Текст книги "Развод. Ты нас (не) сломал (СИ)"

Автор книги: Панна Мэра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Глава 30

Я просыпаюсь резко, будто меня выдернули из сна за шиворот. Первым делом вижу Таню. Она стоит надо мной, и от этого зрелища я вздрагиваю, резко садясь. В груди неприятно тянет, тело ломит, шея затекла так, что боль отдается в затылок.

– Что случилось? – хрипло спрашиваю я, еще не до конца понимая, где нахожусь. – Где Ваня?

Таня смотрит на меня спокойно, слишком спокойно для этого утра.

– Его уже увезли на операцию, – говорит она тихо.

Слова доходят не сразу. Я протираю лицо ладонями, словно это может привести мысли в порядок. В голове пусто и шумно одновременно. Я чувствую себя разбитым, будто и не спал вовсе, а просто провалился на несколько часов в темноту.

Таня смотрит на меня внимательно, без злости, без тепла. Просто смотрит.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает она.

Я открываю рот, собираясь сказать что-нибудь привычное, удобное, но в этот раз не получается выдать красивый, пафосный текст.

– Я мог бы соврать, – говорю честно. – Сказать, что просидел здесь всю ночь, потому что переживал за Ваню. Но на самом деле… мне просто негде было ночевать.

Слова повисают в воздухе. Я жду реакции. Удивления, иронии, хоть чего-нибудь. Но Таня никак не реагирует. Ни один мускул на лице не дергается. Она просто кивает, будто эта информация ей совершенно безразлична, и поворачивается к двери палаты.

И именно в этот момент мне становится совсем не по себе.

– Стой, – говорю я быстро. – Подожди.

Она замирает, не оборачиваясь. Спина напряженная, прямая. Я понимаю, что если сейчас не скажу, то потом уже не смогу.

– Я знаю, – начинаю я, и голос предательски срывается, – что десять лет назад ты меня не предавала.

Она резко оборачивается. Теперь замираю уже я, потому что вижу в ее глазах не злость – шок. Чистый, холодный.

– У меня слишком мало времени, – продолжаю я, торопясь, будто кто-то может меня прервать. – И ты, скорее всего, не станешь меня слушать. Но я должен это сказать. Я хочу извиниться. Даже если тебе от этого не станет легче. Просто знай… я теперь буду ненавидеть себя каждый день за ту ошибку, которую совершил тогда.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго. А потом говорит ровно, без надрыва:

– Если тебе это важно, знай, что я не ненавижу тебя. Мне уже все равно. Ты для меня посторонний человек.

Эти слова бьют сильнее, чем любой крик. Я сглатываю.

– Я и не прошу ничего вернуть, – говорю тише. – Я знаю, что у всех нас была своя жизнь. Я правда думал, что иду правильным путем.

Таня качает головой.

– Не существует «правильного» пути, Егор. Существует вера своему сердцу и своим принципам. И мне было жаль, что ты тогда не был верен своим. Потому что… да, тогда сейчас все могло бы сложиться иначе.

Она снова тянется к двери палаты.

– Прости, – вырывается у меня. – Мне правда жаль, что я был таким слепым. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят. И ничего не вернут. Но если тебе или Ване… когда-нибудь понадобится помощь – я всегда готов.

Она останавливается в последний раз. Оборачивается.

– Спасибо, – говорит спокойно. – Но мы справимся сами. Мы всегда как-то справлялись.

И после этого она заходит в палату и закрывает за собой дверь.

Щелчок замка раздается слишком громко.

Я остаюсь стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и понимаю, что это ощущение самое невыносимое из всех. Не злость. Не ненависть. А осознание того, что ты опоздал. И что назад дороги больше нет.

Глава 31

Захлопываю дверь палаты слишком резко. Почти грубо. Сама не ожидаю от себя этого движения, но иначе нельзя – если задержусь хотя бы на секунду, если позволю себе еще один вдох там, в коридоре, я расплачусь прямо при нем. А этого я не могу допустить.

Прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза. Горло сжимает, будто в него засыпали мелкий песок. Слезы подступают внезапно, предательски быстро, и я торопливо вытираю их тыльной стороной ладони, почти злюсь на себя за эту слабость.

Я же была уверена, что все это давно в прошлом. Что я отпустила. Пережила. Переплавила боль во что-то нейтральное, холодное, безопасное. Тогда почему сейчас, после его слов, у меня внутри так тянет, будто кто-то задел старый, плохо заживший шрам?

Я делаю глубокий вдох. Еще один.

Это просто момент. Секундная слабость. Он сейчас один, ему плохо, он чувствует вину – вот и говорит красивые слова. Людям вообще свойственно жалеть о прошлом, когда настоящее трещит по швам. Ничего больше. Мне нельзя подпускать его ближе. Ни на шаг. Ни на мысль.

Я отхожу от двери и машинально поправляю плед на кровати Вани, хотя он сейчас не здесь. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулак, заставляя себя собраться.

И тут я слышу шаги.

Там, в коридоре.

Медленные. Нерешительные. Он ходит туда-сюда. Не уходит. Не разворачивается к выходу. Он ждет.

Эта простая мысль почему-то бьет сильнее, чем все его слова. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и вдруг, против своей воли, проваливаюсь в воспоминания.

Десять лет.

Целая жизнь.

Я вспоминаю, как жила эти годы. Как рядом появлялись мужчины – внимательные, надежные, удобные. Кто-то звал на свидания, кто-то предлагал «попробовать», кто-то был готов взять ответственность. Я никого не отталкивала грубо, но и никого не подпускала по-настоящему. Ни разу у меня внутри не щелкнуло так, как тогда, много лет назад.

Я говорила себе, что это нормально. Что возраст не тот. Что в зрелости не влюбляются – договариваются. Строят отношения из компромиссов, привычек, удобства. Любовь – это для юных и наивных.

Я верила в это.

Пока снова не увидела Егора.

И пока не поняла, что сердце – глупое, упрямое – вздрагивает до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на годы. Несмотря на боль. Я могу сколько угодно прятаться за маской равнодушия, злости, презрения, но тело помнит. Я помню его запах. Его манеру говорить. Его привычку брать на себя решения, не спрашивая, но всегда доводя дело до конца.

И да, мне до сих пор это нравится.

И от этого становится еще страшнее.

Потому что память никуда не делась. Потому что разум помнит, как легко он поверил чужим словам. Как выставил меня за дверь. Как не дал даже шанса объясниться. Предательство не стирается временем. Его можно приглушить, но не удалить.

Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Нет. Не сейчас. Сейчас есть только Ваня. Только операция. Только ожидание.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. За стеклом серое утро, машины, люди, чьи жизни идут своим чередом. Мир не остановился. Хотя для меня он застыл.

И вдруг дверь палаты резко открывается.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

В палату почти вбегает медсестра. Молодая, с уставшими глазами, та самая, которая отвозила Ваню на операцию. Она замирает у порога, будто не решается сделать шаг дальше.

– Как… – голос ломается еще до того, как я успеваю договорить. – Как операция? Как Ваня?

Она делает шаг, потом еще один. И вдруг отводит взгляд.

У меня внутри что-то обрывается.

– Операция… – начинает она и замолкает.

Я хватаюсь за спинку стула, потому что ноги внезапно становятся ватными.

– Не молчите, – почти шепчу я. – Я должна знать.

Она наконец поднимает на меня глаза. Медленно. Нерешительно. Будто хочет задержать эти мгновения.

– Операция Вани… Пошла не по плану.

Глава 32

Я почти бросаюсь к медсестре.

Даже не понимаю, как оказываюсь так близко. Мои пальцы цепляются за рукав ее халата, ногти больно впиваются в ткань. В голове стоит гул, будто кто-то резко включил в палате вытяжку.

– Что с моим сыном? – голос срывается, становится чужим, высоким. – Вы сказали, что операция пошла не по плану. Что это значит? Что с Ваней⁈

Медсестра бледнеет.

Она явно была не готова к моей панике и ужасу, который наверняка читается в глазах.

– Пожалуйста… отпустите мою руку, – говорит она тихо, почти шепотом. – Я правда пока не могу ничего сказать. Мне не сообщают деталей.

– Как это не можете⁈ – меня трясет. – Это мой ребенок! Вы обязаны знать! Вы же там были! Вы все сами видели!

Она качает головой, и от этого жеста внутри что-то окончательно рушится.

– К сожалению, нет. Моей квалификации не хватит, чтобы дать вам достоверную информацию И единственное, что мы можем сделать сейчас, это ждать, – повторяет она заученно. – Агапов в операционной. Он делает все возможное.

Имя хирурга звучит как пустой звук. Все слова вообще теряют смысл.

– Ждать?.. – переспрашиваю я почти без голоса.

Медсестра кивает, отступая к двери.

– Как только появится информация, вам сообщат.

Она аккуратно выскальзывает за дверь, словно боится снова меня спровоцировать.

Я делаю шаг и останавливаюсь. Ноги будто не мои. Сердце колотится так сильно, что больно в груди. Я смотрю в одну точку на стене. Маленькое пятнышко, трещинка в краске, и я цепляюсь за нее взглядом, как за якорь.

Мне становится трудно дышать.

Воздух будто густеет, застревает в горле. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но не выходит. Руки начинают дрожать, сначала мелко, потом сильнее. Пальцы немеют.

«Спокойно. Спокойно. Это просто страх. Это пройдет», – говорю я себе, но слова не работают.

Перед глазами все плывет. В ушах шумит. Мне кажется, что я сейчас упаду. Что потеряю сознание. Что если я закрою глаза, то больше их никогда и не открою.

И вдруг что-то теплое ложится мне на плечи.

Я вздрагиваю.

Плед?

Я медленно поворачиваю голову и вижу Егора.

Он стоит на предельно близком расстоянии, но сейчас это волнует меньше всего. Его лицо напряженное, собранное, челюсть сжата. Он молча укутывает меня плотнее, будто боится, что я рассыплюсь.

– Дыши, – говорит он ровно, твердо. – Слышишь меня? Дыши со мной.

Он показывает вдох. Медленный, глубокий. И выдох.

Я пытаюсь повторить. С первого раза не получается. Но со второго выходит чуть лучше.

– Я сейчас пойду и разберусь, – продолжает он так же спокойно, будто это обычный деловой вопрос. – Я найду Агапова. Узнаю все. Ты побудь здесь, хорошо?

Я киваю, потому что сказать ничего не могу.

Он еще секунду смотрит на меня, будто проверяет, держусь ли я, а потом отходит. Его шаги гулко звучат в коридоре и быстро исчезают.

Время растягивается.

Минуты превращаются в липкую, тягучую массу. Я хожу по палате, потом сажусь, потом снова встаю. Считаю плитки на полу. Смотрю на часы. Они будто издеваются, стрелка двигается слишком медленно.

Проходит, наверное, час. Может, больше. Я уже не понимаю.

И вдруг дверь снова открывается.

Я вскакиваю так резко, что темнеет в глазах, когда вижу первые очертания каталки в дверном проеме.

Мысль поражает меня, будто гром.

Неужели это он? Мой сын?

Глава 33

Каталку медленно завозят в палату.

Белые борта, простыня, очертания знакомого тела. И внутри все обрывается. Ваню бледный, непривычно тихий, ресницы лежат на щеках, грудь едва заметно поднимается под тканью.

– Ваня… – вырывается у меня, и я уже делаю шаг вперед, но вижу, как следом за каталкой заходит он.

Агапов.

Высокий, слишком спокойный для человека, у которого операция пошла не по плану.

Хирург идет без халата, в темно-синей форме, с усталым, но собранным лицом. Он закрывает за собой дверь, и этот звук будто ставит точку. Дальше отступать некуда.

Во мне что-то ломается.

Я резко разворачиваюсь к нему и иду прямо на Агапова, не чувствуя пола под ногами.

– Что вы с ним сделали⁈ – голос срывается и становится почти криком. – Почему он без сознания⁈ Вы же сказали, что операция пройдет нормально!

Я почти хватаю его за ворот рубашки. Руки дрожат, ногти впиваются в ткань его формы. В голове звучит лишь одна мысль: если с моим сыном что-то случилось, я…

– Таня! – слышу рядом внезапный голос Егора.

Он встает между нами и ловко перехватывает мои запястья.

– Стой. Пожалуйста. Дай ему сказать.

– Отпусти! – я вырываюсь. – Ты вообще понимаешь, что происходит⁈

– Понимаю, – тихо отвечает он.

– Именно поэтому прошу, чтобы ты выслушала.

Я дышу часто. Мир качается. Но я все-таки делаю шаг назад. Не потому что хочу, а потому что, если честно, уже утратила все силы бороться.

Агапов смотрит на меня внимательно, без раздражения, без защиты. Как врач, который привык к чужой боли.

– Я объясню, – говорит он наконец. – Но скажу сразу, что если вы намерены кричать, то лучше сделайте это после. Сейчас важно, чтобы вы поняли.

Я молчу. Это максимум, на что я способна.

– Операция шла по плану первые два часа, – продолжает он. – Реконструкция передней крестообразной связки, фиксация, проверка стабильности сустава. Но в процессе мы обнаружили то, чего не было видно на снимках.

Он делает паузу.

– У вашего сына оказалась врожденная слабость зоны роста в области большеберцовой кости. Проще говоря, кость в этом месте еще формируется, и стандартная фиксация могла привести к ее повреждению в будущем. Через год, через два. При росте, при нагрузках.

Я чувствую, как холод расползается по спине.

– По протоколу, – продолжает Агапов, – в таком случае операцию прекращают. Фиксируют минимально. Рекомендуют отказаться от профессионального спорта. Это безопасно. Для врача.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Но небезопасно для мальчика, который мечтает бегать.

– И что вы сделали? – шепчу я.

– Я изменил технику, – спокойно отвечает он. – Использовал другую точку фиксации, обошел зону роста. Это сложнее. Рискованнее. Такой метод не одобрен для пациентов его возраста, потому что требует ювелирной точности и длительной реабилитации.

– Вы… нарушили протокол? – мой голос еле слышен.

– Да, – просто отвечает он. – Я его нарушил.

В палате становится слишком тихо.

– Если бы я ошибся на миллиметр, – продолжает Агапов, – ваш сын мог бы остаться хромым. Или вообще потерять подвижность колена. Но если бы я этого не сделал, то он бы точно никогда не вернулся в большой спорт.

– Почему… – у меня перехватывает горло. – Почему вы на это пошли?

Агапов медленно выдыхает.

– Потому что видел его. Его характер. Его упрямство. И потому что один человек очень настойчиво убеждал меня, что этот мальчик не имеет права потерять шанс.

Я невольно смотрю на Егора.

Он стоит молча, с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его плечи.

– Теперь, – продолжает хирург, – у меня будут проблемы. Один из ассистентов понял, что я изменил методику. Скорее всего буду разбирательства.

– Тогда зачем… – я не договариваю, потому что хирург меч обрыве.

– Потому что я врач, – отвечает он. – А не какой-нибудь трусливый чинуша.

Он переводит взгляд на каталку.

– Сейчас ваш сын без сознания из-за наркоза. Это нормально. Колено стабильно. Связка держит. Дальше все будет зависеть от него. От реабилитации. От силы духа.

Я делаю шаг к Ване, беру его за руку. Она теплая. Живая.

– Он будет ходить? – спрашиваю я, не поднимая глаз.

– Да.

– Бегать?

– Да.

Я поднимаю на него взгляд.

– Играть?

Агапов чуть улыбается.

– Если он действительно такой упрямый, как вы, то его ждет большая карьера.

И в этот момент Ваня вдруг шевелится.

Его пальцы слабо сжимают мою ладонь.

– Мам… – хрипло, почти неслышно.

Я всхлипываю и наклоняюсь к нему, уже не сдерживаясь.

– Я здесь, – шепчу. – Я рядом.

Глава 34

Я держу Ваню за руку и боюсь отпустить, будто он может исчезнуть, если я разожму пальцы. Его ресницы дрожат, он морщится, будто ему снится что-то неприятное, потом снова затихает. Но он живой. В сознании. Здесь. И это чувство такое острое, такое огромное, что едва помещается во мне.

– Ваня, – шепчу я снова, наклоняясь к его лицу. – Сынок, ты меня слышишь?

Он еле заметно кивает. Губы шевелятся.

– Спать хочу… – бормочет он.

И у меня перехватывает горло от радости. Я смеюсь и плачу одновременно, утыкаясь лбом в край каталки.

– Конечно, хочешь, – шепчу я. – Тебе можно. Ты огромный молодец.

Я поднимаю голову и только сейчас понимаю, что доктор Агапов все еще здесь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто не хочет мешать нашему моменту. Но я не могу просто так промолчать. Меня распирает благодарность, страх, облегчение. Наверное, все сразу.

– Доктор… – голос дрожит. – Что теперь? Что будет дальше с вами?

Он смотрит на Ваню, потом на меня. И в его взгляде нет ни тени самодовольства или гордости. Только усталость и какая-то тихая, глубокая уверенность.

– Это сейчас неважно, – говорит он спокойно. – Я сделал то, что должен делать каждый врач.

– Но вы же… – я запинаюсь. – Вы рисковали. Собой. Своей карьерой.

Агапов едва заметно пожимает плечами.

– Карьера дело наживное. А жизнь пациента, нет. Я не герой, Татьяна. Я просто спасал ребенка.

Эти слова бьют сильнее любых пафосных речей. Я чувствую, как снова наворачиваются слезы, и поспешно отворачиваюсь к Ване, глажу его по волосам.

– Мам, – тихо говорит он, не открывая глаз. – Я играть буду?

Я замираю. Смотрю на врача, будто прошу разрешения ответить.

– Будешь, – спокойно говорит Агапов раньше меня. – Но не сразу. И только если будешь слушаться маму и врачей.

Ваня слабо улыбается.

– Я буду… честно…

Он снова закрывает глаза, и дыхание его становится ровным. Я выдыхаю вместе с ним, будто все это время задерживала воздух.

И тут в разговор вступает Егор.

– Савелий Александрович, – говорит он серьезно. – Вы в кабинете упоминали, что Ване понадобится особая реабилитация. Программа, специалисты, контроль. Что нам делать дальше?

Я слышу в его голосе напряжение. Он цепляется за детали, за конкретику, как всегда. Как будто если все разложить по полочкам, станет не так страшно.

Агапов переводит взгляд на него. Смотрит внимательно, оценивающе.

– Реабилитация – это важно, – говорит он. – Да. Она будет сложной, долгой и местами болезненной. Но это второй этап.

– А первый? – тихо спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

– Первый – это вы, – отвечает он просто. – Забота. Поддержка. Присутствие. Чтобы ребенок не чувствовал себя сломанным. Чтобы не боялся, что у него не получится. Чтобы знал, что его любят не за победы и медали.

Он делает паузу и добавляет, глядя то на меня, то на Егора:

– И желательно, чтобы рядом были оба родителя.

У меня внутри что-то сжимается. Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как эта фраза цепляет слишком глубоко. Слишком опасно.

Егор молчит. Но я чувствую его присутствие кожей. Его напряжение. Его желание что-то сказать – и одновременно страх сделать шаг не туда.

– Сейчас, – продолжает Агапов, – ему нужен покой. Остальное обсудим завтра.

Он направляется к двери, но Егор вдруг резко поворачивается к врачу.

– Я уверен, – говорит он твёрдо, даже немного грубо, – что Таня отлично справится. Она его мама. Очень внимательная, добрая и чуткая. Ей не нужна дополнительная помощь в этом. Я здесь… всего лишь попечитель.

Попечитель.

Слово звучит почти официально. Почти безопасно. И при этом режет.

Врач смотрит на него внимательно, словно хочет что-то сказать, но решает промолчать. Кивает и делает шаг назад.

Егор поворачивается ко мне. И вот теперь я вижу его глаза. В них боль. Настоящая, не показная. Такая, от которой становится не по себе.

– Вам продлили срок реабилитации в этой клинике, – говорит он тише. – Я поеду, продлю вам проживание в гостинице. И оплачу Ване все процедуры. Не волнуйся, всё будет организовано.

Он делает паузу, словно собирается с силами.

– Надеюсь, – добавляет он, – когда он очнётся, ты увидишь в его глазах надежду.

И тут же отводит взгляд.

– А мне пора, – говорит уже почти сухо. – Я знаю, что ты этого хочешь. Не буду мешать. Не буду мельтешить перед глазами.

Он разворачивается к двери.

И в этот момент внутри меня что-то рвётся.

Я вдруг очень ясно понимаю: если он сейчас уйдёт – по-настоящему, окончательно – между нами снова захлопнется дверь. Такая же, как десять лет назад. И на этот раз, возможно, навсегда. И почему-то мысль об этом становится невыносимой.

Я знаю, что, возможно, совершаю ошибку. Что прошлое никуда не делось. Что боль всё ещё там.

Но сердце, проклятое сердце, шепчет другое.

– Егор… – окликаю я.

Он останавливается. Медленно оборачивается.

– Ты можешь… – слова даются тяжело. – Ты можешь приехать завтра. Если хочешь.

Он смотрит на меня несколько секунд. В его взгляде читается удивление. Потом осторожная, почти недоверчивая надежда. И тёплая улыбка, которой я не видела у него очень давно.

Он уже собирается что-то сказать, когда с кушетки раздаётся тихий, сонный голос:

– И… – Ваня облизывает пересохшие губы. – И привези, пожалуйста, шоколадных кексов. Очень хочется сладкого.

Егор замирает. Потом улыбается шире. По-настоящему.

– Договорились, – говорит он мягко, а затем тихо выходит из палаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в коридоре. И вдруг внутри, где еще недавно была только тревога и усталость, появляется что-то новое. Теплое, мягкое, почти забытое чувство, будто сердце осторожно вспоминает, каково это, не защищаться, не бояться, а просто жить. Я смотрю на спящего Ваню, улыбаюсь сквозь слезы и позволяю себе эту мысль, почти шепотом, как разрешение самой себе: «Жизнь еще все расставит по своим местам!»