Текст книги "Развод. Ты нас (не) сломал (СИ)"

Автор книги: Панна Мэра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 25

Больница живёт своей отдельной жизнью. Часы тикают медленно, будто время здесь густеет и перестаёт подчиняться обычным законам. Ваню уже несколько раз увозили на дополнительные обследования, сдачу анализов и снимков. А я только и успевала, что кивать врачам, подписывать бумаги и провожать Ванино кресло-каталку взглядом, будто боясь, что на этот раз он исчезнет надолго.

Когда его снова увозят, я остаюсь ждать в палате. Сижу на жёстком стуле у стены, считаю плитки на полу, прислушиваюсь к шагам в коридоре. Сердце каждый раз подскакивает, когда кто-то проходит мимо двери.

За этот день я устала так, как не уставала давно. Не физически, скорее морально. От напряжения, от страха, от необходимости быть сильной, когда хочется просто сесть и больше ни о чем не переживать.

Больница гудит, как улей. За стенами палаты слышны шаги, приглушённые голоса, скрип каталок.

Проходит некоторое время моего забвения и я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку, не моргая. Время здесь течёт странно: то тянется, то обрывается резкими всплесками тревоги.

Дверь в палату открывается медленно.

Я поднимаю голову, и сразу чувствую, как в комнате меняется воздух.

Мужчина заходит неторопливо, словно пространство подстраивается под его шаг. Высокий, статный, седина на висках, прямой взгляд тёмных глаз. Лет пятьдесят, может чуть меньше. В нём нет суеты, нет желания понравиться. Только спокойная уверенность человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность.

Тот самый хирург, который будет оперировать Ваню.

Он смотрит на меня внимательно, оценивающе, будто сначала изучает, а уже потом будет говорить.

– Татьяна, добрый вечер, – произносит он негромко, но так, что я сразу выпрямляюсь. – Я буду делать операцию вашему сыну.

Он делает паузу, давая мне время осознать.

– Но прежде, чем я дам вам подписывать очередные бумаги, я обязан поговорить с вами. И этот разговор может быть вам неприятен.

Он приподнимает брови, словно проверяет мою реакцию, но, когда я киваю, продолжает.

– Я не хочу давать вам лишних надежд и иллюзий, травма колена у ребёнка – это всегда зона риска, – продолжает он, проходя чуть ближе. – Иван ещё растёт. Костная ткань формируется. Связки и хрящи развиваются неравномерно. Любое вмешательство сейчас – это вмешательство в процесс роста.

Он говорит спокойно, но каждое слово падает тяжело.

– Я редко оперирую детей такого возраста, – признаётся он. – Не потому, что это не моя специализация. А потому, что цена ошибки слишком высока. Есть риск повторных повреждений. Есть риск, что колено поведёт себя иначе через год, через два. Есть вероятность, что даже идеально выполненная операция не даст ожидаемого результата, если организм решит пойти своим путём.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

– После операции потребуется длительная и жёсткая реабилитация, – продолжает он. – Дисциплина. Боль. Ограничения. И далеко не каждый взрослый спортсмен это выдерживает, не говоря уже о ребёнке.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– И я должен сказать ещё одну вещь. Даже если всё пройдёт идеально… большой спорт всё равно останется под вопросом. Шанс есть. Но это не гарантия.

Я сглатываю.

– Я понимаю, – шепчу я, хотя на самом деле в глубине души растет огромный ком страха и сомнений.

Хирург делает паузу. Будто взвешивает, стоит ли говорить дальше.

– Если бы я принимал решение, не зная контекста… – он слегка качает головой, – возможно, я бы отказался.

Моё сердце замирает.

– Но, – добавляет он, – есть фактор, который перевесил всё остальное.

Я удивленно смотрю на врача. Какой еще такой фактор?

Мужчина медленно выдыхает заметив изумление в моем взгляде.

– Егор Орлов. Он звонил мне лично. И не раз. – Врач усмехается без улыбки. – Настаивал. Спрашивал о каждом нюансе. Хотел понимать все риски, проценты, возможные исходы.

Я делал вдох и пытаюсь представить Егора таким. Не холодным бизнесменом, а человеком, который способен просить о помощи не для себя.

– Он говорил, что мальчика нельзя терять, – продолжает хирург. – Что это не просто талант. Что это характер. Что этот парень будет чемпионом.

Я чувствую, как перехватывает дыхание.

– Честно? – он смотрит на меня пристально. – Я подумал, что это его сын.

Молчание между нами становится плотным.

– Но у Егора нет детей, – врач пожимает плечом. – По крайней мере насколько мне известно.

Он делает шаг в сторону окна, затем возвращается.

– Я спросил его прямо. Почему именно этот мальчик? Зачем тебе это? Вокруг полно талантливых ребят.

Я задерживаю дыхание.

– Он замялся, – врач усмехается. – Впервые за всё время. А потом сказал: «Потому что иначе я не смогу».

Хирург смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

Пауза между нами затягивается, словно он хочет что-то еще сказать, но так и не решается.

Я не решаюсь продолжить эту тему.

– Анализы у Ивана хорошие. Снимки тоже. – голос Агапова снова становится деловым. – Если вы дадите согласия, оперировать будем завтра.

Он не спеша направляется к выходу, но на пороге останавливается.

– Скажите честно, Татьяна… – произносит он, не оборачиваясь. – Он ведь отец этого мальчика?

Я молчу. И молчание это сейчас становится красноречие любых других слов.

– Я так и думал, – тихо говорит он. – Я сделаю для Вани всё, что в моих силах.

Он поворачивает голову вполоборота.

– Но вам придётся однажды сказать Егору правду. – Пауза. – Хотя, по моему, он уже её чувствует.

Глава 26

Я всё ещё стою посреди палаты, когда дверь за врачом закрывается. В голове шумит, будто кто-то включил старое радио и не может поймать волну. Слова Агапова про риски, рост, кости, возможные последствия и… Егора, крутятся по кругу, не складываясь во внятный смысл.

Делаю глубокий вдох.

К чему бы врачу моего сына говорить мне все это? Может Орлов его подговорил? Может обещал заплатить больше, если Агапов расскажет, как сильно Егор старается для нас с сыном.

Нет.

На меня не действуют эти дешевые трюки. Я не верю в искренность Егора, и никогда не поверю.

Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони, и едва мысли про Егора уступают место здравым размышлениям, как дверь в палату резко распахивается.

Егор буквально влетает в комнату. Быстрый, взъерошенный, совсем не тот выверенный, холодный бизнесмен, которого я привыкла видеть по телевидению на международных симпозиумах. Волосы у него растрёпаны, воротник рубашки расстёгнут, пиджак висит на сгибе руки, будто он забыл про него по дороге. Он явно бегал по больнице. Но вот только непонятно для чего?

Он делает шаг и замирает, едва увидев меня.

– Ой… – вырывается у него почти по-детски глупо. – Я… я договорился с управляющим, чтобы Ваню перевели в другую палату. Там просторнее, и… – он оглядывается, будто впервые замечает эту комнату, – и тут сквозняк. Это плохо после операции.

Он говорит быстро, сбивчиво, словно оправдывается. Подходит ближе, кладёт на тумбочку внушительную стопку бумаг.

– Вот. Это… документы. И платёжки. Пожалуйста, не потеряй. Они могут потом пригодиться.

Я смотрю на его руки. Они чуть дрожат. Или мне кажется?

Егор не смотрит мне в глаза. Вообще. Его взгляд цепляется за стены, за окно, за капельницу, за всё, кроме меня. И в этом есть что-то… виноватое. Почти болезненное.

Я машинально беру верхний лист. Бумага плотная, дорогая, с логотипом клиники. Цифры бросаются в глаза сразу.

Ого, почти двести тысяч! Я смотрю страницу расходов. И все двести только за палату! У меня перехватывает дыхание.

Я переворачиваю страницу.

Дальше расписаны еще суммы. Реабилитация. Обследования. Консультации. Ещё двести. И это, как я понимаю, даже не сама операция!

Мне страшно листать дальше. Страшно видеть, насколько всё это выходит за рамки моей реальности.

– Егор… – начинаю я, но он уже отступает к двери.

– Я пойду, – говорит он тихо, уже стоя на пороге. – Мне ещё кое-что нужно уладить.

Он делает шаг к двери, и я вижу каждое его движение, будто в замедленной съемке.

И тогда, на секунду, всего на маленькую долю мгновение, что-то во мне перестает сопротивляться. Перестает ненавидеть его так сильно, как обычно. Перестает видеть в нем угрозу и врага.

Я замираю, делаю вдох и закусываю губу, потому что уже знаю, что хочу сделать.

– Стой. Подожди, – вырывается у меня совершенно неожиданно.

Он застывает, а затем медленно оборачивается.

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

Десять лет. Десять лет злости, обиды, презрения. И сейчас мне нужно сказать всего одно слово.

– Спасибо, – выдыхаю я наконец.

Оно даётся мне почти физической болью.

Егор смотрит на меня внимательно. Впервые прямо в глаза. Без защиты, без попытки отвести взгляд.

– Не за что, – отвечает он после паузы. – Это сейчас меньшее из того, что я могу сделать, чтобы хоть как-то искупить вину за тот выбор, который сделал десять лет назад.

Я чувствую, как внутри поднимается знакомая стена.

Значит я была права. Дело здесь вовсе не в таланте Ване, как футбольного игрока за жизнь которого он готов бороться. Все это было лишь предлогом, чтобы заставить меня принять помощь без сожаления.

Я снова поджимаю губы и складываю руки на груди. Его красивые фразы все равно ни в чем меня не убедят.

– Ничто этого не изменит, – говорю я жёстко. – Прошлое не вернуть. Спасибо за помощь. Но не думай, что после этого что-то изменится.

Он медленно кивает.

– Я и не жду прощения, Таня.

Он делает вдох, будто собираясь с мыслями, и добавляет уже тише, почти для себя:

– Сейчас всё, чего я хочу, чтобы этот мальчик… с веснушками и таким упрямым взглядом… бегал по полю. Чтобы у него была возможность исполнить свои мечты.

Больше он не говорит ни слова, разворачивается и уходит.

Дверь тихо закрывается за ним.

И вот я остаюсь одна. С кипой бумаг, тишиной и с этим странным, щемящим ощущением в груди. Всё внутри сжимается от его слов. От того, как они прозвучали. Даже если это была ложь. Даже если просто красивые фразы.

На мгновение они показались мне пугающе искренними.

Глава 27

Егор

Я выхожу из клиники только под вечер. Холодная Москва встречает меня густым морозом и снегом, который так и норовит забраться под воротник, но даже так я почти не чувствую холода. Внутри у меня какой-то странный шум, будто кто-то толкает меня изнутри, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о Ване.

Мальчике, которого я знаю всего несколько недель, но который почему-то зацепил меня сильнее, чем кто-либо за последние годы.

Я до конца не понимаю, почему. Почему мне так важно, чтобы с ним всё было хорошо? Почему сердце сжимается, когда я думаю о том, что он сейчас в больнице, что нога может восстановиться не до конца? Я, Егор Орлов, человек, который привык контролировать всё от контрактов до корпораций, но невзирая на это, я провел целый день в заботе о чужом ребенке.

Ну… может и не совсем чужом. Что-то внутри подсказывает, что этот мальчик не так прост. Что нас связывает гораздо больше, чем просто привязанность к одной женщине.

Прикрываю глаза, пытаясь унять накатившую усталость и пытаюсь вспомнить, как провел сегодняшний день.

Первую половину дня я бегал за врачами, обсуждаю операцию, контролирую процедуры, проверяю, чтобы Агапов был вовремя, чтобы анализы были точными. А вторую потратил на бумаги, финансы и расчеты.

Каждый шаг. Каждый документ. Каждый телефонный звонок. И только сейчас понимаю, что почти забыл про работу, про дела, про всё, что было важным вчера. Только он. Ваня. Мальчик с глазами, которые я впервые увидел на стадионе. И они показались мне такими знакомыми, такими родными.

Я еду по трассе в своей машине, и мысли роятся. Я размышляю, как так получилось, что спустя годы один момент на стадионе перевернул всё. Почему этот мальчик, с которым я даже толком не знаком, держит меня в напряжении сильнее, чем любой бизнес-кейс? Я знаю, что в моём мире нет места эмоциям, нет времени на переживания. Но сейчас я вижу только Ваню и его бешеную решимость во взгляде.

И вот я думаю о Тане. О том, как много лет назад она ушла. Как легко я тогда отпустил её. Я думал, что это правильно, что так будет справедливо. Но вчера, когда я увидел Ваню с ней, что-то дрогнуло внутри. Не боль, нет. А странная тяжесть, которую я до сих пор не могу объяснить. Как будто кто-то вставил мне в сердце иглу, и теперь каждое моё действие связано с этим мальчиком и женщиной, которую я когда-то звал своей женой.

Я знаю, что Таня скрывает что-то от меня, и уверен, что просто так она ничего не расскажет. Наверное, это даже нормально. Это все ее страхи. Ее желание защитить его от мира таких людей, как я.

Лечу вперед по дороге, и чем сильнее я думаю о ней, тем яснее понимаю, какой глубокой и искренней может быть забота.

Тем временем, я подъезжаю к дому, ставлю машину во дворе. Окна тёмные, кроме нашей с Даной спальни.

Отлично, видимо она еще не спит. Не придется будить ее своими хождениями по комнате.

Открываю дверь, бросаю ключи в прихожей. В доме тепло, пахнет чем-то приторно сладким. Клубникой? Шоколадом? Поднимаюсь по лестнице, стараясь не шуметь, представляя, как Дана удивится моему появлению.

Я подхожу к двери спальни, и тереть уже отчетливо различая музыку, доносящуюся из комнаты.

оттуда же слышу смех. Женский. И, кажется, не только женский. Музыка становится громче.

Я больше не сдерживаюсь, с силой открываю дверь и тут же замираю.

Комната залита мягким светом. На кровати лежит Дана. Обнаженная. Яркая. Страстная.

Такой. Какой я запомнил ее в начале наших отношений, но теперь она такая не для меня.

Она сверху, запрокинула голову и стонет от восторга, покачиваясь на бедрах у незнакомого мужчины.

Или… всё же знакомого?

Я напрягаю память и не могу поверить своим глазам!

Я узнаю его почти сразу. Даже спустя годы. Лицо, которое я когда-то ненавидел. Мужчина, из-за которого, как я думал, разрушился мой брак с Таней. Её первая любовь. Тот самый, чьи фотографии мне тогда подсовывали как доказательство. И чей голос в трубке убежал меня, что Таня изменила мне с ним.

И вот он в моей спальне. В моей постели. С моей женой.

Мир будто выключает звук. Музыка становится далёкой, стоны глухими.

Я чувствую, как внутри что-то ломается с сухим, почти физическим треском.

Дана первая замечает меня. Улыбка сползает с её лица. Глаза расширяются.

– Егор… – выдыхает она.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю, что не вижу в этом взгляде ни удивления, ни раскаяния. Только испуг.

Мужчина рядом с ней напрягается, но не встаёт. Смотрит вызывающе. Уверенно. Как человек, который здесь не случайно.

И в этот момент меня накрывает осознание, от которого перехватывает дыхание.

Десять лет назад я поверил. Я не стал слушать. Не стал разбираться. Я просто вычеркнул Таню из своей жизни из-за этого человека. А теперь он здесь. С Даной. С моей женой.

Значит, он никогда никуда не исчезал. Значит, ложь была куда глубже. Значит, предательство было совсем не там, где я его искал.

Глава 28

Я стою на пороге спальни еще несколько мгновений и просто не могу вдохнуть. Картинка перед глазами будто застывает, становится плоской и нереальной. Дана на кровати. Не одна. И эта ее компания – последнее, что я ожидал увидеть в своей жизни.

– Вот, значит, какие у тебя тут важные дела, Дана, – голос звучит глухо, будто не мой.

Она тут же вскакивает, натягивает на себя простыню. Лицо сначала белеет, потом резко краснеет.

– Егор⁈ Я… я не знала, что ты вернёшься сегодня, – тараторит она. – Ты же говорил, что ещё неделю будешь в Сочи.

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как внутри поднимается что-то яростное.

– А если бы знала? – спрашиваю тихо. – Пораньше бы его спровадила?

Она молчит, а я уже не могу остановиться.

– Вот так ты, значит, по клиникам ходила? – усмехаюсь криво. – Чтобы выяснить причину бесплодия? Анализы, врачи, слёзы… Или это был такой спектакль для меня?

Дана фыркает, её лицо искажается злостью.

– Не начинай, – резко бросает она, но не успевает выдумать очередную ложь, потому что в разговор вмешивается он.

Давыдов.

Уже без простыни, которой он в первые секунды приковал свои причиндалы. На это раз он спокойно завязывает полотенце на бёдрах, будто это не его поймали в чужой постели.

– У Даны? Бесплодие? – усмехается он. – Ты серьёзно? Она тебе это правда втирала?

Я смотрю на него, не моргая.

– Что ты сказал?

– Да нет у неё никакого бесплодия, – лениво продолжает он. – Она у меня вот уже лет десять в клинике как обследуется и на противозачаточных сидит беспрерывно.

Мир будто качается. Я перевожу взгляд на Дану, ожидая ее реакции.

Но она как всегда молчит.

– Это… правда? – спрашиваю я уже строже.

Она резко толкает Давыдова локтем.

– Заткнись!

Потом переводит взгляд на меня и почти кричит:

– Да, черт возьми! Я просто никогда не хотела рожать! Никогда! Я говорила, что не получается, потому что знала, что ты помешан на детях! На семье! Да я бы потом тебя на суррогатную мать уломала, если бы надо было! Нафиг мне это всё! Беременность, сопли, пелёнки!

Я делаю шаг назад. Ещё один. Воздуха катастрофически не хватает.

Давыдов тем временем чувствует себя всё увереннее.

– Забавно, да? – усмехается он. – Такая любовь.

Я смотрю прямо на него.

– Это ты, – говорю медленно, – десять лет назад прислал мне те фото?

Он даже не делает вид, что удивлён.

– Ну да, я, – пожимает плечами. – Дана тогда полтинник подкинула. Я открывал свою клинику, бабки очень нужны были. Я вообще не думал, что ты купишься. А потом она сказала, что переезжает к тебе. Свадьба, всё такое. Ну, я за неё даже порадовался.

Я снова смотрю на Дану.

– Это все правда? Отвечай.

Она молчит. Долго. Потом медленно выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз, холодно и оценивающе.

– Да, – наконец выдает она. – Я всегда хотела богатого и статусного мужчину. И давай честно, я красивее и умнее Тани. Ты должен был быть моим.

Слова режут, но она не останавливается.

– Я просто тогда не знала, что ты настолько зациклен на семье. Эти десять лет были для меня кошмаром. Все эти разговоры про детей, школы, садики… Мне от этого тошно.

В комнате повисает тишина, но несмотря на все происходящее, я вдруг чувствую странное спокойствие. Будто всё наконец встало на свои места.

Будто бы мне больше не придется вечерами ждать ее дома, а потом часами просить поговорить о наших отношениях, чтобы сделать их лучше.

– Тогда собирай вещи, Дана, – говорю ровно. – Я тебя больше не держу.

Она моргает.

– Что?

– Чтобы к утру тебя здесь не было, – продолжаю так же спокойно. – Ключи оставишь в ключнице.

Она хочет что-то сказать, но я уже разворачиваюсь, не давая ей и слова сказать в свое оправдание.

Выхожу из дома не оглядываясь, когда внезапно понимаю, что даже воздух здесь почему-то стал легче, свободнее и чище. И от этого мне самому вдруг стало легче дышать.

Глава 29

Я плюхаюсь на водительское сиденье. Руки все еще слегка дрожат от пережитого напряжения, а в ушах шумит кровь, так, что я с трудом слышу собственные мысли. Несколько секунд я просто сижу, уставившись в лобовое стекло, не включая двигатель.

Это же надо было, чтобы наша с Даной история закончилась именно так⁈

Я никогда не считал наш брак идеальным. Мы давно жили как-то параллельно. Я все время в работе, в перелётах, в сделках. Она в своих вечеринках, «делах», подругах. Но все эти десять лет я был уверен, что она была на моей стороне, когда Таня меня «предала». Когда мир перевернулся, а Дана осталась. Поддержала. Убедила, что я всё сделал правильно. Что меня обманули. Что я жертва наивной любви коварной женщины.

А выходит, всё это время обманывали меня.

Я закрываю глаза и выдыхаю сквозь зубы.

Становится горько. До тошноты горько.

Она изменяла мне годами, и при этом умудрялась играть роль жены, которая «хочет ребёнка», «лечится», «переживает». И самое мерзкое, что после всего она даже не считает себя виноватой.

Я резко завожу машину. Двигатель рычит, будто разделяет моё состояние. Я выезжаю со стоянки, не оглядываясь на дом. Мне туда больше не за чем возвращаться.

Медленно выезжаю на трассу, и только когда машины начинают мелькать мимо меня, я вдруг понимаю, что ехать мне некуда.

Да и выбора у меня особо нет. Либо искать на ночь гостиницу, либо…

Я машинально поворачиваю в сторону клиники. Всё равно завтра я бы поехал туда. Всё равно мысли сегодня только там.

Состояние странное. Меня будто разрывает на части. С одной стороны я едва сдерживаю ярость и разочарование, но с другой…

Разве я всё это не чувствовал уже давно? Разве в груди уже много месяцев не разрасталось глухое понимание, что она не со мной. Не здесь. Не рядом. Что она чужая. Красивая, эффектная, но пустая. Как дорогая декорация.

Но самое больное сейчас даже не ее измена.

Самое больное, что я полный идиот.

Я позволил собой манипулировать. Я не поверил Тане. Не дал ей даже слова сказать. Поверил каким-то видео. Поверил чужим ртам. Поверил женщине, которая просто хотела удобную жизнь. А Таня… Таня ушла. С ребенком. С болью предательства и обидой.

Я сжимаю руль до физической боли.

Как я мог только позволить ей уйти? Доброй! Умной! Красивой! Настоящей! Если бы я тогда не выбрал трусость. Если бы не сломал всё собственными руками.

Я подъезжаю к клинике уже за полночь. Паркуюсь кое-как, глушу двигатель. Тишина накрывает резко. Я выхожу из машины, и холодный воздух немного приводит в чувство.

Внутри клиники дежурит ночной персонал, я стараюсь прошмыгнуть мимо них к палате Егора, но голос девушки-администратора прилетает мне вдогонку.

– Операция завтра в восемь утра. Сейчас мальчик отдыхает.

– Я знаю, – отвечаю без раздумий. – Но хочу быть здесь. Рядом с ним.

На меня смотрят внимательно, но спорить не начинают. Видимо, за сегодня уже поняли, кто я и в каком состоянии.

Иду по коридору, останавливаюсь у двери палаты. Там тихо. За стеклом горит приглушённый свет. Ваня, наверное, уже спит.

Я опускаюсь на стул у стены. Спина ноет. Голова гудит. Но уходить я не собираюсь.

Если я не смог защитить свою семью тогда, то хотя бы пару лишних часов поведу с ними сейчас.

Закрываю глаза. Мысли путаются. Внутри снова появляется образ Тани. Потом Вани. Потом снова Таня.

Я засыпаю прямо здесь, под дверью его палаты, с единственным желанием, чтобы утром, когда он проснется и у него был шанс на мечту.