Текст книги "Развод. Ты нас (не) сломал (СИ)"

Автор книги: Панна Мэра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 21

Егор

Я возвращаюсь домой лишь поздно вечером. Он встречает меня темнотой и тишиной. Такой плотной, что она будто давит на уши. Я щёлкаю выключателем, и мягкий свет разливается по просторной гостиной, но почему-то не добавляет ни тепла, ни уюта.

Здесь слишком пусто. Слишком аккуратно и вычурно. Ни одного лишнего предмета, ни одного звука от человеческого присутствия, ни одно чужого волоска.

Я закрываю дверь и какое-то время просто стою, не снимая ни куртки, ни пиджака. В голове всё ещё крутятся обрывки сегодняшнего дня: больничный коридор, голос Тани, глаза мальчика. Я отмахиваюсь от мыслей, будто от назойливых мух. Сейчас не время. Сейчас я дома, и должен посвятить это время отдыху.

Я прохожу на кухню, бросаю связку ключей на стол. Телефон лежит рядом. Беру его, машинально проверяю уведомления. Пусто. Ни пропущенных, ни сообщений. Ни от партнёров, ни от знакомых. И даже от жены.

Это почему-то задевает сильнее, чем должно.

Я сажусь на диван, листаю контакты, будто надеюсь, что что-то появится само. Потом усмехаюсь себе и сам нажимаю на имя Даны. Гудок. Второй. Она отвечает быстро, слишком быстро.

– Да? – её голос звучит легко.

На заднем плане смех. Чей-то громкий, раскованный. Музыка. Разговоры.

Ничего нового. Это то, что я слышу в трубке последний месяц, когда пытаюсь с ней поговорить.

– Привет. Как ты?

– Отлично, – отвечает она без паузы. – Правда, всё супер.

– Ты где? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Отдыхаешь?

– Да так… – она смеётся. – Встреча. Ничего серьёзного.

Снова чей-то пьяный смех за спиной, который, кажется, вот-вот вытеснит все остальные голоса в трубке.

– Мы так и не решили, когда ты прилетишь ко мне, – напоминаю я. – Ты говорила, что на этих не сможешь. Может на следующих?

Она вздыхает с каким-то обреченным драматизмом и делает это так, что я сразу все понимаю…

Даже без ее слов.

– Слушай, я не смогу, – обрубает она. – Правда. У меня сейчас много дел. Да и нам, если честно, не помешает немного… отдохнуть друг от друга.

– В смысле отдохнуть? – не понимаю я.

– Ну, ты же взрослый человек, – её тон становится чуть покровительственным. – А эти «постоянно вместе» утомят кого угодно. Надо успеть соскучиться. Поработать. Каждый в своём ритме.

Она говорит легко. Почти небрежно. Будто речь идёт не о браке, не о десяти годах, а о временном проекте, который можно поставить на паузу.

– Я в командировке, – говорю я. – Один.

– Тем более, – отвечает она. – Тебе полезно побыть одному. Ты же всегда это любил.

Я сжимаю челюсть.

– Когда ты перезвонишь? – спрашиваю я.

– Ой, не знаю, – Дана задорно смеётся. – Я сейчас правда занята. Давай потом, хорошо?

Она даже не дожидается моего ответа. Просто бросает трубку, затаив меня довольствоваться ненавистными гудками.

Я смотрю на погасший экран телефона, а потом со злостью кладу его на стол.

Вот так всегда на протяжении последних двух лет.

Дана будто перестала меня замечать. Ударилась в гулянки, будто ей снова восемнадцать.

В доме воцаряется тишина.

Я встаю и прохожу по комнатам. Заглядываю в спальню. Идеально заправленная кровать, холодные простыни. В ванной рядами расположены пустые полки, которые должны были быть заполнены ее кремами.

Но сейчас здесь пусто. Ни ее запаха, ни ее смеха.

И почему-то я ловлю себя на мысли, что мне и не хочется, чтобы она была здесь, когда сама того не желает.

Я останавливаюсь у окна. Снаружи темно, огни соседних домов мерцают вдалеке. И вдруг меня накрывает странное ощущение: я действительно один. Не формально. По-настоящему.

Ни звонков. Ни ожиданий. Ни того, кому важно, как прошёл мой день.

Я всё ещё стою у окна, когда в голову приходит единственно правильное решение. Не размышлять. Не тянуть. А действовать.

Я снова беру телефон и нахожу нужный контакт.

Старый друг. Один из тех, с кем не нужно объяснять контекст. Достаточно назвать фамилию и задать вопрос. Гудки короткие, уверенные. И он отвечает почти сразу.

– Орлов, – слышу в трубке знакомый голос. – Ты редко звонишь просто так.

– Нужна помощь, – говорю я без вступлений. – Срочно.

– Слушаю.

Я делаю вдох.

– Сможет ли Агапов взять пациента с коленом? Пациент – подросток. Тяжёлая спортивная травма, нужна реконструкция.

На том конце линии короткая пауза.

– Агапов сейчас загружен, – отвечает он. – Но если вопрос действительно важный, можно подвинуть график.

– Важный, – говорю я.

– Насколько? – уточняет он. В голосе нет иронии, только профессиональный интерес.

– Очередной перспективный спортсмен или что-то личное?

Я молчу дольше, чем нужно. Смотрю на тёмное стекло окна, в котором отражается моё лицо. Усталое. Слишком серьёзное.

– Важный, – повторяю я наконец. – Но насколько, мне ещё предстоит проверить.

Он хмыкает.

– Понял. Тогда делаем так. Я организую консультацию и операцию в ближайшие дни. Агапову позвони сам, объясни ситуацию, но думаю, что он посмотрит снимки уже сегодня. Деньги передашь потом, как обычно.

– Нужно как можно быстрее, – добавляю я. – Время играет против нас.

– Принято, – отвечает он. – Мы сможем его убедить взяться за пацана. Но ты его знаешь, ему нужны веские аргументы.

Я киваю, хотя знаю, что он меня не видит. Потом говорю «спасибо» и кладу трубку. В груди появляется странное ощущение. Не облегчение, нет. Скорее напряжённая готовность. Будто я сделал шаг туда, откуда уже нельзя будет просто отойти в сторону.

Я убираю телефон в сторону и только сейчас замечаю, как устал. День тянулся бесконечно, но на этом он не заканчивается.

Экран загорается снова, и на нем вспыхивает одно единственное имя, которое я уже точно не ожидал сегодня увидеть.

Таня.

Я снимаю сразу, словно боясь, что она передумает и сбросит.

– Да, – говорю я.

– Я… – она делает паузу, будто собираясь с силами. – Я согласна. На операцию. Для моего сына.

Глава 22

Таня

Две недели спустя

Самолёт уже набрал высоту, и за иллюминатором осталась вся наша прежняя, понятная жизнь. Теперь под крылом самолета мелькают облака, а впереди нас ждет Москва. Я сижу прямо. Слишком прямо, будто любое лишнее движение может нарушить хрупкое равновесие между нами троими.

Ваня сидит у окна. Нога зафиксирована, он старается не шевелиться, но глаза у него живые.

Егор сидит через проход. Не рядом, но и не далеко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие, и достаточно далеко, чтобы не смотреть ему в глаза. Он ведёт себя сдержанно, почти официально, будто мы на деловой встрече, а не летим вместе с нашим общим, нет, моим, сыном на сложнейшую операцию.

Весь полет с самого начала никто из нас не проронил ни слова.

Я смотрю в иллюминатор, но не вижу ни моря, ни облаков. Перед глазами только кадры последних недель: стадион, падение, больница, коридоры, белый свет ламп.

И он.

Егор.

Теперь он почему-то то везде. И я никак не могу понять, в какой момент его стало в моей жизни так много. И так быстро.

Если бы он только знал, как я не хочу впускать его обратно. Не хочу даже думать о том, что он может быть рядом с Ваней и причинить ему такую же боль, как когда-то причинил мне.

Но он помогает.

Да. За это спасибо. Но на этом всё должно закончиться. В ту ночь, когда он выставил меня за дверь, я поклялась… я поклялась, что он навсегда будет для меня чужим. Муж моей бывшей подруги. Человек, который когда-то выбросил меня из своей жизни, не задав ни одного вопроса. Я не обязана ему ничем, кроме вежливой дистанции.

Стюардесса наклоняется к нам, предлагает десерт. Егор поворачивается к Ване первым.

– Будешь? – спрашивает мягко, почти осторожно.

Ваня качает головой.

– Не хочу.

Егор не настаивает, переводит взгляд на меня.

– Таня?

– Нет, спасибо, – отвечаю я слишком быстро.

И снова наступает тишина.

Она давит. Заполняет пространство между креслами. Я чувствую его присутствие кожей, как тепло, к которому нельзя приближаться. Потому что если сделаешь шаг, то неминуемо провалишься. А я не могу себе этого позволить.

Ваня закрывает глаза, усталость берёт своё. Я смотрю на его лицо. Родное, знакомое до каждой черты. Моё. Только моё. И внутри снова поднимается волна решимости. Я справлюсь. С операцией. С восстановлением. С разговорами, которые ещё впереди. Я не позволю прошлому разрушить настоящее.

Когда самолёт мягко касается полосы, и Ваня открывает глаза, я, наконец до конца осознаю, что назад уже дороги нет. Мы в Москве. В городе, из которого я когда-то бежала с мыслями, что никогда сюда больше не вернусь.

Столица встречает нас снегом. Не тем красивым, из открыток, что навевает атмосферу сказок и любви, а тяжёлым, мокрым и липким. Он летит в лобовое стекло плотной стеной, и дворники едва успевают его смахивать.

Дорога не просто сложная. Экстремальная.

Пробки начинаются почти сразу. Красные огни стоп-сигналов тянутся бесконечной линией, навигатор меняет маршрут каждые пять минут, но толку от этого ноль.

Егор изо всех сил держит руль, чтобы машину не вынесло с дороги новым порывом ветра или льдом, который прячется под сугробами.

Мы едем почти три часа, и за это время город будто нарочно показывает нам всё своё упрямство.

Ваня сначала смотрит в окно, потом устает, потом снова оживает, когда мы наконец подъезжаем к отелю. Это огромное, стеклянное здание с подсветкой, от которой снег кажется розоватым. Ваня прилипает к стеклу и удивленно поднимает брови:

– Мам… это что, правда тут? – шепчет он, будто боится спугнуть.

– Похоже, – отвечаю я и сама чувствую себя не на своём месте.

Егор помогает нам выбраться из машины, подхватывает сумки, не задавая вопросов. Его движения спокойные, отработанные, но в них чувствуется усталость. Глаза поникли, пальцы рук замерзают на воздухе за считанные секунду. Но он молчит, лишь изредка поглядывая назад, чтобы убедиться, что мы не отстали.

В номере тепло и тихо.

Мягкий свет, огромные окна, ковёр такой пушистый, что Ваня замирает на пороге.

– Ничего себе… – выдыхает он и тут же ковыляет к мини-бару. – Мам! Тут батончики! И соки! И… это всё можно⁈

Я больше не сдерживаю улыбку.

Мы наконец-то добрались. Мы в номере. Пусть и замерзшие, с окоченевшими пальцами, но зато готовые в миг опустошить этот мини-бар под серию какого-нибудь незамысловатого сериала.

– Только не всё сразу, – говорю я с нарочитой строгостью, – и мне оставь хоть что-нибудь.

Ваня смеется и с энтузиазмом принимается за опустошение мини-бара.

Егор ставит сумки у стены, оглядывается, словно проверяет, всё ли в порядке.

Он выглядит усталым. По настоящему усталым. Как человек, который три часа боролся со стихией, решал как объехать километровые пробки и при этом не застрять в сугробе.

На мгновение наши взгляды пересекаются, и мне вдруг становится его жаль. Не так, как жалеют слабых, а так, как жалеют тех, кто давно держится из последних сил и не позволяет себе этого показать.

Он уже собирается уходить, берётся за ручку двери, когда я ловлю себя на странном чувстве, будто хочу его задержать. Будто мне слишком невыносима мысль, что человек, который довез нас с Ваней до дома сквозь снега и буран, сейчас снова окажется среди стихии.

– Егор, – окликаю я его.

Голос звучит тише, чем я ожидала. – Ты можешь… если хочешь, переждать пробки здесь. Немного. Не очень долго.

Он оборачивается, удивлённый. Смотрит на меня так, будто не уверен, что правильно расслышал.

Мне неловко. Странно. Но внутри есть ощущение, что сейчас это правильно. Что он не враг. По крайней мере, не сегодня. Сейчас он кажется не хищником и не опасным человеком из прошлого, а уставшим человеком, которому просто нужно немного тишины.

– Если тебе удобно, – добавляю я быстро, будто оправдываясь. – Просто… на улице сейчас ад. Ты все равно не доберешься до дома по таким пробкам еще несколько часов точно.

Он молчит секунду, потом кивает.

– Спасибо, – говорит он тихо, – я с радостью останусь, если ты и Ваня не против.

Глава 23

Егор

Я принимаю это приглашение не сразу. Сначала просто смотрю на Таню, будто не до конца верю, что она действительно сказала это вслух.

«Можешь переждать пробки здесь». Ничего особенного. Обычная вежливость. Но внутри у меня что-то отзывается слишком сильно.

Я вообще не ожидал, что она предложит. И, если быть честным, я рад этому больше, чем должен бы, хотя я и сам не до конца осознаю почему.

Киваю Тане.

– Спасибо. Я ненадолго.

Я разуваюсь на пороге и окидываю взглядом номер. Он большой, дорогой, безупречный, как картинка из каталога. Ровно такой же вычурный, как и вилла, в которой я жил в Сочи. Вот только здесь почему-то не пусто. Даже в этом номере, в котором я оказался впервые, настоящей жизни больше, чем в доме, который я арендовал для себя и жены.

– Слушайте, – говорю я, почти неловко. – Может, спустимся вниз, в ресторан? Поужинаем нормально.

Таня качает головой.

– Он закрыт. Уже почти двенадцать.

Я думаю секунду. Потом вдруг говорю, не успев толком отфильтровать мысль:

– А как насчёт вредной еды? Бургеры, картошка, кола. Тут через дорогу круглосуточное кафе. Я могу быстро сбегать.

Ваня реагирует мгновенно.

– Правда⁈ – он почти кричит, а потом спохватывается и смотрит на Таню. – Можно?

Я усмехаюсь. Его реакция цепляет сильнее, чем любые благодарности взрослых.

– Решено, – говорю я, и снова надевая куртку. – Я сгоняю.

Я уже выбегаю на лестницу, почти на ходу надевая ботинок, когда в голове проносится удивительная мысль. Я давно не чувствовал себя таким живым.

И это так странно.

Я иду по снегу, холод пробирается под воротник, руки мёрзнут, вокруг ночь, редкие фонари, хруст под ногами. А внутри необъяснимая лёгкость. Я забегаю в кафешку, пробираясь сквозь очереди из подростков и покупаю все, что по моему мнению понравится десятилетнему пацану. Бургеры, наггетсы, картошку! Да и какую-нибудь газировку с соусами надо бы взять.

Пакет выходит тяжёлый, руки заняты, но мне плевать. Я окончательно убеждаюсь в том, что давно не чувствовал себя таким счастливым из-за такой ерунды. Не из-за сделки. Не из-за контракта.

Не из-за очередной победы в бизнесе.

А из-за того, что могу порадовать пацана бургерами.

Из-за того, что в мире еще остались те, кого можно удивить картошкой с соусом, а не Ролексами и сумками Гуччи.

Я знаю, что он будет рад. Знаю, что у него загорятся глаза. И сейчас мне достаточно этого осознания, чтобы перепрыгивать сугробы и бежать на красный, чтобы принести этому парню с веснушками его теплую еду.

Когда я возвращаюсь в номер с пакетами, руки уже немного немеют от холода, но как только дверь закрывается, всё это перестаёт иметь значение.

Ваня видит меня первым.

– Ого! – у него глаза становятся огромными. – Это всё нам⁈

Он даже не ждёт ответа. Я едва успеваю поставить пакеты на стол, как он уже тянет к себе коробки. Открывает, нюхает и тут же смеётся.

– Мам, ты только посмотри! Настоящие бургеры! И наггетсы! И картошка! Я в жизни столько не ел. Да и тренер запрещал!

Он налетает на еду с таким аппетитом, будто это лучший ужин в его жизни. Крошки летят на стол, соус остаётся на пальцах, а он всё говорит и говорит, перебивая сам себя:

– Это так вкусно… Я сто лет не ел такую картошку… А бургер вообще огонь!

Пока он уплетает еду за обе щеки, я ловлю себя на том, что просто стою и смотрю. И мне от этого почему-то тепло.

Потом я достаю ещё один пакет. Протягиваю его Тане.

– Это тебе.

Она смотрит настороженно, будто не понимает, что внутри.

– Я ничего не заказывала.

– Знаю. Но я подумал, что ты голодна, – я настойчиво вкладываю пакет ей в руки. – Пожалуйста. Поешь. Ты не ела с самого утра.

Таня морщиться, словно ей неудобно признавать эту правду. Но затем все же наклоняется к пакету и достаёт оттуда картошку и стакан с шоколадным молочным коктейлем.

На секунду замирает, будто не верит.

– Картошка… шоколадный коктейль? – она поднимает на меня изумленный взгляд. – Серьезно? Ты до сих пор помнишь, что я люблю это сочетание?

Я внимательнее вслушиваюсь в ее интонацию. Но в ее голосе нет упрёка. Только удивление. Искренне, даже почти детское.

Пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно, но внутри что-то сжимается.

– Конечно помню. Я просто… – делаю паузу. – Боялся, что за десять лет у тебя вкусы поменялись. И я не угадаю.

Она смотрит на еду ещё пару секунд, будто не верит, что это пакет для нее, а потом тихо говорит:

– Не поменялись. Вот только… – она

Больше она не говорит ни слова.

Отходит к столу, где сидит Ваня, разворачивает пакет и приступает к еде.

Медленно. Осторожно. Как будто позволяет себе это не сразу. И в этот момент меня будто прошибает.

Я смотрю, как она держит стакан, как чуть морщится от холодного коктейля, как отламывает картошку, макает в соус, точно так же, как раньше.

Один в один. И внутри что-то щёлкает, больно и резко.

Мне вдруг становится до невозможности ясно, что тогда… тогда я отпустил её слишком легко.

Несмотря на все фотографии. Несмотря на слова Даны. Несмотря на «факты», в которые я так упрямо верил. Я даже не дал Тане нормально объясниться. Мы не поговорили. По-настоящему. Я выбрал удобную правду. Ту, с которой проще жить и не сомневаться в себе.

А теперь она сидит здесь. Рядом. Ест картошку, которую я помню спустя десять лет. Воспитывает сына одна.

Сильная. Спокойная. Настоящая.

И мне вдруг становится стыдно.

Я понимаю, что сожалею. Глубоко, тяжело, без возможности что-то отмотать назад. Я не знаю, о чём они с Ваней говорили в палате. Не знаю, что он знает. И кем я для него являюсь или не являюсь вовсе.

Но одно я знаю точно: тогда, десять лет назад, я поступил неправильно.

И это осознание давит сильнее, чем любое одиночество в дорогущей сочинской вилле.

Глава 24

Таня

Я лежу под одеялом и смотрю в темноту, где потолок сливается с тенью. В номере тихо, только приглушённый гул города за окном и редкие звуки машин, будто Москва не умеет по-настоящему спать.

Ваня уже давно уснул в соседней комнате. Я несколько раз заглядывала к нему, поправляла одеяло, проверяла, ровно ли лежит нога, слушала дыхание. Он спит спокойно, как будто сегодняшний день не был полон перелётов, боли и неизвестности. Как будто впереди его не ждёт операция, от которой зависит его мечта.

Егору я позволила остаться на ночь, и он устроился на диване в коридоре. Я слышала, как осторожно, почти бесшумно, он раскладывал подушки, выключал свет, чтобы никого не разбудить. И каждый раз, когда я мысленно возвращалась к тому, что он сейчас в моем доме, в моем пространстве, рядом с моим сыном, во мне поднималось странное, непривычное чувство. Но я ведь сама предложила ему остаться. Сама сказала: «Можешь переждать пробки и непогоду здесь». И до сих пор не до конца понимаю, зачем.

Наверное, потому что в тот момент он выглядел не как нахальный, самоуверенный бизнесмен, который всегда забирает то, что хочет, не спрашивая ни у кого разрешения, а как уставший человек, который растратил все силы помогая мне с Ваней.

А может дело даже не в жалости… Может мне просто захотелось проявить хоть какую-то благодарность за помощь, и я не придумала ничего лучше, чем оставить его у нас.

Переворачиваюсь на бок, прижимаю одеяло к груди и закрываю глаза, но мысли не отпускают.

Я не хотела впускать Егора в свою жизнь. Не хотела снова видеть его рядом. Не хотела делить с ним воздух, пространство, тишину. Слишком много было боли. Слишком легко он когда-то вычеркнул меня, поверив сплетням и чужим словам. Слишком легко решил, что деньги могут заменить разговор.

А сегодня он стоит под снегом с пакетами быстрых углеводов, держа в руках все то, что я когда-то так любила уплетать под фильмы с ним в обнимку.

Удивительно, что он до сих пор помнит про шоколадный коктейль.

Почему-то сейчас меня это не умиляет. Скорее злит и одновременно сбивает с толку.

Я не знаю, какие у него мотивы. Он сам сказал, что ему нужен только игрок. Талантливый, упёртый, перспективный. Инвестиция в будущее. Рационально. Холодно. По-деловому. Я стараюсь держаться за эту мысль, как за спасательный круг. Так проще. Так безопаснее.

Он помогает Ване, и за это я ему благодарна. Без него я бы сейчас сидела в коридоре больницы и думала, как объяснить сыну, что его мечта закончилась. Пусть даже эта помощь не из любви и не из раскаяния, но результат от этого не меняется. Мой ребёнок получает шанс.

Но всё равно внутри что-то тревожно шевелится.

Я боюсь, что однажды Егор захочет большего. Захочет узнать правду. Захочет претендовать. Захочет войти в жизнь Вани не как спонсор или агент, а как… отец. И от этой мысли становится холодно, даже под тёплым одеялом.

Я точно не готова к этому. Не готова снова доверять человеку, который однажды уже сделал выбор. И выбрал не меня.

Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Сейчас не время думать об этом. Сейчас главное пережить операцию и восстановление. Всё остальное подождёт.

Закрываю глаза, снова переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, убеждая себя в том, что у меня все под контролем! Я не впускала его в свою жизнь. Я впустила его всего лишь в этот номер. И всего лишь на одну ночь. И только ради сына.

* * *

Утро наступает слишком быстро. Я будто только закрыла глаза, и вот уже звонит будильник, за окном серый московский рассвет, снег медленно оседает на стекло, делая город размытым.

Мы едем в больницу молча. Ваня сидит на заднем сиденье, укутанный в куртку и шарф, прижимает к себе рюкзак, словно в нём не вещи, а что-то особо важное. Я ловлю его отражение в зеркале и каждый раз от этого взгляда внутри что-то сжимается. Слишком взрослый. Слишком спокойный. Слишком смелый для своих лет.

Егор ведёт машину уверенно, сосредоточенно. Он почти не смотрит в мою сторону, и это странным образом успокаивает. Так проще не думать. Проехать этот путь, как формальность.

Когда мы подъезжаем к больнице, Егор выходит первым, обходит машину, открывает двери. Помогает Ване выбраться, бережно поддерживает его за локоть, будто делает это не впервые.

– Я сейчас всё улажу, – говорит он, уже на ходу. – Регистрация, бумаги, палата. Вы идите к входу.

Он исчезает в стеклянных дверях, а мы с Ваней остаёмся вдвоём. Я беру сына за руку, чувствую, как его пальцы чуть подрагивают.

– Мам, – вдруг говорит он тихо, – а почему он нам помогает?

Я останавливаюсь на секунду, подбирая слова.

– Ты ему призналась, что я его сын?

Ступор затягивается еще на секунду. Я делал вдох.

– Нет, – отвечаю честно. – Он не знает, что ты его сын. И помогает не поэтому.

Ваня смотрит на меня вопросительно.

– Тогда почему?

Я делаю шаг вперёд, тяну его за собой к входу, будто движение может спасти от неудобных вопросов.

– Потому что он занимается спортом, – говорю я. – Потому что он вкладывается в талантливых ребят. Для него это работа. Инвестиции. Ничего личного.

Мы идём медленно, почти чересчур медленно. Двери больницы становятся всё ближе, а вместе с ними и все грядущие события: операция, страх и неизвестность.

И вдруг Ваня произносит:

– Мам… а вчера мне показалось, что ты ему нравишься. Ну это… не просто как хороший человек.

Я замираю.

– Он так на тебя смотрел, – добавляет сын. – Не как на всех.

Я тяжело вздыхаю, крепче сжимаю его руку.

– Тебе показалось, – говорю мягко, но твёрдо. – Егор не тот человек, который знает, что такое любовь.

Ваня поднимает на меня глаза.

– Совсем?

– Совсем, – отвечаю я. – Не обманывайся его словами и поступками. Он говорит красиво, делает громко, но в это он ничего не вкладывает. Для него это не чувства. Это цели.

Я сама слышу, как горько звучит мой голос. Как будто я говорю это не только ему, но и себе. Как будто снова ставлю стену между нами, чтобы не дать себе даже мысли, что всё может быть иначе.