Текст книги "Лебединая песня"

Автор книги: Овидий Горчаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

«Лебедь»… О чем думала Аня, выбирая этот псевдоним? Случаен ли был ее выбор или вспоминала она свои недавние думы при виде улетавших в дальние страны вольных лебедей?

– Значит, Лебедь? – с одобрительной улыбкой переспросил ее майор Стручков, – Так и запишем. Что ж, хороший псевдоним, красивый. Лебеди и орлов не боятся. И никогда не изменяют друг другу. И живут до глубокой старости.

В СТРАНУ ПСОВ-РЫЦАРЕЙ

Однажды вечером майор Стручков пришел к Ане с незнакомым ей тогда капитаном.

– Знакомьтесь! – сказал майор. – Капитан Крылатых. Твой, Аня, командир.

– Здравствуй, аника-воин! – широко улыбнулся незнакомец в полевых капитанских погонах, с орденом Красной Звезды на груди.

В те дни советские войска освободили Минск и Вильнюс, гнали фашистские армии из Белоруссии и Литвы. Из лесов и деревень в тылу врага возвращались разведывательные группы. Во главе одной из таких групп вернулся из-под Минска в штаб своей части и капитан Павел Крылатых.

Своего будущего командира Аня представляла себе совсем другим. Ну, старше, что ли, и мужественней. А ей улыбался невысокий, сухощавый и очень молодой с виду человек, подстриженный мальчишеским «полубоксом», в простых круглых очках со стальной оправой. Только потом приметила Аня прямой взгляд серых глаз, твердую линию губ и волевой подбородок.

С помощью капитана Аня днем и ночью участвовала в практических занятиях по топографии, училась маскировке, изучала структуру и вооружение вермахта. Капитан Павел Андреевич Крылатых продолжал учить ее стрелять из винтовки, автомата и пистолетов разных систем. А когда стал знакомить девушку с разведкой в легальных условиях, то с изумлением увидел, что в этом деле Аня, окончившая подпольную «академию» в Сеще, разбирается намного лучше его самого, выпускника спецшколы, трижды летавшего на задание в тыл врага. А он-то поначалу звал ее аникой-воином!

Родом капитан был из вятской деревни Выгузы. В комсомол вступил в 37-м. Когда началась война, этот крестьянин-лесовик учился в Свердловском горном институте. Будущий горный инженер уже в конце июля 41-го стал курсантом Черкасского пехотного училища. Через четыре с половиной месяца он ввинтил в петлицы два лейтенантских «кубаря» и стал командовать минометным взводом в тяжелых боях под Гжатском. В апреле 42-го был ранен осколком немецкого снаряда и попал в госпиталь. Залечив рану, поехал на курсы командного состава. Затем снова учеба – в школе, где его готовили для работы в тылу врага. Спецподготовку он закончил на «отлично» и в конце сентября того же года был заброшен в тыл врага, в Белоруссию. Там он нелегально действовал больше года. На этом задании ему удалось засечь передислокацию штаба танковой армии немцев. Во второй раз он был десантирован весной 44-го в район Орша – Могилев – Горки, работал на базе отряда Ленчикова, в 8 – 12 километрах от переднего края обороны немцев. В июне – июле 44-го его командировали за линию фронта в район Минска представителем в разведгруппу «Чайка», которой командовал Минаков. За это задание командование представило его к ордену Отечественной войны I степени. Теперь Крылатых готовился к своему самому трудному заданию.

– Очень может быть, – однажды вечером сказал Ане капитан Крылатых, пригласив ее а дом, в котором он жил, – что мы легализуем тебя в тылу врага. Поэтому надо как можно лучше знать район, в котором ты будешь работать. Куда мы полетим, знают пока, кроме меня, только мои заместители…

Капитан запер дверь в горенку, достал из кожаной полевой сумки аккуратно свернутую карту. У Ани сильнее забилось сердце – сейчас она увидит будущий район действий группы!

Капитан развернул и расстелил на столе склеенные листы карты-пятикилометровки. Новенькие листы сворачивались в трубку – пришлось положить по краям пистолет «Вальтер СС», кобуру, трофейный эсэсовский кинжал с костяной ручкой. В первую минуту Аня от волнения не могла прочесть надписи. Перед глазами прыгали условные знаки, нанесенные оранжевой, зеленой, коричневой краской. Быстро нагнувшись над пятикилометровкой, под грифом «Генеральный Штаб Красной Армии» Аня прочитала: Данциг, Каунас, Торунь, Варшава. В ней теплой волной всколыхнулась надежда: Литва, Польша – это куда ни шло, только бы не Германия, только бы не Восточная Пруссия!…

Но капитан со злостью ткнул пальцем в верхний лист справа и, понизив голос, сказал жестко:

– Нас выбросят сюда. Под Гольдап и Гросс-Роминтен. Восточная Пруссия. Видишь, у границы Роминтенский лес. По нашим масштабам так себе лесишко – пятнадцать на двадцать километров. Но это не простой лес, Аня. Садись и слушай…

Капитан не собирался скрывать от Ани всей сложности и опасности задания; он говорил прямо, рубил сплеча, но где-то в глубине души при виде тревоги и растерянности, мелькнувших в девичьих серых глазах, в нем неудержимо нарастала глухая, щемящая боль. Он лучше Ани понимал, что ждало их в Восточной Пруссии, он сознательно шел на смертельный риск, но Аня… Аня – другое дело. Аня – девушка, представляет ли она, куда ей предстоит лететь? Хорошо, если ее удастся устроить на работу среди немцев. А если нет? Зачем тогда брать ее с собой? Разве нет парней-радистов у самой большой и сильной армии в мире?!

– Этот лес – охотничий заповедник, – сказал он, садясь. – Раньше он принадлежал Гогенцоллернам. Сюда каждый год приезжал кайзер Вильгельм Второй. Его величество ходил в шляпе с перышком и коротких кожаных штанах и постреливал кабанов и оленей, которых ему загоняли егеря. Теперь в этом лесу частенько охотится Герман Геринг…

– Ну, вот и отлично! – попробовала пошутить Аня. – Мы возьмем этого толстяка в плен и отправим самолетом в распоряжение майора Стручкова.

Капитан не улыбнулся. Аня еще ниже склонилась над картой. Отвратительно, с точки зрения разведчика, выглядит этот лес! Весь он перечеркнут шоссейками и просеками, весь окольцован железной дорогой со станциями и городами Гольдап, Гросс-Швентишкен, Шитткемен, Дубенингкен… И в самом заповеднике много селений – Роминтен, Миттэль, Иодупп, Ижлауджен…

– Глядите, попадаются польские названия! – оживилась Аня. – Йеблонскен, Орловен, Плавишкен…

– Семьсот лет назад, – пояснил, закуривая, капитан, – здесь жили славяне и литовцы, но потом пришли тевтонские рыцари…

Тевтонский орден, рассказывал капитан Крылатых, был основан в 1128 году в Иерусалиме. Во главе ордена стоял гохмейстер, при нем действовал совет – капитул. Рыцарями, братьями ордена могли стать только германские дворяне. Орден владел землями в первом рейхе – Священной Римской империи, Германии, Италии, Трансильвании. Двадцатью областями ордена управляли комтуры. В 1226 году орден был призван князем Мазовецким в Пруссию на защиту от воинственного литовского племени пруссов. В 1234 году папа Григорий IX пожаловал завоеванную крестоносцами Пруссию в вечное владение ордену. Тевтонцы вели почти непрерывные войны с Литвой, Польшей и Русью. Огнем и мечом прокладывая путь на восток, орден крестил иноверцев не святой водой, а живой кровью, истреблял или онемечивал славянские племена так, чтобы стерлась память о них, строил сторожевые замки, которые вырастали в города – Кенигсберг, Инстербург, Мариенбург… Братьям-рыцарям служили «полубратья» из горожан и крестьян и крепостные из покоренных славян. Постепенно тевтонские рыцари-монахи переродились в алчных хищников. Этих благочестивых братьев во Христе с золотыми рыцарскими шпорами называли сухопутными пиратами, уверяли, что они продали душу дьяволу. Они вели почти непрерывные войны. На гордых хоругвях и штандартах разбойничьего ордена было начертано Насилие и Вероломство, «Мит фойер унд шверт!» – «Огнем и мечом!»

Злобные, могучие, отнюдь не трусливые, эти рыцари с чудовищной жестокостью завоевывали Восточную Прибалтику. Вместе со своим дочерним рыцарским орденом – Ливонским орденом меченосцев – крестоносцы сеяли смерть в Польше и на Руси, нападали на Жемайтию – западные земли Литвы. Бронированная рыцарская конница, спаянная религиозным фанатизмом и железной дисциплиной, с черным крестом на белых плащах и благословением папы римского и германского императора, вторглась в чужие земли якобы для того, чтобы обратить язычников в христианскую веру. Казалось, нет силы, способной противостоять конкистадорам Старого Света. «Готт мит унс!» – «С нами Бог!» – заявляли на весь мир крестоносцы. А также подлинное древо Креста Господня и коренной зуб Марии Магдалины. Орден Христа дрался якобы за души язычников, а на самом деле присваивал земли и состояния как язычников, так и единоверцев. Как чума проходили по чужим землям дьяволы-монахи.

В 1242 году князь Александр Невский нанес крестоносному войску рыцарей сокрушительное поражение на льду Чудского озера. («Представляешь, Аня, Александру Невскому было всего двадцать два года тогда!…») Но Тевтонский орден все еще казался Европе властительным, непобедимым орденом, а Пруссию на Западе называли северной твердыней Креста Господня.

В 1511 году великим магистром Тевтонского ордена стал Альбрехт Гогенцоллерн. Он объявил территорию ордена своим герцогством. Так появилось герцогство, а затем и королевство Пруссия. При Фридрихе II, которого немцы зовут не Вероломным, как он того заслуживает, а Великим, прусская армия стала самой большой и вымуштрованной в Западной Европе. Армия сделала Пруссию великой державой того времени. Тевтонский черный одноглавый орел и черный крест перешли по наследству от Тевтонского ордена сначала к герцогству и королевству Пруссии, а потом и к Третьему рейху. Восточная Пруссия оставалась оплотом потомков рыцарей-крестоносцев – столь же надменных, спесивых и воинственных юнкеров, тех же «остландрейтеров» – «рыцарей похода на восток». Восточная Пруссия оставалась цитаделью германской военщины, вотчиной Гогенцоллернов. Век за веком зарился черный орел на славянские земли. Наполеон, явно намекая на черного прусского орла, говорил, что Пруссия вылупилась из пушечного ядра. Тевтонский орден, перестав быть государством, продолжал существовать и поставлял ландскнехтов европейским монархам вплоть до начала прошлого века, когда Наполеон распустил его специальным декретом. После крушения Наполеона орден был восстановлен. Формально, с малым количеством членов, он по сей день существует в Австрии…

– Третий рейх, – говорил капитан, разворачивая карту Германии, – пока продержался всего одиннадцать лет и уже на ладан дышит. А Тевтонский орден как государство просуществовал около пяти столетий. Я потому тебе, Анка, про древнюю историю рассказываю, что эти полтыщи лет глубоко повлияли на всю историю Германии. Подвиги тевтонских рыцарей вдохновляли и Бисмарка, и кайзера, и Гитлера…

– Пруссак Бисмарк, – продолжал Крылатых, – утвердил власть Пруссии над всей Германией. При кайзере о нем говорили, что он больше пруссак, чем немец, – Восточная Пруссия была острием германского меча, нацеленным в Россию и Польшу, гнездом воинственного пруссачества, самых агрессивных в мире империалистов. Итак, сначала пушечное ядро, из ядра вылупился хищный черный тевтонский орленок, из орленка вырос прусский орел, из прусского орла – великогерманский орел, уже дважды дерзнувший покуситься на мировое господство. Гитлер создал Третий рейх, сильно напоминающий государство Тевтонских рыцарей. В строительстве своей партии, черного ордена СС и всей империи Гитлер и Гиммлер явно вдохновлялись примером Тевтонского ордена, делали все, чтобы возродить средневековую Германию. Черные орлы на знаменах и на груди солдат, черные тевтонские кресты на самолетах и танках, и опять «С нами Бог!» на солдатских пряжках и та же политика «Мит фойер унд шверт!»…

Капитан зажег керосиновую лампу.

– Мы сейчас слишком мало знаем о том, что творится в Восточной Пруссии. Это могила для многих наших разведчиков, потусторонний мир, откуда почти никто не возвращается. Наше командование скоро поведет войска на штурм этой твердыни, и мы должны как можно больше знать любой ценой об ее укреплениях.

Капитан снова закурил. При этом он сломал две спички и взглянул на Аню – заметила ли она его волнение? Нет, она разглядывала карту. Капитан молча выругал свои нервы. Позади три вылета в тыл врага! Обещали отпуск, да не та обстановка, чтобы дома на Вятке рыбку удить. Впрочем, дома только расклеишься, отвыкнешь от высоковольтного напряжения разведывательной работы. Да, нервы пошаливают, это только в кино да в плохих «шпионских» книжках действуют разведчики с молибденовыми нервами, а то и вовсе без оных.

– Слушай, Анка! – сказал он совсем другим тоном. – В тылу врага, во всем Третьем рейхе с завоеванными им землями, нет района труднее и опаснее для разведчика, чем Восточная Пруссия. Это крепость. Там труднее для разведчика, чем даже в голых сальских и калмыцких степях, потому что двухмиллионное население Восточной Пруссии поголовно охотится на врагов рейха. В тыл врага посылают только добровольцев. Не захочешь лететь – тебя не пошлют, вернешься домой, в свою Сещу. Ты и так много сделала для победы. Словом, решай! Обещаю: как решишь, так тому и быть. Ручаюсь, что никто тебе худого слова не скажет.

Аня подавила вздох и едва слышно проговорила:

– Я давно все решила.

Так это на самом деле или кажется Ане, что в глазах капитана теплится совсем не командирское выражение?…

– Ты давно все решила, – сказал он тихо, – но тогда ты не знала, куда полетишь. А сейчас знаешь. Ладно! Я тебе всё скажу! Смотри! В полусотне километров от Роминтенского леса, вот здесь, под городом Растенбург, находится «Вольфсшанце» – «Волчье логово» – главная ставка Гитлера. Ты работала, Анка, в «мертвой зоне» Сещинской авиабазы. Так я скажу тебе – это был общедоступный курорт по сравнению с «Волчьим логовом»! Ни один объект в Третьей империи не охраняется так, как ставка Гитлера. За ее охрану отвечает на какой-то там задрипанный оберштурмфюрер, а сам рейхсфюрер СС Гиммлер… Там будет жарко, очень жарко. Если тебе Сеща порой казалась адом, то Восточная Пруссия – это сорок градусов выше ада!

Теперь Аня понимала, почему так мрачен и молчалив стал капитан Крылатых, почему с утра до вечера рылся он во всяких секретных книжках и справочниках, почему подолгу одиноко бродил за деревней в лесу. Смутно понимала даже, почему он подверг ее такому испытанию. Да, Растенбург – это не Сеща, словно могильным холодом повеяло от прежде незаметного кружка на карте, к западу от залитых голубой краской Мазурских озер. Во все стороны от этого кружка, как щупальца спрута, разбегались черные и оранжевые линии железных и шоссейных дорог. И все они, конечно, охраняются отборнейшими частями СС…

Прядь волос прилипла к покрытому испариной лбу, Аня поправила волосы и сказала:

– Я понимала, куда и на что иду… и не рассчитывала на легкое задание.

Капитан поглядел на нее долгим взглядом. Неужели она все понимает, эта девушка? Все полностью и целиком? Почему же у нее нет тех сомнений, которые терзают его, командира? Стоит ли вообще лететь, если так мало шансов выполнить задание?! Он прошелся по скрипящим половицам и, резко повернувшись к девушке, быстро проговорил:

– Хорошо, Анка. Будем готовиться. Ты должна знать все, что мне удалось узнать об этом проклятом районе. Начнем сейчас же… Начнем с азов – с материалов Первой мировой войны…

– А это что за книжка? – спросила Аня, пододвигая ближе толстую книжку, не похожую на справочник.

– «Крестоносцы», роман Генрика Сенкевича. Разыскал я в Смоленске библиотеку, только что открылась. Немцы уйму книг сожгли, книгами разбитую улицу мостили… Ничего другого я там про Пруссию не нашел. А роман интересный, даже актуальный. Мальчишкой, помнится, я совсем другими глазами его читал…

– Дадите почитать?

– Бери, Анка. Там одна польская девушка, Ягенка, на тебя, Анка, похожа, тоже на войну хотела идти…

Аня читала «Крестоносцев» по ночам при свете керосиновой лампы. Ее взволновала история великой любви польского рыцаря Збышка к прекрасной Данусе. И опять не давали спать смутные мечты и желания. И в последний свой день на Большой земле она съездила в Смоленск, завилась в парикмахерской, потом весь вечер сидела одна перед зеркалом, меняла прическу, пудрилась, дешевой губной помадой красила губы бантиком, тщательно вырисовывая лук купидона. Потом («Хватит дурачиться!») вымыла лицо и уложила патроны в вещевой мешок. Она простилась в тот вечер с Аней, которая могла бы быть, но которой никогда не будет…

Глава третья.
ГДЕ НЕ СТУПАЛА НОГА СОВЕТСКОГО СОЛДАТА

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ НА ЗЕМЛЕ ВРАГА

Утром Аню разбудил тихий шепот. Не открывая глаз, она прислушалась. Говорил Коля Шпаков:

– Это понятно, но ты скажи мне, Павел, как на духу: какие у нас с тобой шансы выполнить задание и вернуться живыми? Только откровенно! Агитировать меня не нужно.

– Хорошо, скажу как на духу. Мы все сделаем, чтобы выполнить задание. Если повезет, если здорово повезет, мы его выполним. Ты, конечно, понимаешь, что все наши прежние задания, в Белоруссии, были только неплохой подготовкой к Восточной Пруссии. В Белоруссии, считай, у нас было четыре миллиона друзей, здесь примерно столько же врагов – население и армия. Но, может, нам повезет… Кому-то ведь надо… Дай докурю!…

Капитан помолчал, сдавленно кашлянул, потом сказал еще тише:

– Ты слышал про «русскую рулетку»? Была такая игра у царских офицеров в орел или решку со смертью – заряжали барабан семизарядного нагана одним патроном и пускали по кругу. Каждый вертел барабан, как рулетку, и, приставляя дуло к виску, спускал курок. Окопная деморализация, фатализм, жизнь – копейка. Так вот что я тебе скажу. У нас не один патрон в барабане, а полный барабан без одного патрона. Надежда хоть и маленькая, но есть. Весь расчет на то, что наши придут сюда через две недели, самое большое – месяц. Но и в этом случае мы должны быть готовы ко всему, к самым тяжелым потерям.

– Да, пожалуй, ты прав, Павел. Что ж, волков бояться… Пойду, проверю пост…

Измученная Аня не стала раздумывать над услышанным. Она уснула и спала еще часа три… Проснулась около полдня. В рукаве копошился муравей. Вытряхнув его, она огляделась. Жарко светит солнце. Душисто пахнет разогретой сосновой смолой. Капитан лежит, подперев рукой подбородок, изучает карту. Ослепительно блестит целлулоид в раскрытой полевой сумке. Неподалеку шумит электропила и пыхтит локомобиль на лесопильне.

Зина спит, полуоткрыв рот. Она всего на два года моложе Ани – ей идет двадцать первый, – но сейчас она кажется совсем девчонкой. Чем-то похожа она на шестнадцатилетнюю сестренку Танюшку. Ерзает во сне, прилаживаясь к буграм и вмятинам, Ваня Мельников и Натан Раневский. Кто же сменил их на посту? Зварика и Овчаров сидят, жуют сухари. Значит, наблюдение на опушке ведут Целиков и Тышкевич.

Взглянув на «кировские» часы, повернутые циферблатом к внутренней стороне кисти – чтобы не разбились при прыжке, – Аня садится. Болит ушибленный бок, ноют ноги; Аня протирает пальцами глаза. Умыться бы, да негде. Может, взять воды из фляжки?

– Что ты делаешь, Аня? – шепчет капитан. – Отставить! Экономь воду. Мы уже завтракали. Вон в банке вам с Зиной тушенки оставили. Съешь пару сухарей с салом, выпей несколько глотков воды, и все пока. Груз-то мы не нашли!

Вдруг он быстро пододвигается к Зине. Видно по лицу – она вот-вот чихнет во сне. Капитан осторожно зажимает ей рот ладонью. Зина просыпается, широко открывает глаза, сразу соображает, в чем дело, и садится, улыбаясь.

– Чихнуть не дадут, фрицы проклятые! – говорит она тихо, поблескивая голубыми глазами и поправляя под беретом светлые, мягкие волосы.

Зинины щеки снова пылают румянцем. Усталость как рукой сняло. Подумаешь – пятичасовой марш! Приходилось и тяжелей – бывало, сутками напролет топала в пору всяких немецких блокад и блокировок, прочесов и облав. Летом сорок второго ей посчастливилось работать в Белоруссии у самого Артура Карловича Спрогиса, командира той части, из которой вышли ее боевые подруги Леля Колесова и Зоя Космодемьянская. Она могла часами рассказывать об этом командире разведчиков, старом партизане и чекисте, латышском стрелке, бойце кремлевского караула, охранявшего кабинет Ленина. Леля погибла в бою, Спрогиса ранило. Зина осталась в группе заместителя Спрогиса майора Одинцова, потом выполняла задание с Колей Шлаковым… И все это в двадцать девичьих лет!

Как обрадовалась Аня, когда узнала, что из девчат полетит она не одна. Две девушки – это все-таки здорово, легче переодеться, умыться и мало ли что!… И в радистской беде Зина выручит…

У Ани горят пятки. Она снимает сапоги, портянки и носки, рассматривает пузыри и ссадины. Зина посыпает ей пятки красным стрептоцидом…

Приведя себя в порядок, они завтракают вместе. Жуют сухари с салом, запивают их белорусской колодезной водицей.

Чувство нереальности всего происходящего охватывает Аню. И это не удивительно. Первый в жизни полет. В одночасье попала она из тихого белорусского городка, на улочке которого, в лучах закатного июльского солнца, танцевали девчата «Лявониху», в чужой, враждебный мир, где уже наверняка идет охота на нее и на ее друзей…

На опушке лежат, поглядывая в бинокль, Целиков и Тышкевич. Тяжело гудят на шоссе «бюссинги», стрелой проносятся «адлеры» и «оппели», дымят грузовики с газогенераторными колонками, спешат трофейные «рено». В каких-нибудь двух километрах от лесной опушки живописно раскинулась небольшая деревенька. Каменные усадьбы бауэров, обнесенные высокими стенами. Протестантская кирка с острым шпилем и увитый плющом пасторский домик с живой изгородью из шиповника и со смешным фарфоровым гномом в садике. Лавка с колокольчиком над входной дверью и заросший хмелем трактир под липами в саду с пустыми столиками, покрытыми красно-белыми клетчатыми скатерками. В бинокль можно даже разглядеть картонные зеленые кружки, которые ставятся под пивные кружки. И невооруженным глазом видно, какие прочные в домах двери и ставни.

В деревне и на фольварках идет мирная жизнь – мычат коровы, визжат поросята, тарахтят легкие тракторы. Попыхивая изогнутой длинной трубкой, задумавшись, проезжает на фурманке седой, старый бауэр. Едва-едва плетется его короткохвостая сытая кобыла местной, тракененской, породы. На пашни, сады и огороды любо-дорого посмотреть, так аккуратно возделаны и ухожены они. Вон выходит из липовой аллеи группа малышей из детского сада. По проселку через пастбище пожилой мужчина с букетиком полевых цветов ведет за руку девчушку в платьице василькового цвета. Совсем мирная, идиллическая картина, если бы… Если бы не коричневая форма и повязка со свастикой на рукаве пожилого штурмовика. Если бы не почти двенадцатилетний «гитлеров» дуб, посаженный бургомистром, как и по всей Германии, на площади этой деревеньки. Если бы не обелиск под вырезанным из дерева Железным крестом на той же площади – обелиск с именами парней этой деревни, солдат 1-й восточнопрусской дивизии, сложивших головы на Восточном фронте. Вот кладет цветы к его подножию пожилой штурмовик, а губы будто шепчут что-то. Не имя ли своего сына, отца этой девочки, видит он на обелиске? «Они умерли геройской смертью за "Великую Германию"». И дальше – воинское звание, фамилия и имя, дата смерти тех, кто возделывал вот эти поля, ходил вот в эту кирку, сидел за этими столиками в пивной: «Ефрейтор Ремус Эрих 17.8.1941, ефрейтор Гауф Герман 27.9.1941, стрелок Шварц Рейнольд 10.7.42…» Трое убито в 41-м, десять в 42-м, двенадцать в 43-м, восемь к концу июля 44-го…

– И чего им не хватало? – шепотом спрашивает у Целикова Генка Тышкевич, оглядывая живописную деревеньку и отлично возделанные поля. – Сидели бы себе тихо! Никто их не трогал!

Возмездие еще только грядет. Вон катит на велосипеде горбатый почтальон с кайзеровскими усами, похожими на руль его велосипеда. Недобрые вести везет он этой деревеньке.

Да, великолепно ухожены эти пашни, огороды, сады. Но чьими руками? Ведь немцы воюют уже пять лет, война давно взяла всех здоровых мужчин, устлала их костями поля и леса под Псковом, Новгородом и Ленинградом.

А вот и разгадка. В поле виднеются белые и синие платки немок, но там же работают длинные вереницы плохо одетых женщин и мужчин. Редко разгибаются они, но когда распрямляются, то в восьмикратный цейсовский бинокль видны у них на груди синие тряпицы с буквой «О» – «Остарбейтер». Это «восточные рабочие», русские и белорусы, работают на своих немецких хозяев. Много каторжников и со знаком «Р» на груди. Это поляки. Еще дальше виднеются военнопленные в линялых, неопоясанных гимнастерках…

Казалось, воздух сперся, похолодел от ненависти.

Генка Тышкевич берет на мушку одну из надсмотрщиц – размахивающую стеком, высокую и худую, как жердь, немку в бриджах, сапогах и шляпе, похожей на колониальный пробковый шлем.

– Не балуй! – шепчет Ваня Целиков.

– Да я понарошку! – вздыхает сквозь зубы Генка. – Эх, так и пальнул бы!

Юный Генка уже бывалый партизан, настоящий мститель, но порой, в более спокойные минуты, жестокая война в тылу врага кажется ему игрой. Но сейчас он не играет…

Теперь деревенька кажется разведчикам совсем не живописной, а больше похожей на тюрьму или концлагерь. Вокруг – спелая рожь, голубые цветы льна, ядовито анилиновая зелень озимых, какая-то не наша зелень, словно озимые окрашены химикалиями концерна «ИГ Фарбениндустри». Вспоминается скорбная дорога, выжженная земля с черными остовами печей от Смоленска до Сморгони…

К одному из фольварков по дороге, обсаженной орешником, натужно ревя, подкатывает тупорылый крытый «бюссинг». Из семитонного грузовика высыпает пестрая стая городских девушек. Многие в сине-белой форме Союза немецких девушек. До разведчиков доносятся крики, веселый визг, беззаботный смех. Эти молоденькие немки – эти белокурые и голубоглазые Гретхен и Клархен, Мартхен и Минхен – явно довольны выездом на природу: в городах бомбят; здесь на лоне природы куда спокойней, хотя и приходится гнуть спину в отряде трудовой повинности. Но что это? Пятеро из них бегут сюда, в лес?… Нет, пронесло, девушек отзывает начальница; они гурьбой идут в поле, что-то поют звонкими голосами.

Проверив документы у прохожих, проезжает на велосипедах парный жандармский патруль. Следом, отставая, на дамском велосипеде, крутя педаль единственной ногой, катит инвалид в выгоревшем пехотном мундире. В бинокль можно разглядеть черно-бело-красную ленточку Железного креста II класса. Сзади, за плечом, как винтовка, торчит костыль. Крест да костыль – вот и все, что получил этот немец за свою ногу, потерянную то ли под Москвой, то ли под Сталинградом, а может быть, и в партизанском краю…

Да, таков был летом сорок четвертого прусский пейзаж. Цветущая молодость девушек. Солдат-инвалид. Обелиск в честь павших. И в саду бургомистра – хотя этого и не знали разведчики – серые мешки с удобрениями – с богатым фосфором и кальцием пеплом из крематориев Освенцима и Майданека.

По шоссе то и дело проносятся штабные и крытые грузовые автомашины с номерами СС. Номера с инициалами WH – сухопутные силы, LW – люфтваффе. А вот номер, какого разведчики еще не видели: начинается он с КМ. На большой скорости мчится транспортер с солдатами морской пехоты в светло-серой форме. Разведчики определяют род войск по цвету формы, погон и окантовки. Красные погоны – артиллерия, ярко-желтые – кавалерия, синие – интендантство… Молча лежат разведчики, терпеливо ощупывая глазами каждый метр от опушки леса до горизонта.

Ровно через три часа наблюдателей сменяет новая пара – Овчаров и Зварика. Целиков и Тышкевич ползком возвращаются в сосняк. Целиков подробно отвечает на дотошные расспросы капитана. Все немцы – старики и подростки – вооружены? Ясно. Машины с номерами СС? Кого они ищут? Капитан задумывается. Может быть, после покушения на Гитлера эсэсовцы почти все силы бросят на подавление заговора, им будет не до десантников…

Ваня Целиков докуривает папиросу московской фабрики «Дукат», вкручивает окурок поглубже в песок под палой хвоей. Потом, поразмыслив, вырывает его и растирает в ладонях, чтобы и следа не осталось…

Все сильнее прижаривает солнце. Все крепче пахнет смолой. На сосновых лапах серебрятся нити клейкой паутины. Из-под палой рыжей хвои выглядывает желтый масленок. Аня находит, ползая в сосняке, десяток клейких маслят, разрезает финкой, сушит на припеке. Она уже чувствует, что с едой здесь будет очень трудно. Два года оккупации научили ее бережливости, привили ей привычку откладывать на черный день.

Попадаются и лисички. Совсем как на лесистых холмах под родными Полянами, где Аня провела первые безоблачно-счастливые пятнадцать лет своей жизни. Только все здесь, даже сосны, даже воздух, – все какое-то чужое, враждебное. Солнце и то светит словно сквозь закопченное стекло, светит – и не греет душу…

За сосняком виднеется зеленая просека. Ну, что в ней немецкого? Самые обыкновенные ромашки, голубые колокольчики, ярко-красные гвоздички, анютины глазки. И все-таки остро чувствует Аня – это не своя земля… Что даже эти цветы чужие, и анютины глазки наверняка названы пруссаками не в честь Анюты, а какой-нибудь пруссачки Анхен. И даже спелую, сочную чернику Аня пробует с опаской. … Подозрительно тихо в чужом лесу. Не поют в нем птицы. А как пели соловьи в Смоленском лесу под Ямщиной!… Вовсю стрекочут кузнечики, но Ане не верится, что язык у них международный, свое кузнечиковое эсперанто: ей-богу, есть в этом стрекоте что-то не наше, что-то немецкое… Нет, все здесь от дьявола, и весь пейзаж пропитан чем-то дьявольским – немой угрозой, изготовившимся к прыжку неведомым злом. Даже удивительна эта обыденность пейзажа – совсем не таким представляешь себе ад…

Ребята разговаривают шепотом, больше молчат, почти не двигаются, часто озираются, чутко, настороженно прислушиваются к шорохам леса.

В бору запоздало кукует кукушка.

– Посчитаем, Аня, сколько нам жить осталось? – спрашивает Зина. И тут же замолкает, заметив на себе тяжелый взгляд капитана Крылатых. Неуместный вопрос.

«Ку-ку, ку-ку…»

Шпаков опускает глаза – конечно, вопрос неуместный.

И Ваня Мельников вдруг озабоченно склоняется над казенной частью «ППШ», сдувает хвоинки с затвора. И все делают вид, будто не слышали нетактичного вопроса.

«Ку-ку, ку-ку…»

А капитан Крылатых, подшивая свежий воротничок из перкалевого лоскута, тихонько, неверным баском напевает:

– «И я знаю, родная, со мной ничего не случится…»

«Ку-ку…»

Адски медленно вползает вверх по елкам с лапы на лапу закатный пламень. Наконец-то, наконец-то кончается этот длинный день. Пожалуй, самый длинный день в жизни Ани и ее друзей. Пролетает над лесом тройка голубых снизу «юнкерсов». Стихает шум на лесопилке. Стихает за опушкой гулкое тарахтение мотоциклов и автомашин, мычание коров, поросячье хрюканье, непонятные вскрики, от которых стынет кровь в жилах. Умолкает даже стрекот кузнечиков. Шумит балтийский бриз в верхушках сосен.