напишет.

Она равнодушно смахнула слезинку из уголка глаза.

– И вот еще что, Гай. Ты не перестанешь когда-нибудь ждать самого худшего – во всем и везде?

– Да, – ответил он. – Видит Бог, перестану.

– Вернемся к машине.

Он провел с Анной весь день и поужинал у нее дома. Никакого письма от Бруно. Гай выбросил из головы все опасения, словно кризис уже миновал.

В понедельник около восьми вечера миссис Мак-Косленд позвала его к телефону. Звонила Анна.

– Милый, я… я немножко расстроена.

– Что случилось?

Он знал, что случилось.

– Я получила письмо. С утренней почтой. Про то самое, о чем ты говорил в субботу.

– Про что именно, Анна?

– Про Мириам. Отпечатано на машинке. Без имени.

– Что в нем написано? Прочти в трубку.

Голос у Анны дрожал, но слова она выговаривала, как всегда, четко!

– «Дорогая миссис Фолкнер! Вам, вероятно, будет небезынтересно узнать, что Гай Хайнс имел к убийству своей жены куда более прямое отношение, чем в настоящее время считает полиция. Но правда выйдет на свет. Я полагаю, вам об этом следует знать, чтобы подумать, прежде чем выходить за такого двуличного типа. В придачу к этому пишущий знает, что Гаю Хайнсу недолго осталось гулять на свободе». Подписано: «Доброжелатель».

Гай закрыл глаза.

– Господи!

– Гай, ты не знаешь кто это мог написать? Гай? Ты где?

– Здесь, – ответил он.

– Так кто?

По ее голосу он понял, что она всего лишь напугана, что она ему верит и боится исключительно за него.

– Не знаю, Анна.

– Это правда, Гай? – спросила она с тревогой. – Ты бы должен был знать. С этим нужно что-то делать.

– Я не знаю, – повторил он, хмурясь. Его мысли, казалось, сплелись в запутанный узел.

– Ты должен знать. Думай, Гай. Есть люди, которых ты бы мог назвать своими врагами?

– Что на штемпеле?

– Центральный почтамт. Бумага самая обычная. Никаких «ключей».

– Не выбрасывай, я хочу сам посмотреть.

– Конечно, Гай. И я никому не скажу, я имею в виду из своих. – Пауза. – Но кто-то ведь это написал, Гай. Ты в субботу кого-то подозревал, правда?

– Я не подозревал, – у него перехватило горла. – Но такое порой случается, ты же знаешь, после разбирательств в суде. – Он отдавал себе отчет в том, что стремится покрыть Бруно так основательно, словно Бруно – это он сам, а сам он – убийца. – Когда мы сможем увидеться, Анна? Можно вечером к тебе приехать?

– Вообще-то меня с родителями ждут сегодня на каком-то благотворительном сборище. Письмо я могу выслать почтой, срочной доставкой, оно будет у тебя завтра утром.

Оно и вправду пришло на другой день – вместе с очередным планом от Бруно и последним абзацем, где тот распинался в сердечных чувствах, но при этом угрожал, упомянув письмо к Анне и пообещав продолжение.

22

Гай присел на край постели, закрыл лицо руками, но заставил себя их опустить. Это все ночь виновата, это она исказила плоть его мыслей, ночь, и мрак, и бессонница. Однако же и у ночи есть своя правда. Просто ночью к правде подходишь под определенным углом, но сама правда – она все та же. Если он обо всем расскажет Анне, не сочтет ли она его отчасти виноватым? Выйдет ли за него? Сможет ли? Да что он за зверь такой, что способен сидеть в комнате, где в нижнем ящике лежат планы убийства и револьвер, чтобы их исполнить?

В поредевшей предрассветной мгле он стал разглядывать в зеркале свое лицо. Рот слегка перекошен влево и вниз, совсем не его. Полная нижняя губа стала тоньше от напряжения. Он постарался заставить глаза замереть на мгновение в абсолютной неподвижности. Из-за бледного полукружия век они бросали ему в лицо неумолимое обвинение, словно глядели на своего палача.

Одеться и выйти пройтись или попытаться уснуть? Он легко ступал по ковру, бессознательно избегая участка у кресла, где скрипел паркет. «Для безопасности лучше перешагнуть через эти скрипучие ступеньки, – гласило письмо Бруно. – Как известно, сразу направо комната отца. Я все предусмотрел, все пройдет без сучка без задоринки. См. на плане, где комната дворецкого (Герберта). Ближе на всем пути никого не будет. Пол в коридоре скрипит, где я отметил крестиком… – Гай плашмя упал на постель. – Что бы ни случилось, ни в коем случае не выбрасывать люгер на участке между домом и ж.-д. станцией». Все это он уже знал наизусть, знал, как скрипит кухонная дверь и какого цвета коврик в коридоре.

Если Бруно найдет кого-то другого для убийства отца, одних этих писем с лихвой хватит, чтобы осудить Бруно. Он может поквитаться с Бруно за все зло, что тот ему причинил. Но Бруно, со своей стороны, ответит на это враньем, которое припишет ему планы убийства Мириам. Нет, Бруно просто нужно дать время подыскать другого исполнителя. Стоит ему еще немного потерпеть, выдержать Бруновы угрозы, как все кончится и он сможет спать. Если убивать будет он, то не станет пользоваться большим люгером, а использует маленький револьвер.

Гай с трудом поднялся с постели, разбитый, злой и ужаснувшийся от слов, которые только что мысленно произнес.

– Здание «Шоу», – сказал он самому себе, как бы объявляя новую сцену, как если б ему было дано собственной волей переставить стрелку с ночного пути на дневной. Здание «Шоу». Участок – сплошной газон до самого заднего крыльца, если не считать посыпанной гравием дорожки, но на нее ступать не придется… Пропустить четвертую, на последнем третью, наверху шагнуть пошире. Это легко запомнить, тут перебой ритма.

– Мистер Хайнс!

Гай вздрогнул и порезался. Положив бритву, он вышел в прихожую.

– Привет, Гай! Что, еще не надумал? – в этот ранний час голос в трубке звучал похотливо, безобразно искаженный на путаных путях ночи. – Или этого мало?

– Мне нет до тебя дела.

Бруно расхохотался.

Гай повесил трубку дрожащей рукой.

Этот звонок весь день отдавался в нем дергающейся болью. Ему до смерти хотелось увидеться вечером с Анной, он отчаянно тосковал по той минуте, когда, дожидаясь в условленном месте, заметит издалека ее фигурку. Но в то же время он хотел лишить себя ее общества. Чтобы как следует вымотаться, он совершил долгую прогулку по набережной, но спал все равно плохо, замороченный цепочкой дурных сновидений. Все пойдет по-другому, считал он, как только «Шоу» подпишет контракт и он сможет с головой уйти в работу.

Дуглас Фрир из «Компании Шоу по торговле недвижимостью», как и обещал, позвонил утром.

– Мистер Хайнс, – произнес он своим тягучим хриплым голосом, – мы получили относительно вас весьма любопытное письмо.

– Что? Какое письмо?

– Относительно вашей жены. Я не знал… Хотите, я зачитаю?

– Будьте добры.

– «Тем, кого это касается: вам, безусловно, будет интересно узнать, что Гай Дэниел Хайнс, чья жена была убита в июне прошлого года, сыграл в этом большую роль, чем известно суду. Это сообщает вам лицо знающее, которое к тому же располагает информацией, что в недалеком будущем состоится пересмотр дела, в ходе которого будет установлена его подлинная роль в преступлении». Я полагаю, мистер Хайнс, что это написал какой-то маньяк. Мне просто подумалось, что вас следует поставить в известность.

– Разумеется.

Майерс в углу со свойственной ему невозмутимостью склонился над чертежной доской, явно не прислушиваясь к разговору.

– Мне кажется, я слышал о… гм… трагедии, случившейся прошлым летом. Но о пересмотре дела речи ведь не идет, не так ли?

– Конечно нет. То есть я ничего об этом не слышал, – ответил Гай и посетовал на собственную бестолковость. Мистер Фрир всего лишь хотел узнать, не помешает ли ему что в работе.

– К сожалению, мистер Хайнс, вопрос о контракте еще не решен окончательно.

Компания выждала ровно сутки, чтобы сообщить, что его эскизы не вполне подходят и вообще ее заинтересовала работа другого архитектора. Интересно, как Бруно прознал о заказе? Впрочем, прознать он мог как угодно. Могла проскочить информация в газетах – а Бруно не пропускал ни одного сообщения об архитектурных новостях, – или он мог позвонить в студию, когда Гая здесь заведомо не было, и незаметно выудить сведения у Майерса. Гай снова бросил взгляд на Майерса и задался вопросом – не говорил ли тот с Бруно по телефону? От такого предположения отдавало абсурдом.

Теперь, когда заказ на задание сорвался, до Гая начало доходить, что он из-за этого потерял. Не будет дополнительных денег, на какие он рассчитывал к лету. Пошатнется его престиж – престиж в глазах Фолкнеров. Но ему ни разу не пришло в голову ни в связи с источником его душевных страданий, ни по каким другим причинам, что он пережил глубокое разочарование, видя, как его творческий замысел канул втуне.

Теперь оставалось только ждать, когда Бруно сообщит следующему потенциальному заказчику, потом еще одному. Грозился же он погубить ему карьеру. А его жизнь с Анной. Мысль о ней отозвалась в нем вспышкой боли. Ему подумалось, что он стал подолгу забывать о том, что любит ее. В их отношениях что-то менялось, он не мог сказать, что именно, но чувствовал, что Бруно лишает его смелости любить. Все, буквально все усугубляло его тревогу, от потери лучшей пары ботинок – он отдал их в ремонт, но забыл мастерскую – до дома в Олтоне, который уже казался ему слишком большим и вряд ли у них получится его обжить.

В студии Майерс, как обычно, корпел над заданиями чертежного агентства, а телефон Гая хранил молчание. Однажды Гай даже подумал, что Бруно не звонит специально – хочет взять его измором, чтобы, когда позвонит, Гай обрадовался бы его голосу. От этой мысли Гай самому себе стал противен; посредине рабочего дня он спустился вниз и выпил пару порций мартини в баре на Мэдисон-авеню. Они с Анной договорились встретиться за ленчем, но она позвонила и отменила свидание, он не мог вспомнить почему. Не то чтобы она была им недовольна, но ему показалось, что никаких серьезных причин отменять совместный ленч у нее не было. Она точно не говорила, что отправится покупать что-то для дома, такое он бы запомнил. Или нет? Или она поквиталась с ним за нарушение обещания пообедать с ней и ее родителями в прошлое воскресенье? Тогда он был слишком усталым и подавленным, ему никого не хотелось видеть. Похоже, они с Анной пребывают в состоянии какой-то тихой необъявленной ссоры. Последнее время он чувствовал себя слишком несчастным, чтобы навязывать ей свое общество, она же притворялась, что слишком занята, и отказывала, когда он просил о встрече. У нее было два занятия – строить планы в отношении дома и ссориться с ним. В этом не было смысла. Все на свете утратило смысл, кроме одного – бегства от Бруно. Но осмысленного способа бежать не существовало. То, что произойдет в суде, тоже будет бессмыслицей.

Он зажег сигарету и тут заметил, что держит в руке только что прикуренную. Ссутулившись над блестящей черной столешницей, он стал курить сразу две. Две его руки с зажатыми в пальцах сигаретами казались зеркальным отражением одна другой. Что он здесь делает в пятнадцать минут второго, тихо балдея от третьего стакана мартини и приводя себя в нерабочее состояние, если допустить, конечно, что работа имеется? Что делает здесь Гай Хайнс, который любит Анну и построил «Пальмиру»? У него недостает мужества даже швырнуть этот стакан с мартини в угол. Зыбучий песок. Предположим, он даст затянуть себя с головой. Предположим, он убьет для Бруно. Это так просто сделать, твердит Бруно, когда в доме останутся только отец с дворецким, а расположение комнат Гай теперь знает лучше, чем в родном доме в Меткафе. Можно также подбросить улики против Бруно – оставить в комнате люгер. Единственная конкретная мысль. Он подумал о Бруно и непроизвольно сжал кулаки, но сам устыдился беспомощности этих стиснутых кулаков, лежащих перед ним на столешнице. И чтобы его мысли впредь не забредали в тот дом! Ведь именно этого добивается Бруно.

Он намочил платок в стакане с водой и отер лицо. Порез засаднил. Он взглянул в зеркало сбоку на стене. Порез начал кровоточить – крохотная красная метка рядом с едва заметной ложбинкой на подбородке. Ему захотелось врезать кулаком по подбородку в зеркале. Он вскочил и пошел расплатиться.

Но, побывав там раз, его мысли проторили туда дорожку. Ночами, когда сон бежал от него, он разыгрывал сцены убийства, и это успокаивало его как наркотик. Он совершал не убийство, но некое действие, призванное избавить его от Бруно, удар ланцетом, отсекающий злокачественную опухоль. Ночью отец Бруно был не человек, а предмет, как и сам он был не человек, а орудие. Разыгрывать это, оставлять люгер в комнате, а затем рисовать путь Бруно до осуждения и смерти давало ему душевную разрядку.

Бруно прислал ему бумажник из крокодиловой кожи с золотыми уголками и инициалами «Г. Д. Х.» на внутренней прокладке. «Он мне напомнил тебя, Гай, – гласила вложенная в бумажник записка. – Пожалуйста, не доводи дела до крайности. Ты очень мне по душе. Как всегда, Бруно». Гай потянулся было бросить бумажник в ближнюю урну, но передумал и сунул в карман. Жаль выбрасывать такую красивую вещицу. Он найдет ей применение.

В то же утро Гай отказался от выступления на радио. Работать он был не в состоянии и понимал это. И зачем он еще ходит в студию? Он с наслаждением не просыхал бы весь день, а особенно всю ночь. Он следил, как его пальцы вращают на крышке стола складной циркуль. Кто-то однажды заметил, что у него руки, как у монаха-капуцина. Тим О’Флаэрти, в Чикаго. Когда они уминали спагетти у Тима в его полуподвальной квартирке, болтая о Ле Корбюзье и красноречии, которое, видимо, присуще всем архитекторам, является спутником этого промысла по естественному порядку вещей, что и к лучшему, поскольку заказчиков, как правило, приходится убеждать словами. Но тогда все казалось возможным, пусть Мириам и пила из него кровь, ведь в будущем его ожидали лишь увлекательные честные схватки, и это было по-своему справедливо, хотя и сулило трудности. Он все поворачивал и поворачивал циркуль, поглаживая его пальцами, раздвигая ножки, но спохватился, что шум может помешать Майерсу, и прекратил это занятие.

– Встряхнитесь и возьмите себя в руки, Гай, – дружелюбно заметил Майерс.

– Легче сказать, чем сделать. Тут человек либо надламывается, либо нет, – возразил Гай мертвым голосом и, не сдержавшись, добавил: – Спасибо, Майерс, но я не нуждаюсь в советах.

– Послушайте, Гай… – начал Майерс. Он поднялся, улыбаясь, долговязый, невозмутимый, однако так и не вышел из-за стола.

Гай снял пальто с вешалки в углу у двери.

– Простите. Не обижайтесь.

– Я знаю, что с вами. Предсвадебная нервозность. Со мной тоже было такое. А не пойти ли нам вниз выпить по маленькой?

Фамильярность Майерса задела в Гае особое чувство гордости, о котором он забывал до тех пор, пока его не затрагивали. Ему были невыносимы вид майеровской безмятежной пустой физиономии, его самодовольная заурядность.

– Спасибо, – ответил он, – но я и в самом деле не в настроении.

Он тихо прикрыл за собой дверь.