332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Оноре де Бальзак » Кузен Понс » Текст книги (страница 14)
Кузен Понс
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:27

Текст книги "Кузен Понс"


Автор книги: Оноре де Бальзак






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– Но ведь эта мегера настоящая гадина! – воскликнула супруга председателя суда своим самым сладеньким голоском.

Фрезье по себе знал, что даже скрипучему голосу можно придать ангельскую мягкость, и он внутренне усмехнулся, обнаружив родственную душу в грозной супруге председателя суда. Ему припомнился герой одной из повестушек, приписываемых Людовику XI, – судья, которого этот монарх охарактеризовал в последних словах новеллы. Судьба подарила некоего судью женой того же нрава, что и жена Сократа, но не наделила его мудростью великого философа древности. Однажды он приказал подмешать соли в овес, которым кормили лошадей, а поить их не велел. Когда жена, отправившаяся в деревню, ехала по берегу Сены, лошади бросились в воду и утонули вместе с ней, а судья возблагодарил провидение, которое помогло ему избавиться от жены, не беря греха на душу.

В этот момент г-жа де Марвиль благодарила бога за то, что около Понса оказалась женщина, которая поможет ей избавиться от кузена, не беря греха на душу.

– Мне не надо и миллиона, если из-за этого приходится обижать человека... – сказала она. – Ваш друг должен открыть глаза Понсу и прогнать эту женщину.

– Прежде всего, и господин Шмуке, и господин Понс считают эту женщину ангелом и не послушаются моего друга. Кроме того, эта отвратительная тварь – благодетельница доктора, она порекомендовала его господину Пильеро. Доктор предписывает ей быть как можно терпеливее с больным, но его предписаниями она пользуется лишь для того, чтобы повредить его здоровью.

– Что думает ваш друг о положении моего кузена? – спросила г-жа де Марвиль.

Совершенно недвусмысленный ответ Фрезье потряс г-жу де Марвиль, которая поняла, что стряпчий заглянул в тайники ее души, столь же алчной, как и у тетки Сибо.

– Через полтора месяца можно будет получить наследство.

Супруга председателя суда опустила глаза.

– Бедняжка, – сказала она, тщетно пытаясь придать лицу печальное выражение.

– Не угодно ли вам написать несколько слов господину Лебефу? Я еду в Мант по железной дороге.

– Подождите, пожалуйста, я приглашу его приехать завтра обедать, мне надо с ним повидаться и попросить у него совета, как исправить несправедливость, жертвой которой вы стали.

Когда г-жа де Марвиль вышла, Фрезье, мысленно уже видевший себя мировым судьей, совершенно преобразился: он расправил плечи и полной грудью вдыхал атмосферу благополучия и успеха. Припав к новому для него источнику – источнику воли, он огромными глотками пил божественный напиток и, подобно Ремонанку, чувствовал, что ради успеха способен на преступление, только с одним условием: не оставлять улик.

Он не спасовал перед супругой председателя суда, утверждая то, в чем не был убежден сам, догадки выдавал за действительные факты, и все с одной целью: получить полномочия на спасение наследства и приобрести покровительство г-жи де Марвиль. В лице Фрезье были представлены два ужасающе нищенских существования и столь же ужасающе ненасытные аппетиты – и вот он уже с презрением отворачивался от своего омерзительного логова на улице Перль. Он предвкушал тысячу экю гонорара от тетки Сибо и пять тысяч франков от супруги председателя суда. А это означало возможность снять приличную квартиру и, кроме того, расплатиться с доктором Пуленом. Иногда такие человеконенавистники, черствые и озлобленные страданиями и недугами, способны столь же страстно испытывать противоположные чувства: Ришелье был в равной мере и добрым другом, и жестоким врагом. За доктора Пулена благодарный ему Фрезье пошел бы в огонь и в воду. Возвращаясь в гостиную с письмом в руках, г-жа де Марвиль, не замеченная Фрезье, посмотрела на этого человека, который предвкушал счастливую, обеспеченную жизнь, и нашла, что у него не такая уж богомерзкая наружность; к тому же теперь он должен был служить ее интересам, а на того, кто служит твоим интересам, смотришь всегда другими глазами, чем на того, кто служит интересам соседа.

– Господин Фрезье, – сказала она, – вы доказали мне, что вы человек с головой, я полагаю, что вы способны быть искренним.

Фрезье сделал выразительный жест.

– В таком случае я прошу вас ответить мне без утайки на следующий вопрос: могут ли предпринимаемые вами шаги скомпрометировать господина де Марвиля или меня?

– Я не стал бы беспокоить вас, сударыня, если бы предполагал, что могу забрызгать вас грязью, пусть даже то была бы одна-единственная крохотная капелька грязи, ибо и неприметное пятнышко показалось бы больше луны. Вы, сударыня, забываете, что я должен заслужить ваше покровительство, так как иначе мне не быть мировым судьей в Париже. Однажды жизнь уже проучила меня, и проучила жестоко, так что у меня нет никакой охоты снова подставлять спину под ее удары. Еще одно слово, сударыня: я вменяю себе в обязанность предварительно испрашивать ваше согласие на все шаги, касающиеся вас.

– Очень хорошо. Вот письмо для господина Лебефа. Теперь я жду сведений о стоимости наследства.

– В этом все дело, – тонко заметил Фрезье, поклонившись супруге председателя суда со всей приятностью, возможной при его наружности.

«Какое счастье! – думала г-жа Камюзо де Марвиль. – Наконец-то я разбогатею! Муж пройдет в депутаты. Ведь если послать такого Фрезье в Больбекский округ, он завербует нам нужное большинство. Какой таран в наших руках!»

«Какое счастье! – думал Фрезье, спускаясь по лестнице. – Ну и баба эта госпожа Камюзо! Мне бы такую жену. Ну а теперь за работу!»

И он отправился в Мант, где ему предстояло снискать благоволение человека, которого он почти не знал; но он рассчитывал на г-жу Ватинель, причину всех его несчастий, а любовные огорчения, так же как опротестованный вексель надежного должника, часто приносят проценты.

Через три дня после этого свидания, пока Шмуке спал (мадам Сибо и старик музыкант поделили между собой бремя ухода за больным и по очереди бодрствовали у его изголовья), привратница опять, как она выражалась, поцапалась с бедным Понсом. Небесполезно будет здесь отметить, что воспаление печени имеет одну весьма неприятную особенность. Больные, страдающие печенью, нетерпеливы, легко раздражаются, подвержены вспышкам гнева, и эти вспышки на короткое время приносят им облегчение, подобно тому как во время жара человек чувствует иногда небывалый прилив сил. Как только жар проходит, наступает упадок, коллапс, как называют это врачи, и тогда ясно видно, какой вред нанесен организму больного. При заболеваниях печени, особенно ежели они вызваны душевным потрясением, больной после таких вспышек гнева сильно ослабевает, что весьма опасно при строгой диете, на которой его держат. Это своего рода горячка, воспаление, но не крови и не мозга, а всей гуморальной системы. Раздраженное состояние организма вызывает сильную подавленность, и больной сам себе делается противен. Всякая мелочь его злит; это усиливает опасность. Тетка Сибо, женщина простая и необразованная, не верила, несмотря на предостережения врача, что нервная система раздражается вследствие порчи гуморальной системы. Советы г-на Пулена казались ей докторскими бреднями. Как и все простолюдинки, она хотела во что бы то ни стало пичкать Понса едой и обязательно тайком накормила бы больного ветчиной, вкусным омлетом или шоколадом с ванилью, если бы не решительный запрет доктора Пулена!

– Если вы дадите господину Понсу чего-нибудь поесть, вы отправите его на тот свет, так сказать, всадите пулю ему в сердце.

Простой народ в этом отношении никак не переубедить, неприязнь к лечебницам коренится в уверенности людей малограмотных, что больных там морят голодом. Ввиду нередких смертных случаев, вызванных тем, что жены тайком приносили мужьям еду, в больницах существует приказ тщательно обыскивать родственников, навещающих больных в приемные дни. Чтобы вызвать ссору, необходимую для быстрого осуществления ее корыстных целей, тетка Сибо рассказала Понсу о своем посещении директора театра и не позабыла упомянуть, что поцапалась с танцовщицей Элоизой.

– Да что вам там понадобилось? – в третий раз спросил музыкант, который никак не мог остановить поток ее слов.

– Ну а когда я ее отчитала как следует, мамзель Элоиза поняла, с кем имеет дело, и пошла на попятный, и мы стали такими друзьями, что водой не разольешь. Да, так вы хотите знать, что мне там понадобилось? – сказала она, повторив вопрос Понса.

Некоторые говоруны, и как раз говоруны талантливые, накапливают про запас возражения, замечания, вопросы собеседника, чтоб иметь пищу для своих бесконечных разглагольствований, хотя источник их болтливости и без того не иссякает.

– Да я пошла, чтобы выручить вашего господина Годиссара; ему нужна музыка к балету, а вам, ненаглядный мой, не под силу сейчас царапать пером по бумаге и исполнять свои обязанности... Вот я и узнала, что сочинить музыку к «Могиканам» пригласят господина Гаранжо...

– Гаранжо! – воскликнул Пенс, придя в ярость. – Гаранжо – бездарность, я его не взял в первые скрипки! Он умный человек и прекрасно пишет статейки о музыке, но чтоб он мог сочинить мелодию, никогда не поверю!.. И какого черта понесло вас в театр?

– Ну и вредный же старик! Послушайте! Золото мое, чего вы кипятитесь?.. Ну, где же вам, больному, сочинить музыку? Да вы посмотрите на себя в зеркало! Подать вам зеркало? Кожа да кости... все одно как птенчик слабенький, а туда же, хотите, чтоб с вами в театре считались... да вы и со мной-то сосчитаться не можете... Вот, кстати, и вспомнила, надо к жилице с четвертого этажа сходить, она нам семнадцать франков задолжала... семнадцать франков нам сейчас ох как пригодятся! Вот уплачу аптекарю, так у нас и двадцати франков не останется... Ведь должна же я была сказать этому человеку, – он, кажется, очень хороший человек, – должна же я была сказать Годиссару... и фамилия-то какая приятная... настоящий Роже Бонтан, такой же весельчак, прямо по мне... у этого печенка не разболится, будьте спокойны!.. Ну так вот, должна же я была ему сказать, что с вами... Ничего не поделаешь, вы больны, он взял временно другого...

– Другого! – в ужасе воскликнул Понс и сел в постели.

Надо сказать, что больные, особенно те, над которыми смерть уже занесла косу, цепляются за свое место с той же яростью, с какой добиваются места начинающие карьеру. Несчастный Понс, стоявший уже одной ногой в могиле, воспринял приглашение другого на свою должность как предвестие смерти.

– Но доктор говорит, что мои дела идут отлично! Что скоро я смогу вернуться в театр. Вы меня убили, разорили, зарезали!..

– Ну, ну, ну, поехали! – прикрикнула на него тетка Сибо. – Значит, я вас тираню? Стоит мне только отвернуться, вы сейчас же господину Шмуке такие приятные вещи говорите. Я все слышу, так и знайте! Неблагодарный изверг, вот вы кто!

– Да вы ничего не понимаете, если я проболею еще две недели, мне скажут, когда я приду в театр, что я старая кляча, что мое время прошло, что такие древности в стиле ампир или рококо никому теперь не нужны! – воскликнул больной, которому не хотелось умирать. – Гаранжо со всеми в театре заведет дружбу, от билетера до рабочего сцены! Для безголосой актрисы он переменит диапазон, Годиссару будет сапоги лизать; его приятели всех в газетах расхвалят, и тогда в таком заведении, как наш театр, найдут, к чему придраться!.. И чего вас понесло в театр?

– Ах ты, боже мой! Да мы с господином Шмуке уже неделю и так и этак прикидывали... Что поделаешь! Вы все о себе думаете, вы эгоист, вам бы только самому поправиться, а другие хоть помирай! Да бедный господин Шмуке валится от усталости, еле ноги волочит, он уже не может никуда ходить, ни по урокам, ни в театр. Вы что ж, ничего не видите? Он за вами ночью ухаживает, а я днем. Если бы я и сейчас еще ночи напролет при вас просиживала, как вначале, когда я думала, что все обойдется, мне бы пришлось днем высыпаться! А как тогда с хозяйством, как с деньгами быть?.. Что вы хотите – болезнь есть болезнь! То-то и оно...

– Шмуке не мог этого придумать...

– Здравствуйте, так, по-вашему, я это сама придумала! По-вашему, мы железные! Да, если бы господин Шмуке и теперь давал по семь-восемь уроков в день, а вечером с половины седьмого до половины одиннадцатого в театре оркестром управлял, он бы через десять дней ноги протянул. Что вы, смерти ему желаете, что ли? Такому хорошему человеку, ведь он за вас жизнь отдаст! Вот чтоб моим родителям на том свете ни дна ни покрышки, никогда я таких больных, как вы, не видала... Куда ваш разум девался, в ланбар вы его, что ли, снесли? Стараемся вам угодить, из кожи вон лезем, а вы все недовольны... Да этак мы совсем с ума сойдем!.. Я уж и сейчас-то из сил выбилась.

Тетке Сибо никто не мешал трещать сколько душе угодно. Понс задыхался от злости и не мог произнести ни слова, он метался в постели, делал попытки что-то крикнуть, – казалось, он умирает. Как это и раньше бывало, ссора, достигнув своего апогея, неожиданно закончилась миром. Сиделка подбежала к больному, схватила его за плечи, уложила в постель, накрыла одеялом.

– Ну можно же себя до такого доводить! Да вы не виноваты. Это все болезнь! Господин Пулен так и говорит. Ну, ну, успокойтесь. Будьте паинькой, золотой мой. Все мы на вас не насмотримся, доктор и то к вам два раза на день приходит! Что бы он сказал, ежели бы увидел, что вы так разволновались! И я-то с вами совсем голову потеряла. Уж если мадам Сибо взялась за вами ухаживать, так извольте ее слушаться... Ишь ты как раскричался, как разговорился! Знаете ведь, что запрещено. Разговорами вы себе только кровь портите... И чего злитесь? Сами кругом виноваты... все время ко мне придираетесь! Ну, неужели мы с господином Шмуке не хотим вам добра? Он на вас не наглядится!.. Нет, мы правильно сделали, так-то, мой ангелок!

– Шмуке не мог послать вас в театр, не посоветовавшись со мною...

– Прикажете разбудить его, бедняжку, и привести сюда, чтоб он сам сказал?

– Нет, нет, не надо! Если мой добрый, мой любящий Шмуке так решил, может быть, мне и вправду хуже, чем я думаю, – сказал Понс, окинув бесконечно тоскливым взглядом произведения искусства, украшавшие спальню. – Пора, значит, расставаться с моими любимыми картинами, с вещами, к которым я привязался, как к друзьям... и с моим чудесным Шмуке! Неужели же это так?

Омерзительная комедиантка приложила платок к глазам. Ее молчаливый ответ поверг Понса в уныние. Он был сражен потерей должности и мыслью о близкой кончине, двумя тяжелыми ударами, поразившими его в самое уязвимое место, жестокими ударами, нанесенными его общественному положению и здоровью; он настолько обессилел, что даже не мог уже злиться. Он помрачнел, как чахоточный в предсмертной тоске.

– Знаете, ради господина Шмуке вам следовало бы послать за соседним нотариусом, за господином Троньоном, он очень честный человек, – предложила тетка Сибо, поняв, что жертва ее усмирена.

– Все время вы ко мне с вашим Троньоном пристаете, – проворчал больной.

– Ах, да мне решительно все равно, он или кто другой, подумаешь, много вы там мне откажете. – И она пожала плечами в знак презрения к богатству. Снова наступило молчание.

В это время Шмуке, спавший уже больше шести часов, проснулся от голода, встал, вошел в спальню к Понсу и несколько мгновений молча смотрел на него, потому что тетка Сибо приложила палец к губам и прошипела:

– Ш-ш-ш!..

Затем она встала, подошла к немцу и шепнула ему на ухо:

– Слава богу, он, кажется, засыпает, на него сегодня как что нашло! Ничего не поделаешь, это он с болезнью борется...

– Нет, я, наоборот, очень терпелив, – отозвался бедный мученик слабым голосом, указывающим на полное изнеможение. – Но посуди сам, дорогой Шмуке, она пошла в театр и добилась, чтоб меня уволили.

Он замолк, силы оставили его. Тетка Сибо воспользовалась паузой и знаками показала Шмуке, что у Понса помутился рассудок, затем прошептала:

– Не перечьте ему, еще не дай бог умрет!

– И она утверждает, что послал ее ты, – снова заговорил Понс, смотря на верного Шмуке.

Да, – героически ответил Шмуке. – Это биль нушно. Леши смирно, не мешай нам, и ми тебья виходим... Глюпо работать из последних зил, ешели у тебья такие зокровишша. Поправляйся, ми будем продавать кое-какие из твоих безделюшек и спокойно дошивать свой век где-нибудь в мирном угольке вместе с нашей потшенной мадам Зибо.

– Она тебя подменила! – с горечью воскликнул Понс.

Не видя больше тетки Сибо, которая зашла за изголовье кровати, оттуда тайком от Понса делала знаки старому немцу, больной подумал, что она вышла.

– Она меня убьет! – прибавил он.

– Это я вас убью?.. – крикнула привратница и вышла вперед, подбоченившись и сверкая глазами. – Господи помилуй, так вот она, благодарность за мою собачью преданность!

Она разразилась слезами, упала в кресло, и ее трагическая поза произвела самое удручающее впечатление на Понса.

– Хорошо, – сказала тетка Сибо, вставая и смотря на обоих друзей злобным взглядом, столь же убийственным, как пуля или яд. – Мне надоело, я из кожи вон лезу, а все никак не угожу. Ищите себе сиделку.

Старички-щелкунчики испуганно посмотрели друг на друга.

– Нечего смотреть, как актеры в театре! Скажу доктору Пулену, пусть ищет сиделку! А мы давайте посчитаемся. Возвратите мне деньги, что я на вас потратила... никогда бы прежде я их не потребовала... А я-то, я-то опять к господину Пильеро ходила, еще пятьсот франков у него заняла...

Это все есть больезнь виновата! – сказал Шмуке, подходя к привратнице и обнимая ее за талию. – Не зердитесь на него!

– Вы другое дело. Вы ангел господень, я следы ваших ног целовать готова, – сказала она. – Но господин Понс меня всегда не любил, ненавидел! Да он, может быть, думает, что я его завещанием интересуюсь...

Тсс! ви его будете убивать! – воскликнул Шмуке.

– Прощайте, сударь, – сказала привратница, подходя к Понсу и испепеляя его взглядом. – Поправляйтесь поскорей, я вам зла не желаю. Когда вы будете со мной вежливы, когда поверите, что я для вашей же пользы стараюсь, я вернусь. А пока буду сидеть дома... Я за вами как за своим дитем ходила, где же это видано, чтобы дети да против матери шли!.. Нет, нет, господин Шмуке, и слышать ничего не хочу... я буду приносить вам обед, буду прислуживать, но возьмите сиделку, поговорите с господином Пуленом.

И она вышла, так хлопнув дверью, что зазвенел хрупкий ценный фарфор. Для измученного Понса этот звон означал примерно то же, что последний удар, прекращающий страдание человека, вздернутого на дыбу.

Час спустя тетка Сибо, не входя в спальню к Понсу, через дверь позвала Шмуке и сказала, что обед подан. Бедный немец вошел в столовую измученный и заплаканный.

Бедний мой Понс сталь заговариваться, ругает вас последней зобакой. Это все больезнь наделяль, – сказал он, желая разжалобить тетку Сибо и обелить Понса.

– Его болезнь у меня вот где сидит! Господин Понс мне ни отец, ни муж, ни брат, ни сын, так ведь? Он меня возненавидел, мне это надоело, хватит! За вами я хоть на край света пойду, но когда отдаешь все – жизнь, душу, последние гроши, когда собственного мужа позабываешь, до болезни его доводишь, а тебя называют мерзавкой! Это уже курам на смех!

Дурам на спех?

– Курам, курам! Нечего попусту время на разговоры терять. Перейдем к делу! Вы мне задолжали за три месяца: по сто девяносто франков в месяц, это выходит пятьсот семьдесят франков; затем я два раза за вас за квартиру платила, вот и квитанции, шестьсот франков, да пять процентов положенной нам надбавки и налоги, всего без малого тысяча двести франков, и еще те две тысячи, без всяких процентов, разумеется... Итого – три тысячи сто девяносто два франка... Не забывайте, что вам надо, по крайней мере, две тысячи франков на сиделку, доктора, лекарства и еду для сиделки. Вот почему я и заняла тысячу франков у господина Пильеро, – сказала она, вытащив бумажку в тысячу франков, данную Годиссаром.

Шмуке слушал ее подсчеты с вполне понятным выражением ужаса, так как в финансовых делах он понимал столько же, сколько кошка в музыке.

Мадам Зибо, Понс з ума зошель! Не зердитесь, не оставляйте его, будьте попрешнему нашим ангель-хранитель... На коленьях вас прошу.

И немец упал к ногам тетки Сибо и принялся целовать руки мучительнице Понса.

– Послушайте, золотце, – сказала она, подымая Шмуке и целуя его в лоб. – Сибо болен, с постели не встает, я послала за доктором Пуленом. Сами понимаете, мне нужно привести в порядок свои дела. Да и Сибо, когда увидел, что я пришла от вас вся в слезах, так рассердился, что запретил мне и нос сюда показывать. Он требует обратно свои деньги, а деньги-то это его. Мы, женщины, тут ничем помочь не можем. Но если отдать ему деньги, три тысячи двести франков, он, может быть, успокоится. Ведь это все, что у него, у бедняжки, есть, все, что он за двадцать шесть лет скопил, тяжелым трудом заработал. Он требует, чтоб деньги завтра же здесь были, вынь да положь... Вы Сибо не знаете: ежели его разозлить, он человека убить можеть. Попробую его уговорить, чтоб он позволил мне за вами за обоими ухаживать. Успокойтесь, пусть сколько хочеть ругается. Из любви к вам я пойду на эту муку, потому что вы ангел.

Нет, я нестшастный тшельовек, но я люблю своего друга и хотшу отдать шизнь, только бы его спазать.

– А деньги? Хороший мой господин Шмуке, скажем, – это я только так, к примеру, – вы мне ничего не отдадите, а ведь три тысячи франков на жизнь все равно раздобыть надо. Ей-богу, я бы на вашем месте знаете как поступила? Я бы, не долго думая, продала штук семь-восемь картинок похуже и повесила на их место те, что стоят у вас в спальне, лицом к стенке. Не все ли равно, какая там будет картиночка?

А затшем ми будем повесить на их место другие?

– Ух, он прехитрый! Это все болезнь виновата, – когда господин Понс здоров, он настоящий ягненок! Он может встать и всюду нос сунуть; что как он в гостиную забредеть? Хоть он и слаб, хоть у него сил нет за порог ступить, а картинам он счет знает!..

Это ви правильно говориль!

– А вот о продаже мы ему скажем, только когда он совсем поправится. Если вы не захотите утаить от него продажу, так валите все на меня, скажите, я, мол, деньги потребовала. У меня спина широкая, выдержит...

Я не могу распоряшаться вешшами, которие мне не принадлешат, – просто ответил Шмуке.

– Ну, так я подам на вас в суд, на вас и на господина Понса.

Вы его будете убивать!

– Выбирайте сами! Господи боже мой, да продайте картины, а ему потом признаетесь, покажете ему повестку в суд.

Хорошо, мошете подавать на нас в зуд, это будет послюшить мне оправданием, я покашу ему решение зуда...

В тот же день в семь часов вечера привратница, которая успела посоветоваться с судебным приставом, позвала к себе Шмуке.

Немец очутился лицом к лицу с Табаро, который предложил ему уплатить долг. После отказа дрожащему с ног до головы Шмуке была вручена повестка, вызывавшая его вместе с Понсом в суд для решения по делу об уплате долга. И Табаро всем своим видом, и исписанная гербовая бумага произвели потрясающее впечатление на Шмуке, и он сдался.

Будем продавать картины, – сказал он со слезами на глазах.

На следующий день в шесть часов утра Элиас Магус и Ремонанк снимали со стены приобретенные ими картины. Две расписки на две тысячи пятьсот франков каждая были составлены по всем правилам:

«Я, нижеподписавшийся, являясь представителем г-на Понса, сим удостоверяю, что получил от г-на Элиаса Магуса сумму в две тысячи пятьсот франков в уплату за четыре проданные мною ему картины; вышеозначенной сумме надлежит быть израсходованной на нужды г-на Понса. Одна картина – приписываемая Дюреру, женский портрет; вторая – итальянской школы, также портрет; третья – голландский пейзаж Брейгеля; четвертая картина неизвестного флорентийского мастера, изображающая «Святое семейство».

Расписка Ремонанка, составленная в тех же выражениях, была выдана за картины Грёза, Клода Лоррена, Рубенса и Ван-Дейка, скромно обозначенные как картины французской и фламандской школы.

Пошалюй, теперь я буду поверить, што эти безделюшкы што-то стоят, – сказал Шмуке, получив пять тысяч франков.

– Кое-что стоят, – отозвался Ремонанк. – Я охотно дам за все сто тысяч франков.

Овернец по просьбе Шмуке вставил в прежние рамки другие картины того же размера, выбрав их из числа тех менее редких произведений, которые стояли в спальне Шмуке. Элиас Магус, получив четыре шедевра, увел тетку Сибо к себе домой под тем предлогом, что ему надо с ней сосчитаться. Дома он начал прибедняться, клялся, что картины попорчены, что их надо реставрировать, и предложил ей тридцать тысяч франков за комиссию. Она согласилась, когда он повертел у нее перед носом новенькими банковскими бумажками, на каждой из которых было напечатано тысяча франков!

Ремонанку пришлось ублаготворить тетку Сибо такой же суммой, – Магус дал ему эти деньги взаймы под залог его четырех картин. Эти четыре картины так пленили Магуса, что у него не хватило духу с ними расстаться; на следующий день он принес старьевщику шесть тысяч отступного, и тот отдал ему картины по своей цене. Привратница, получившая шестьдесят восемь тысяч, снова потребовала от своих двух соучастников полной тайны; она попросила у еврея совета, как лучше распорядиться деньгами, чтобы никто не узнал о их существовании.

– Приобретите акции Орлеанской железной дороги, они сейчас котируются на тридцать франков ниже стоимости, через три года вы удвоите свой капитал, а бумаги места не пролежат.

– Не уходите, господин Магус, я сейчас сбегаю за поверенным родственников господина Понса, он хочет знать, сколько вы дали бы за весь хлам, что собран там наверху... Я сейчас за ним схожу.

– Эх, была бы она вдова, – сказал Ремонанк еврею, – как раз бы мне подошла, она ведь теперь богачка...

– А если она поместит деньги в акции Орлеанской железной дороги, через два года у нее вдвое больше будет. Я вложил туда мои скромные сбережения, – сказал еврей, – приданое дочери... Пойдемте пройдемтесь по бульварам в ожидании поверенного.

– Прибрал бы господь старика Сибо, он и то все прихварывает, – снова начал Ремонанк, – какая бы у меня жена была, как бы она в лавке управлялась! Я бы тогда открыл настоящую торговлю.

– Здравствуйте, дорогой господин Фрезье, – сказала тетка Сибо елейным голосом, входя в кабинет к своему советчику. – Ваш привратник мне сейчас сказал, будто вы переезжаете?

– Да, дорогая мадам Сибо, я снял квартиру в том же доме, где доктор Пулен, как раз над ним, во втором этаже. Сейчас я ищу, где бы перехватить две-три тысчонки, чтобы прилично обставить новую квартиру, кстати очень недурную – домохозяин отделал ее заново. Я уже говорил вам, что взял на себя защиту интересов председателя суда господина де Марвиля и ваших тоже... Я ухожу из частных ходатаев и собираюсь записаться в адвокаты, мне нужна хорошая квартира. Парижские адвокаты принимают в свое сословие только тех, у кого приличная обстановка, библиотека и все прочее. Я доктор прав, я проработал положенный срок помощником присяжного поверенного и уже приобрел могущественных покровителей... Ну-с, как наши дела?

– Если хотите, я могу предложить вам мои сбережения, они у меня на книжке, – сказала тетка Сибо, – деньги, правда, небольшие – три тысячи франков, все, что нажила за двадцать пять лет, ночей не досыпала, куска не доедала... Вы дадите мне вексель, – так Ремонанк говорит, я сама малограмотная, что мне скажут, только то и знаю...

– Нет, по уставу нашего сословия адвокату запрещено подписывать векселя; я напишу вам расписку из пяти процентов, которую вы мне вернете, если я устрою так, чтобы после Понса вы получали пожизненную пенсию в тысячу двести франков.

Попавшаяся на удочку, тетка Сибо ничего не ответила.

– Молчание знак согласия, – заметил Фрезье. – Приносите деньги завтра.

– Я охотно заплачу вам вперед, – сказала тетка Сибо, – тогда я уж буду спокойна, что получу пенсию.

– Ну-с, так как же наши дела? – повторил Фрезье, утвердительно кивнув головой. – Я был у Пулена вчера вечером. Как видно, вы с больным времени даром не теряете, еще один такой приступ, как вчера, и в желчном пузыре образуются камни... Будьте с ним поласковей, голубушка мадам Сибо, чтоб потом вас совесть не мучила. Все мы не два века живем.

– Оставьте меня в покое с вашей совестью!.. Вы, может быть, опять про гильотину говорить собираетесь? Господин Понс – старый упрямец! Вы его не знаете! Не я, а он меня изводит! Такой вредный старик, его родственники правы: ехидный, мстительный, упрямый... Господин Магус вернулся, как я вам говорила, и ждет вас.

– Отлично!.. Я сейчас приду. От ценности коллекции зависит сумма вашей пожизненной ренты; если она стоит восемьсот тысяч франков, вы будете получать пожизненно полторы... целый капитал!

– Ладно, я скажу, чтоб они ценили по совести.

Час спустя Понс уснул крепким сном, приняв из рук Шмуке прописанное врачом снотворное, дозу которого тетка Сибо, без ведома немца, увеличила вдвое. А тем временем трое пройдох, один чище другого, – Фрезье, Ремонанк и Магус, – рассматривали поштучно коллекцию старого музыканта, состоявшую из тысячи семидесяти предметов. Шмуке тоже лег отдохнуть, и поле брани осталось за злым вороньем, слетевшимся на добычу.

– Тсс... не шумите, – предостерегала тетка Сибо, каждый раз как Магус приходил в восторг и вслух вразумлял Ремонанка насчет ценности того или иного произведения искусства.

Чье сердце не содрогнулось бы при этом зрелище: четыре человека – четыре ипостаси жадности – оценивают наследство, между тем как за стеной спит тот, смерти которого они все ждут с таким нетерпением. Оценка коллекции длилась три часа.

– В среднем, – сказал прижимистый старик еврей, – здесь любая вещь стоит тысячу франков...

– Значит, можно получить миллион семьсот тысяч франков! – воскликнул пораженный Фрезье.

– Только не с меня, – отозвался Магус, глаза которого сразу приняли холодное выражение. – Я не дам больше восьмисот тысяч франков, потому что нельзя знать, сколько времени все это пролежит в магазине... Некоторые шедевры продаются десять лет подряд, – значит, к цене, заплаченной при покупке, надо прибавить еще сложные проценты. Но зато я плачу наличными.

– У него в спальне есть еще витражи, эмали, миниатюры, золотые и серебряные табакерки, – заметил Ремонанк.

– Можно их посмотреть? – спросил Фрезье.

– Пойду взгляну, крепко ли он спит, – ответила тетка Сибо.

И по знаку привратницы три хищника вошли в спальню к Понсу.

– Там шедевры! – указывая на гостиную, сказал Магус, седая бороденка которого, казалось, трепетала каждым своим волоском. – А здесь – богатство! И какое богатство! В королевской казне и то не найти ничего лучше.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю