Текст книги "Случайные попутчики"

Автор книги: Патриция Хайсмит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

8

Позвонили вечером, около одиннадцати. Мать подняла трубку и пошла за ним в гостиную, где он сидел в обществе дяди, дядюшкиной жены и своих двоюродных братьев Ритчи и Тая.

– Междугородный, – сообщила мать.

Гай кивнул. Звонил разумеется, Брилхарт, который будет просить объяснений. Днем Гай написал ему ответное письмо.

– Привет, Гай, – произнес голос в трубке. – Это Чарли.

– Какой Чарли?

– Чарли Бруно.

– A-а. Как поживаете? Спасибо за книгу.

– Я еще не послал, но непременно пошлю, – заявил Бруно с пьяной бодростью, какую Гай запомнил по поезду. – Не собираетесь в Санта-Фе?

– Боюсь, не получится.

– Ну в Палм-Бич? Можно будет вас там навестить через пару неделек? Хочу посмотреть, как он выглядит.

– С Палм-Бич, к сожалению, все отменяется.

– Отменяется? Почему?

– Возникли осложнения. Я передумал.

– Из-за жены?

– Н-нет. – Гай ощутил легкое раздражение.

– Она требует, чтобы вы были при ней?

– Да. В известном смысле.

– Мириам намерена отправиться в Палм-Бич?

Гай поразился, что Бруно запомнил ее имя.

– Развода вы так и не оформили, а?

– Оформляю, – обрезал Гай.

– Да, я оплачу! – заорал на кого-то Бруно и с отвращением добавил: – Черт! Послушайте, Гай, вы из-за нее отказались от этой работы?

– Не совсем. Да это и неважно. На заказе поставлен крест.

– Для развода вам нужно дождаться рождения ребенка?

Гай промолчал.

– Значит, тот, другой мужик, не собирается на ней жениться?

– Да нет, он готов…

– Неужто? – ввернул Бруно с издевкой.

– Я должен кончить разговор, у нас сейчас гости. Желаю вам приятной поездки, Чарли.

– Когда мы сможем поговорить? Завтра?

– Завтра меня здесь не будет.

– О, – в голосе Бруно прозвучала растерянность, и Гай понадеялся, что тот и в самом деле растерялся. Но тут Бруно со зловещей доверительностью произнес: – Послушайте, Гай, если вам что-то понадобится – вы понимаете, о чем я, – только подайте знак, и все будет сделано.

Гай нахмурился. В голове у него возник вопрос, на который он сам немедленно и ответил. Он вспомнил придуманный Бруно план убийства.

– Чего вы хотите, Гай?

– Ничего. Я всем доволен. Понятно?

Впрочем, подумал он, у Бруно это лишь пьяная бравада. Не следует принимать его всерьез.

– Гай, я говорю серьезно, – протянул Бруно еще более пьяным голосом.

– До свидания, Чарли, – сказал Гай и подождал, чтобы Бруно первым повесил трубку.

– Не похоже, чтоб у вас все было в порядке, – с сомнением произнес Бруно.

– Не понимаю, какое вам-то до этого дело.

– Гай! – жалобно прохныкала трубка.

Гай открыл было рот, но в трубке щелкнуло, и связь оборвалась. У него возникло желание попросить телефониста установить, откуда звонили, но потом он решил: пьяная бравада. И скука. Его взяла досада, что Бруно узнал его адрес. Гай пригладил рукой волосы и вернулся в гостиную.

9

Все, что он только что рассказал ей о Мириам, подумал Гай, не так важно, как то, что он идет сейчас с Анной по посыпанной гравием дорожке. Он взял ее за руку и на ходу вертел головой, разглядывая картину, в которой не было ни одной знакомой мелочи, – плоский широкий проспект, обсаженный громадными деревьями и напоминающий Елисейские поля,[2]2
  Знаменитый бульвар в Париже.


[Закрыть] статуи военачальников на постаментах, а за ними неизвестные ему здания. El Paso de la Reforma.[3]3
  Улица Реформы (исп.)


[Закрыть] Анна шла рядом, все еще опустив голову, почти приноровившись к его неспешному шагу. Они касались друг друга плечами, и он покосился на нее – не хочет ли она заговорить, сказать, что он принял верное решение, но она все так же задумчиво поджимала губы. Ее светло-золотые волосы, перехваченные под затылком массивной серебряной заколкой, лениво шевелились на ветерке у нее за спиной. Он уже второй год заставал ее летом в то время, когда лицо ее только-только начинало покрываться загаром и кожа становилась почти одного цвета с волосами. Скоро лицо у нее сделается темнее, но Гаю она больше всего нравилась именно такой, как сейчас, словно изваянная из белого золота.

Она повернулась к нему с едва заметной застенчивой улыбкой – он ведь не сводил с нее глаз – и спросила:

– Ты бы этого не выдержал, Гай?

– Нет. И не спрашивай меня почему. Не смог бы – и все.

Он заметил, что улыбка у нее на губах окрасилась недоумением и, может быть, досадой.

– Обидно отказываться от такого серьезного заказа.

Теперь разговор на эту тему его раздражал. Он уже настроился, что с этим покончено.

– Она мне просто-напросто омерзительна, – произнес он спокойным тоном.

– Ты не должен ни к чему испытывать омерзение.

– Она омерзительна мне уже потому, что пришлось тебе все это рассказать, пока мы тут гуляем, – и он досадливо махнул рукой.

– Гай, право же!

– Она воплощает все, что должно вызывать омерзение, – продолжал он, уставясь прямо перед собой. – Иной раз мне начинает казаться, будто я ненавижу все на свете. Ни стыда, ни совести. Говорят: Америка никогда не повзрослеет, Америка поощряет развращенных – это все про нее. Она из тех, кто смотрит плохие фильмы, снимается в них, читает в слезливых журнальчиках «про любовь», живет в доме с верандой, подхлестывает мужа зарабатывать в этом году еще больше, чтобы в следующем они могли всего накупить в рассрочку, разбивает семейную жизнь соседям…

– Гай, прекрати! Ты несешь детский вздор! – и она от него отодвинулась.

– И от того, что я когда-то ее любил, – добавил Гай, – любил все это, мне сейчас тошно.

Они остановились и посмотрели друг другу в глаза. Он должен был сказать это, здесь и сейчас, самые гадкие слова, какие мог найти. А еще ему хотелось претерпеть от осуждения со стороны Анны, которая вполне могла повернуться и уйти, предоставив ему заканчивать прогулку в одиночестве. Она пару раз уже оставляла его одного, когда он бывал глух к доводам рассудка.

Анна произнесла тем холодным бесцветным голосом, который внушал ему ужас, ибо свидетельствовал – Анна может бросить его и уже не вернуться:

– Порой я начинаю верить, что ты ее все еще любишь.

Он улыбнулся, и она смягчилась.

– Ох, Гай, – умоляющим жестом она выставила ладонь, и он взял ее в свои руки. – Ну когда же ты повзрослеешь!

– Я где-то читал, что чувства не взрослеют.

– Ты волен читать что угодно, но люди взрослеют вместе с их чувствами. Я это тебе докажу, даже если ради этого придется выложиться до конца.

Он разом почувствовал себя в безопасности.

– О чем другом мне сейчас прикажешь думать? – капризно спросил он, понижая голос.

– О том, что освобождение от нее никогда еще не было так близко, как теперь. А ты считаешь, о чем еще тебе положено думать?

Он запрокинул голову. На крыше какого-то здания красовалась большая розовая вывеска «Tome XX».[4]4
  «Том XX» (исп.)


[Закрыть] Его разобрало любопытство, что она означает, и он подумал спросить у Анны. Ему хотелось спросить у нее, почему все становится легче и проще, когда она рядом, но гордость не позволяла спрашивать об этом сейчас, да и вообще такой вопрос прозвучал бы риторически, Анна вряд ли смогла бы облечь ответ в слова, потому что сама и была этим ответом. Так было с первого дня их знакомства, которое состоялось дождливым днем в грязном подвальном этаже Нью-Йоркского института изящных искусств; он пришлепал с улицы и обратился к единственному живому существу, которое там застал, – к красному китайскому плащу с капюшоном. Плащ с капюшоном обернулся и сказал: «В 9-а можно попасть через первый этаж, не нужно было сюда и спускаться». Ее короткий веселый смех мгновенно и как по волшебству снял его раздражение. Он постепенно научился улыбаться, он побаивался ее и слегка презирал ее новый темно-зеленый автомобиль с открывающимся верхом. «Если живешь на Лонг-Айленде, – говорила Анна, – разумней всего обзавестись машиной». В те дни он презирал все на свете, и разного рода курсы были нужны ему лишь для того, чтобы убедиться, что он знает не меньше наставников, или выяснить, насколько быстро он способен усвоить материал, и перестать на них ходить. «Ты что, думаешь, можно куда-нибудь поступить без связей? Они тебя выставят в любую минуту, если не придешься по вкусу». В конце концов он с ней согласился и последовал ее совету – на год поступил в закрытую Архитектурную академию Димса в Бруклине: у ее отца оказался знакомый в совете директоров.

– Я знаю, ты ей наделен, Гай, – вдруг сказала Анна, нарушив долгое молчание, – способностью быть невероятно счастливым.

Гай торопливо кивнул, хотя Анна на него не смотрела. Ему почему-то сделалось стыдно. У Анны такая способность была. Она счастлива сейчас, была счастливой до того, как с ним познакомилась, и если что-то на минуту и омрачает ее счастье, так это он с его проблемами. Он тоже станет счастливым, когда они заживут вместе. Он ей об этом сказал, но сейчас не мог заставить себя повторить.

– Что это? – спросил он.

Их взорам открылось круглое стеклянное здание под деревьями парка Чапультепек.

– Ботанический сад, – ответила Анна.

Внутри не было ни души, даже служителя. Пахло теплой свежей землей. Они походили по саду, читая неудобопроизносимые названия растений, родиной которых вполне могла быть другая планета. У Анны среди них было любимое. По ее словам, она следила, как оно растет, на протяжении трех лет, что приезжала с отцом летом в Мехико.

– Только я даже не могу запомнить эти названия, – призналась она.

– А чем тебе их кормить?

Они пообедали в «Сэнборне» с матерью Анны и побродили по магазину, пока миссис Фолкнер не подошло время удалиться для послеобеденного сна. Миссис Фолкнер была худой нервно-энергичной женщиной ростом с Анну и для своих лет столь же привлекательной. Гай относился к ней с нежностью, потому что и она с нежностью относилась к нему. Поначалу Гай рисовал себе всякие чудовищные препятствия, которые ему будут чинить состоятельные родители Анны, но ни одно из его опасений не подтвердилось, и мало-помалу он их отбросил. Вечером все четверо отправились на концерт в «Bellas Arties»,[5]5
  «Изящные искусства» (исп.)


[Закрыть] а затем поужинали в ресторане «Леди Балтимор» через дорогу от «Ритца».

Фолкнеры были разочарованы, что он не сможет провести с ними лето в Акапулько. Отец Анны, крупный импортер, собирался строить на тамошнем пирсе пакгауз.

– Трудно ожидать, что его заинтересует пакгауз, если он займется строительством целого загородного клуба, – заметила миссис Фолкнер.

Гай ничего не сказал. Он не мог поднять на Анну глаза. Он просил Анну не сообщать родителям про Палм-Бич до его отъезда. Куда он отправится на следующей неделе? Можно поехать в Чикаго позаниматься пару месяцев. В Нью-Йорке он сдал свои пожитки на хранение и должен был сообщить хозяйке, как быть с квартирой – сохранить за ним или нет. Если он отправится в Чикаго, то, возможно, удастся встретиться с великим Свариненом[6]6
  Сваринен Эро (1910–1961) – американский архитектор, один из крупнейших мастеров XX века.


[Закрыть] в Ивестоне и с Тимом О’Флаэрти, еще не добившимся широкого признания молодым архитектором, в которого Гай, однако же, верил. В Чикаго могут подвернуться один-два заказа. Мысль о Нью-Йорке без Анны невероятно его угнетала.

Миссис Фолкнер положила ладонь ему на руку и рассмеялась:

– Да предложи ему перестроить весь Нью-Йорк, он и то не улыбнется, правда, Гай?

Он ее не слышал. Ему хотелось погулять с Анной после концерта, но она настояла, чтобы он поднялся в их номер в «Ритце» поглядеть на шелковый халат, который она купила для двоюродного брата Тедди и собиралась отправить на другой день. Для прогулки, разумеется, не осталось времени.

Он остановился в гостинице «Монтекарло» в десяти кварталах от отеля «Ритц». Гостиница, большое облупленное здание, смахивала на бывшую генеральскую резиденцию. Попасть в нее можно было по широкой подъездной дороге, вымощенной черно-белой кафельной плиткой наподобие пола в ванной. Дорога вливалась в огромный темный холл, тоже с полом из кафеля. Бар там смахивал на пещеру, а в ресторане никогда не было ни души. Мраморная в пятнах лестница вилась по стенам внутреннего дворика; поднимаясь по ней накануне следом за коридорным, Гай видел через распахнутые двери и окна японскую супружескую пару за игрой в карты, коленопреклоненную женщину за молитвой, постояльцев, пишущих письма за столиками или просто стоящих у себя в номерах с потерянным выражением попавших в плен. Какое-то мужественное уныние и неуловимое обещание сверхъестественного были разлиты в воздухе, давили на психику, и Гаю гостиница сразу понравилась, хотя Фолкнеры, в том числе и Анна, поддевали его по поводу этого выбора.

Дешевая угловая комнатушка с окном во двор, которую он снял, была забита крашенной в розовый и коричневый цвета мебелью, располагала постелью, похожей на опрокинутый торт, и ванной в конце коридора. Внизу во дворике где-то беспрерывно капало, а спущенная вода время от времени шумно низвергалась в унитазы тропическим ливнем.

Вернувшись из «Ритца», Гай выложил наручные часы, подарок Анны, на розовую тумбочку у постели, а ключи и бумажник – на поцарапанный комод, как сделал бы у себя дома. Устроившись в постели с мексиканской газетой и книгой по английской архитектуре, которую он днем раскопал в книжной лавке «Аламеда», он почувствовал полное удовлетворение. После второй атаки на испанский язык он откинулся на подушку и лежал, разглядывая безобразную комнату и прислушиваясь к напоминающим крысиную возню шумам, что производили постояльцы на разных этажах. Интересно, что именно привлекло его в этой гостинице? Погружение в отвратительную, лишенную удобств, недостойную человека жизнь, чтобы извлечь из этого новый стимул сражаться с нею оружием своей профессии? Или ощущение укрытости от Мириам? Здесь его будет трудней отыскать, чем в «Ритце».

Утром на другой день ему позвонила Анна – сообщить, что на его имя пришла телеграмма.

– Я случайно услышала, как ищут твою фамилию в регистрационной книге, – сказала она. – Телеграмму чуть было не завернули обратно.

– Прочти, пожалуйста, Анна.

Анна прочитала «Вчера Мириам случился выкидыш тчк Переживает хочет видеть тебя тчк Приезжай если сможешь Мама».

Мерзкая, однако, история.

– Это она сама постаралась, – пробормотал он.

– Ты не можешь этого знать, Гай.

– Могу.

– Тебе не кажется, что лучше будет с ней встретиться?

Он сжал трубку в кулаке.

– «Пальмиру» я, во всяком случае, верну, – заявил он. – Когда отправлена телеграмма?

– Во вторник девятого, в четыре часа дня.

Он отправил новую телеграмму мистеру Брилхарту с просьбой заново рассмотреть его кандидатуру. Они-то, конечно, пересмотрят, подумал он, но каким ослом он себя выставил! И все из-за Мириам. Мириам он написал:

«Это, разумеется, меняет наши обоюдные планы. Не знаю, как ты, а я намерен добиться развода сейчас. Через несколько дней я буду в Техасе. Надеюсь, ты к этому времени оправишься, но если нет, я и один управлюсь со всеми необходимыми формальностями.

Еще раз желаю тебе побыстрее встать на ноги.

Гай.

Я буду по этому адресу до воскресенья».

Письмо он отправил авиапочтой со срочной доставкой.

Покончив с этим, он позвонил Анне. Ему захотелось сводить ее вечером в лучший ресторан Мехико. А для начала ему хотелось перепробовать самые экзотические коктейли в баре «Ритца», все до одного.

– Ты и вправду рад? – спросила Анна, рассмеявшись, словно не могла до конца поверить.

– Рад и чувствую себя непривычно. Muy extranjero.[7]7
  Очень непривычно (исп.)


[Закрыть]

– Почему?

– Потому, что я не считал, что она предназначена мне судьбой. Не считал ее частью моей планиды. Я имею в виду «Пальмиру».

– А я считала.

– Вот как!

– Иначе зачем бы я вчера так на тебя злилась?

Вообще-то он не ждал ответа от Мириам, но, когда утром в пятницу они с Анной были в Хочимилько, что-то подтолкнуло его позвонить в гостиницу справиться. Его ждала телеграмма. Сказав, что заберет ее через полчаса, он, однако, чувствовал себя как на ножах и, не успели они вернуться в Мехико, снова позвонил в «Монтекарло» из аптеки в Сокало. Портье прочитал телеграмму по телефону: «Сперва должна тобой поговорить тчк Пожалуйста приезжай скорее тчк Целую Мириам».

– Она таки устроит мне сцену, – заметил Гай, пересказав Анне текст телеграммы. – Уверен, что тот, другой, не хочет на ней жениться. У него своя жена есть.

– Да?

На ходу он на нее поглядел, собираясь поблагодарить за терпение – к нему, к Мириам, ко всей этой истории.

– Ладно, давай забудем об этом, – улыбнулся он и прибавил шаг.

– Ты сразу же возвращаешься?

– Разумеется, нет! Может, в понедельник или во вторник. А до этого побуду с тобой. Во Флориду мне надо не раньше, чем через неделю, да и то если будем держаться первоначального графика.

– Теперь-то Мириам за тобой не последует?

– В следующую пятницу, – сказал Гай, – она уже не сможет предъявлять ко мне никаких требований.

10

Элси Бруно, сидя за туалетным столиком в номере гостиницы «Ла Фонда», Санта-Фе, снимала с лица бумажной салфеткой слой ночного крема для сухой кожи. Время от времени она наклонялась к зеркалу с отсутствующим выражением в широко открытых голубых глазах – рассмотреть сетку морщинок под нижними веками и складки от смеха, что залегли от ноздрей к уголкам губ. Хотя подбородок у нее был несколько срезан, нижняя часть лица все равно выдавалась, так что полные губы выпирали вперед совсем не так, как у Бруно. Только в Санта-Фе, решила она, и больше нигде складки от смеха заметны в зеркале, даже если не наклоняться, а просто сидеть выпрямившись за столиком.

– Ох уж здешнее освещение – прямо рентгеновские лучи, – пожаловалась она сыну.

Бруно, развалившийся в обтянутом сыромятной кожей кресле, покосился на окно из-под опухших век. У него не было сил подняться и задернуть шторы.

– Ты прекрасно выглядишь, мамик, – прокаркал он.

Он потянулся сморщенными губами к стакану с водой, который покоился на его безволосой груди, и задумчиво нахмурился. Как огромный грецкий орех в подрагивающих маленьких беличьих лапках, в его мозгу вот уже несколько дней обкатывался некий замысел, самый большой и заветный из всех, что когда-либо его посещали. После отъезда матери он намеревался извлечь из него ядро и как следует обмозговать. Замысел был – добраться до Мириам и ее прикончить. Сейчас самое время, и только сейчас. Гаю это нужно сейчас. Через несколько дней, даже через неделю с Палм-Бич все может сорваться, и Гай уже не будет в этом нуждаться.

За последние дни в Санта-Фе она пополнела на лицо, решила Элси. Это было заметно, если сопоставить налитые щеки с маленьким аккуратным треугольником носа. Она убрала складки от смеха, улыбнувшись своему отражению, откинула голову в белокурых локонах и прищурилась.

– Чарли, а не купить ли мне сегодня тот серебряный пояс? – бросила она, словно обращаясь к самой себе. – Пояс стоил двести пятьдесят с хвостиком, но Сэм вышлет в Калифорнию еще тысячу. Такой миленький пояс, в Нью-Йорке не найдешь ничего похожего. Да и что еще взять с Санта-Фе, кроме как серебра?

– Что еще с него взять? – пробормотал Бруно.

Элси взяла купальную шапочку, повернулась к сыну, улыбаясь своей неизменной широкой живой улыбкой, и льстивым голосом сказала:

– Миленький.

– М-м?

– Ты ведь не сделаешь ничего такого в мое отсутствие?

– Нет, ма.

Она натянула купальную шапочку на макушку, посмотрела на длинный узкий ноготь под красным маникюром и взяла бумажку для полировки. Конечно, Фред Уайли будет счастлив купить ей этот серебряный пояс – он, вероятно, все равно явится на вокзал с чем-нибудь чудовищным и к тому же раза в два дороже, – но она не желала, чтобы в Калифорнии Фред виснул у нее на шее. Стоит дать ему самую крохотную поблажку, как он не преминет отправиться с ней в Калифорнию. Пусть лучше поклянется ей на вокзале в вечной любви, пустит слезу и возвращается прямиком домой к жене.

– Хотя должна признаться, что вчера вечером было весело, – продолжала Элси. – Фред первым его увидел.

Она рассмеялась, и бумажка слетела на пол, мелькнув в воздухе.

– Я не имел к этому никакого отношения! – сердито заметил Бруно.

– Хорошо, миленький, конечно, ты не имел к этому никакого отношения!

Бруно скривился. Мама разбудила его в четыре утра, вся в истерике, и сказала, что на площади перед отелем мертвый бык. Бык сидит на скамейке в пальто и шляпе и читает газету. Вполне в духе идиотских университетских шуточек Уилсона. Бруно знал, что сегодня Уилсон будет распространяться об этом розыгрыше во всех деталях, пока не придумает чего-нибудь еще тупее. Вчера вечером в баре гостиницы «Ла Пласита» он обдумал убийство – в то время как Уилсон обряжал дохлого быка. Даже расписывая свои подвиги в армии в военное время, Уилсон ни разу не хвалился, что кого-то убил, пусть даже япошку. Бруно прикрыл глаза, с удовлетворением вспоминая вчерашний вечер. Около десяти часов Фред Уайли и компания других старых кляч, уже наполовину заезженные, ввалились в «Ла Пласиту» – ну прямо мальчишник из музыкальной комедии – приглашать маму на вечеринку. Его тоже пригласили, но он сказал маме, что договорился встретиться с Уилсоном: ему требовалось время поразмышлять. И вчера вечером он решил – да. На самом деле он думал еще с прошлой субботы, с того разговора с Гаем, и вот снова суббота, и теперь либо завтра, когда мама уедет в Калифорнию, либо никогда. Он уже осатанел от вопроса – сможет или не сможет? Сколько времени проклятый вопрос не дает ему покоя? Он уже и не помнил сколько. Он чувствовал, что способен, и что-то ему подсказывало, что время, обстоятельства и причина больше никогда не совпадут так удачно. Чистое убийство, без личных мотивов! Он не рассматривал возможную смерть своего отца от руки Гая в качестве мотива, потому что не принимал этого в расчет. То ли ему удастся уломать Гая, то ли нет. Главное заключалось в том, что сейчас пришло время действовать: расклад был идеальным. Вчера он снова позвонил Гаю домой – убедиться, что тот еще не вернулся из Мексики. Как объяснила его мать, Гай улетел еще в воскресенье.

Ощущение, словно кто-то давит большим пальцем ему на горло под кадыком, заставило его схватиться за ворот, но пижамная куртка оказалась расстегнутой на все пуговицы. Бруно мечтательно принялся их застегивать одну за другой.

– Не хочешь передумать и поехать со мной? – спросила Элси, вставая. – Если надумаешь, то я отправлюсь в Рино, там сейчас Хелен, а также Джордж Кеннеди.

– Есть только одно, мамчик, ради чего я бы с удовольствием отправил тебя в Рино.[8]8
  В этом городе в штате Невада на границе с Калифорнией действует не просто упрощенная, а мгновенная процедура развода.


[Закрыть]

– Чарли, – укоризненно покачала она головой, – имей терпение. Если б не Сэм, разве мы бы здесь оказались?

– Конечно, оказались.

Она вздохнула.

– Так ты отказываешься передумать?

– Мне и здесь весело, – простонал он.

Она снова осмотрела ногти.

– От тебя только и слышишь, как тебе тут надоело.

– Это из-за Уилсона. Но больше я с ним не встречаюсь.

– Ты не собираешься сбежать назад в Нью-Йорк?

– Что мне там делить?

– Бабушка так огорчится, если у тебя не выйдет и в этом году.

– Когда это у меня выходило? – слабо пошутил Бруно и внезапно почувствовал приступ такой тошноты, что хоть ложись и помирай, такой, что не было сил даже сблевать. Это случалось с ним не впервые, приступ длился с минуту, но, Господи, взмолился он, пусть придется спешить на поезд и не останется времени на завтрак, пусть она не произносит этого слова – «завтрак». Он весь напрягся, застыл каждой мышцей, едва дыша сквозь приоткрытые губы. Прикрыв один глаз, он наблюдал другим, как она приближается к нему в светло-синем шелковом капоте, уперев руку в бок, с самым проницательным видом, какой могла на себя напустить и какой был отнюдь не проницательным, так как глаза у нее были совсем круглые. Кроме того, она улыбалась.

– Какой еще фокус задумали вы с Уилсоном?

– С этим подонком?

Она присела на ручку его кресла.

– И лишь потому, что он тебя обставил, – попеняла она, слегка встряхнув его за плечо. – Миленький, не вытворяй ничего слишком уж страшного, потому что сейчас у меня мало денег, их не хватит покрыть твои шалости.

– Так вытряси из него еще денег. Раздобудь тысчонку и для меня.

– Миленький, – она коснулась его лба прохладными спинками пальцев, – я буду скучать по тебе.

– Я, вероятно, приеду уже послезавтра.

– Давай повеселимся в Калифорнии.

– А то как же!

– Почему ты с утра такой серьезный?

– И вовсе нет, ма.

Она выдернула тонкий волос, который свешивался ему на лоб, и проследовала в ванную.

Бруно выпрыгнул из кресла и заорал, стараясь перекрыть шум душа:

– Ма, деньги заплатить здесь по счету у меня есть!

– Что такое, мой ангел?

Он подошел к двери ванной, повторил и вернулся в кресло, вконец разбитый этими уловками. Ему не хотелось, чтобы мама узнала о междугородных звонках в Меткаф. Не узнает, значит, все складывается прекрасно. Мама не очень возражала против того, что он остается, честно говоря, возражала совсем недостаточно. Что у нее, свидание в поезде с этим козлом Фредом или еще чего? Бруно заставил себя подняться, чувствуя, как в нем нарастает чувство враждебности к Фреду Уайли. Его подмывало заявить маме, что он остается в Санта-Фе ради самого захватывающего события всей его жизни. Да знай она хотя бы малую долю того, о чем идет речь, небось не стала бы лить там, за дверью, воду, не обращая на него никакого внимания. Ему хотелось сказать: «Ма, скоро мы с тобой заживем много лучше, потому что это – первый шаг к устранению Начальника». Внесет ли там Гай свою лепту, очко в свою пользу. Идеальное убийство. Когда-нибудь ему подвернется кто-нибудь другой, кого он пока не знает, и они смогут вступить в определенное соглашение. Бруно уткнулся в грудь подбородком: ему вдруг стало до слез обидно. Ну, как он расскажет маме? Убийство и мама не сочетаются. «Как отвратительно!» – заметит она. Он посмотрел на дверь ванной уязвленным холодным взглядом. До него дошло, что он вообще не сможет никому и никогда об этом рассказать, если не считать Гая. Он снова уселся.

– Соня!

Она хлопнула в ладоши, он вздрогнул, но потом улыбнулся. Тупо, с тоскливым пониманием того, что многое произойдет, прежде чем он снова увидит мамины ноги, он глядел, как мама натягивает чулки. Стройная линия ее ног неизменно приводила его в хорошее настроение, заставляла гордиться. Ни у кого в целом свете, даже у самых молоденьких, не видел он таких красивых ног, как у мамы. Но она вышла замуж за человека, принадлежащего той жизни, от которой она хотела сбежать. Он собирался скоро вернуть ей свободу, но она об этом и не подозревала.

– И не забудь отправить вот это, – произнесла мама.

Бруно вздрогнул: под нос ему сунули две змеиных головки. Эту вешалку для галстука они купили в подарок Начальнику. Она была сделана из сцепленных коровьих рогов, а венчали ее два чучела детенышей гремучей змеи, показывающих друг другу раздвоенные языки поверх зеркала Начальник терпеть не мог вешалок для галстуков, терпеть не мог змей, собак, кошек, птиц. А что он вообще мог терпеть? И эту уродливую вешалку он тоже возненавидит, потому-то Бруно и уговорил маму ее купить. Бруно нежно улыбнулся вешалке. Уговорить маму было нетрудно.