Текст книги "Русь эзотерическая(СИ)"

Автор книги: Ольга Манскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 19. Контактёр из Краснодара.

Он двинулся в одиночку по тёмной лесной тропе, и стук его трости далеко раздавался в притихшем и замершем лесу. Дважды он, наскоро разувшись, переходил вброд неглубокие речушки, сперва ощупывая дно перед собою тростью.

Затем нужная Ерофею тропка долго вилась вдоль берега и заворачивала вместе с рекой всё вправо. После брода через реку, он пошел вдоль берега уже по другой стороне реки. И вскоре отыскал небольшой палаточный лагерь. Здесь, в отдалении, был костер, поближе – стол с навесом. И люди, сидевшие и вокруг костра, и за столом. К столу вели ступеньки, идущие вверх от реки.

– Здравствуйте! К вам можно присоединиться? – спросил Ерофей, поднимаясь по сооруженной кем-то из гладких камней лесенке.

– Проходите, проходите! – послышался голос со стороны костра, и навстречу ему вышла девушка в чёрной майке и джинсах. Черты её лица было не разглядеть сейчас, в темноте, но голос у неё был по-детски звонким.

Он поднялся наверх и подошел следом за девушкой к костру. Там сидела еще одна женщина, полная блондинка с выразительными печальными глазами, и двое мужчин.

– Кто вы будете? Откуда? Я – Марина, – представилась девушка в майке.

– А я – Тамара, – послышался робкий голос от костра.

– А это – как и вы, наши сегодняшние гости, Виктор и Василий... Много у нас гостей что-то этой ночью! – продолжила Марина.

– Я – контактёр из Краснодара. И, кажется, добрался-таки, куда хотел. А кто из вас Людмила?

– Вы к ней сюда добирались?

– Да. Знакомый по Интернету. Дорогу нашел по описанию.

– Людмила сейчас занята, но скоро освободится. Налить вам пока чая с травами? Ах, какие они душистые! Мята, собранная ночью, пахнет особенно сильно!

– Вы, наверное, с большой Поляны? – спросила Тамара.

– Да. Я там был, – ответил Ерофей.

– А мы – немного отшельники, – сказала блондинка. – В основном, индивидуальной работой занимаемся. И с дольменами работаем. Людмила – наш духовный руководитель. Мы все – её группа. Но остальные сейчас уже спят.

За столом, куда Ерофей последовал за Мариной, спиной к костру сидела в позе лотоса, на небольшой подушечке, лежащей на лавке, худая женщина с короткой стрижкой. Она, углубившись в себя, молчала. По-видимому, находясь в трансе или медитации.

Марина оторвала лист мяты из пучка, подвешенного на веревочке, и стала жевать. Ерофей осмотрелся. Здесь очень густо пахло травами, мёдом, костром и ещё чем-то неуловимым. Под крышей сушились грибы и травы. И всё это было каким-то нарочито выставленным, что ли... Развешенным в особом порядке. И к каждому пучку с травами была прикреплена довольно большая бумажка, так что написанное на ней название растения можно было прочитать даже сейчас, в полутьме, при вспышках близкого костра.

На одном из столбов, поддерживающих навес, также висел огромный лист ватмана. На котором значилось: "Детка", великое и мудрое завещание нашего Учителя, Порфирия Корнеевича Иванова". На другом столбе, на листке бумаги в клетку, была нарисована большая зелёная ёлка, похожая на такую, какую рисуют дети в школе на Новый год. Под ней крупным шрифтом было старательно выведено: "Звенящие кедры России".

Ерофей осторожно присел за стол, с краю.

– А к нам тут по утрам поползни прилетают! – щебетала веселая Марина. – Я хочу приручить их брать у меня хлеб из рук.

– Мы тут по Анастасии работаем. Пытаемся достигнуть полного единения с природой, – произнесла подошедшая следом за ними Тамара. – Вы о ней читали?

– Да, читал, конечно, – ответил Ерофей. – Только – не все книги. Какие попадались. А как вы по ней работаете?

– А как кто умеет. Как сердце подскажет. Я вот пытаюсь с природой контакт почувствовать, ощутить каждую травинку. На дольмены ходим. С ними у нас Людмила связывается. Это она установила, что дольмены бывают мужские, а бывают женские. А ещё, они являются проводниками на Землю космической энергии, – отвечала Тамара.

Ерофей уже понял, что эта женщина, сидящая за столом в медитации, и есть Людмила. И теперь пересел, расположившись в точности напротив неё, на пустовавшее там место. И так они и сидели молча друг напротив друга, пока Людмила не приоткрыла глаза.

– Ты – не адепт зла, но носитель контактов с Кассиопеей – технологически развитой планетарной системой, – сказала она без всякого предисловия, когда наконец как бы очнулась и посмотрела на Ерофея.

"Хорошенькое начало для хорошенькой беседы", – подумал Василь. Он сидел неподалеку, у костра, и ему было четко слышно каждое слово.

У Виктора тоже явно оттопырились уши.

– Потому, ты получаешь информацию по лучу желтого цвета. Мой же луч – луч Ориона. Он имеет голубой цвет, – продолжала между тем Людмила. – Мы не можем мыслить одинаково, но должны осуществлять синтез наших знаний и контроль за информацией.

Ерофей удивился таким началом, поскольку здесь он вовсе не собирался представляться адептом зла. И моментально оживился, потому что осознал, что разговор, ради которого он пришел ночью на реку Скобидо, с трудом отыскав это место по описанию Сан Саныча, всё же состоится, хотя поначалу Людмила его игнорировала.

Он тут же достал из-под стола свой портфель, извлёк из него толстую старую тетрадь и начал рисовать в ней какие-то значки и цифры.

– Но, цивилизация системы Ориона, – важно начал он, – считает, что человечество Земли должно полностью оставить технологический путь развития, а следовательно, не принимать лучей Кассиопеи. А по вашему собственному мнению, так и вовсе люди Земли должны слиться с природой... Настолько, чтобы кинуть не только города, но и деревни, и дома вообще, и поселиться в лесу. И если их помыслы будут чисты, то этих людей прокормят даже дикие звери, которые будут приносить им корм. А для пребывания на морозе все должны закаливаться по системе Порфирия Иванова, чтобы не бояться зимней стужи и сибирских холодов. Даже грудной младенец, по-вашему, должен питаться травкой... Кроме того, все не должны будут читать книг, а станут получать информацию прямо из Космоса, – Ерофей дробно рассмеялся.

– Человек должен вернуться – может, не сразу, а постепенно – к гармонии с природой, к своему первоначальному естеству, первоначальной чистоте, – провозгласила Людмила.

– К первоначальному естеству – в Сибири?! – грозно надвинулся на неё Ерофей, встав из-за стола и грозно над ним нависнув. – Да где вы видали человека, приспособленного жить в таких условиях?! У него – что, жир как у тюленя? Или шкура, как у белого медведя? Или он впадает в зимнюю спячку? Человек – изнеженное существо, всё в его структуре говорит о том, что он изначально жил в тёплом мягком климате! При температуре в двадцать пять градусов плюс-минус пятнадцать. И уже на самых границах таких температур он чувствует дискомфорт! К тому же, чтобы осваивать Сибирь, наши люди должны быть уверенными, что их там не кинут на произвол судьбы... Без пропитания и обогрева! А вы хотите, чтобы толпы энтузиастов ринулись в сибирские леса... чтобы жить там с медведями в одной берлоге! Ха-ха! Предположим, что такое возможно, но тогда на всех медведей не хватит! Знаете, что сказала Хакамада, когда ей сообщили, что в тундре люди голодают? Что им самим, мол, надо о себе заботиться, пусть грибы собирают. Это – в тундре-то, зимой!

– Ну, сразу в Сибирь, всем, вовсе не обязательно. Мировоззрение надо менять, а не место жительства. Чувствовать природу. Жить с ней в согласии.

– Мы, генетические дети города, не отличающие одуванчик от ромашки, продукт индустриализации. И чем меньше мы общаемся с природой, тем для неё же и лучше! Всё, что мы видим, мы хотим съесть, – со злой иронией заметил Ерофей. – Мы – лысые обезьяны, побочный продукт экспериментов какой-то древней цивилизации, заварившей кашу на этой планете! Скорее всего, этот эксперимент заключался в создании генного гибрида существа, похожего на бесхвостую обезьяну, и инопланетного космопилота, потерпевшего здесь крушение... А иначе – почему мы никогда не чувствуем здесь себя как дома, а боремся с планетой, уничтожая её цветущий мир, без всякого зазрения совести? И почему нас так привлекают иные миры, по которым мы испытываем острую тоску, и откуда этот вечный дуализм души и тела? Мы постоянно, тысячелетиями изводим себя и планету, а вы хотите, чтобы это вдруг мгновенно прекратилось, как по мановению волшебной палочки? Мы вдруг станем умненькими – разумненькими, как Буратино, и будем есть одну лишь морковку, а не превращаться в хищное стадо, разрушающее всё вокруг? – глаза Ерофея расширились и уставились на Людмилу с гипнотической силой.

– Для этого должна зародиться новая раса. Таких людей, как ребенок Анастасии, живущей в глухой сибирской тайге. Женщины решат судьбу мира. Они должны посвятить себя будущему, посвятить себя детям. Если они будут светлыми и чистыми, то и мужчины исправятся, и оставят беспорядочный секс ради созидающей любви, – сказала Людмила.

– Всё это – слова. А что означают в реальности эти слова? Например, как "посвятить себя будущему"? Какая идеальная картинка вам рисуется при этом? Что, всё так просто и легко? – и Ерофей, всё ближе надвигаясь через стол на Людмилу, посмотрел ей прямо в глаза. И в его зрачках заплясали отсветы костра. – Да, такая "созидающая любовь", как у Анастасии, конечно, привлекательнее и интереснее секса по телевидению вместе с рекламой жвачки или чашечки кофе... Но и это всё – лишь звук пустой. И вот сейчас... Глядя в мои глаза... Глаза вовсе не добренького человека. Совсем не красавца. Почти урода, в детстве только силой воли ставшего на ноги, научившегося ходить в шесть лет... Можешь ли ты оторваться от них? Вырваться из этого плена? Разве ты не тонешь в них, разве ты не лишена сейчас воли? Мои глаза – глаза мужчины, что видит твою женскую суть... При этом, я лишь передаю тебе некоторую зрительную информацию... Да, ты видишь её. Ты чувствуешь, что мы встречались прежде. В иных жизнях... Я совершаю прямой обмен мыслительной энергией, завязываю ещё один кармический узелок тебе на память... Разве ты не испытываешь сейчас нечто непознаваемое? – и Ерофей, наконец, прекратил этот магический поединок. Отвернувшись в сторону от онемевшей и ошарашенной Людмилы, вмиг потерявшей гордую осанку, он молча пошел прочь. Не говоря ни слова, ни на ком не остановившись взором.

...Он ушел в ночь, хромая и чуть-чуть заваливаясь на одну ногу... Странный человек с портфелем и тростью в руке, так фантастически, так нелепо несовместимый с этим лесом, этим часом, этим местом... Как звук пощёчины средь шумного бала, после которой наступает грозовое молчание.

– Знаешь, кто это был? – тихо спросил Виктор у костра.

– Кто? – Василь повернул к нему голову.

– Эзотерический инквизитор, – последовал ответ.

*

Из записной книжки Сергея.

***

Звенящие кедры России

Звенят у меня в голове,

Летящая Анастасия

Вчера приходила ко мне.

И тихо она мне сказала,

Что нужно искать мужиков,

Сменивших забрала на рала,

Духовных и чистых при том.

Но бродят тихонько поэты,

Меня обходя стороной.

Мой принц, лишь в духовность одетый,

Тебя поджидать мне – доколь?

Звенящие кедры России

Звенят у меня в голове,

Летящая Анастасия,

Поеду в тайгу я к тебе!

Глава 20. Так вот ты какой!

...На следующее утро Василь с трудом разлепил глаза. Поспать ему удалось часа четыре, не больше. Сквозь филигранные листья липы пробивался тоненькими лучиками слабый солнечный свет. Василь не сразу понял, что находится в положении весьма странном: он лежал как бревно, положенное своими краями на две доски... То есть, он завис между двумя противоположными лавочками: концы ног – на одной, а голова – на другой. И в таком положении он спал! Сверху чья-то добрая душа накинула на него старую ватную куртку.

Василь попытался припомнить события прошлой ночи. И оказалось, что её окончание он помнил смутно.

Выйдя из лагеря анастасиевцев, когда они обсушились там у костра, они с Виктором двинули назад по отчётливо видной в свете луны грунтовой дороге. Виктор, не доходя немного до лагерного костра, повёл Василя на ближайший дольмен, где должны были ночевать сегодня Николай и дядя Юра.

Потом Виктор, шедший впереди по узкой тропе, приостановился. Он пропустил Василя вперед. И при этом неожиданно и громко проорал ему в левое ухо:

– Василь! Я тебя, наконец, раскусил!

Василь вздрогнул от неожиданности, отпрянул от Виктора и остановился.

– Нет, ты не останавливайся, иди, иди! А то вовремя не успеем! – сказал Виктор.

Василь двинулся дальше.

– Главная твоя беда, как, впрочем, и многих, – ты не хочешь жить всерьёз, – сказал Виктор. Ты думаешь, что это всё – лишь репетиция, а настоящая жизнь будет где-то не здесь и не сейчас.

Василь не возражал.

– Ты думаешь, что можно филонить, прикрываясь пивом, водкой, девочками, компьютерными игрушками, расслабухой, работой – и называть это жизнью. Своей жизнью. Духовная работа – отдельно, а жизнь – отдельно.

– Может, и так, – согласился Василь.

– И пусть тебе прокручивают те её серии, которые хотят: мультики – так мультики, рекламу – так рекламу, порнографию – так порнографию. Ты не хочешь сказать миру: стоп! Выключить этот грёбанный телевизор, держа руку на пульте, – продолжил Виктор. – Дело именно в этом: рука должна быть на пульте! Ты хочешь любить, не любя, работать, не работая... И ещё скажешь, что это всё – не от тебя зависело, и за всё это ты не отвечаешь! Ты – это лишь то белое и пушистое, что сидит глубоко внутри и сюда носа не кажет! Ты можешь сколько угодно времени толковать о планете серебряных струн или даже, ради самоутверждения, пару раз вытащить кого-нибудь из ментального дерьма, ты можешь даже читать книги про Карлоса Кастанеду... И кого ты этим удивишь? Хочешь сказать, что ты сам никогда не бываешь в дерьме, ты ведь такой продвинутый! Сплошной смайл во все зубы и сплошной Карнеги! "Как разбогатеть и завести себе массу друзей!" – и Виктор, выйдя вперёд, прошелся перед Василём, изображая неприличную походку, балансируя задом.

– ...А в самом деле, тебе на всё наплевать, не только на всех своих друзей со всеми их проблемами – но и на себя самого. Ты просто плывешь по течению. Тебе скучно. Ты даже пассами занялся от скуки. Тебе и на них наплевать, по большому счету.

– Это почему же? – мрачно спросил Василь.

– Это потому, что ты и в пассы не вкладываешь душу! Действуя, как некий эзотерический киборг. Ты при этом – не здесь и не сейчас, а в глубокой прострации. Пассы для тебя – лишь разновидность физзарядки или бодибилдинга. Ты думаешь, если сказано, что во время пассов не надо видеть или представлять себе энергии, то и живым человеком при этом быть не обязательно?

– Ну, почему же..., – возразил Василь.

– Стоп! Я не закончил! – Виктор вошел в раж. – Ты никогда не отделаешься при этом от единого энергетического корыта, из которого мы все вбираем энергии пупком, хапая их друг у друга... Ты обречён быть зависимым и уязвимым. И ты не вывернешься наизнанку, не станешь настоящим видящим, настоящим человеком знания. Эти наивные магнитчики, над которыми ты смеёшься, всё же живут всерьёз и пытаются всерьёз соединить в себе силы неба и силы земли. Они и то ближе к состоянию магов и видящих, чем ты. Они работают с полной отдачей. Они действительно подключают своё энергетическое тело одновременно к двум потокам: земли и неба... Им такое начинает свистеть! А ты... Ты просто выполняешь не энергетические пассы, а заученные движения, выполняешь автоматически. А в действительности – без всякого намерения. Так как, и вся твоя жизнь проходит без всякого намерения. Всё в тебе говорит о полном его отсутствии!

За время разговора они дошли по узенькой тропке до небольшой полянки, видимой через просвет между деревьями и освещаемой сейчас луной. Не доходя до этой полянки, Виктор остановился.

– Делай сейчас пассы вместе со мной. Ты их знаешь. Только теперь – делай их так, будто от этого зависит твоя жизнь. Здесь и сейчас! И – да воссоединится небо и земля!

Повторяя движения за Виктором, Василь "захватил" что-то над своей головой и стал "спускать" вниз. Затем он "захватил" что-то внизу и поднял вверх. Минута – и он услышал звон в ушах. Затем свело желудок, и он почувствовал, что его вот-вот вырвет. Он перестал видеть обращённое к нему лицо Виктора, от которого видимыми ему остались только глаза.

Василю стало плохо. Его почему-то мутило.

– Пойдем! – сказал Виктор, – Мы почти пришли. На этой полянке – дольмен.

Василь пошёл за Виктором дальше и вскоре увидел сидевшего прямо на дольмене, в позе лотоса, дядю Юру. Он читал молитву Франциска Ассизского. Впереди дольмена, у его круглого входа, подняв руки к небу, стоял Николай. Над дольменом и дядей Юрой возвышался ровный и широкий столб белого света, уходящий в звёздное небо.

– Ведь кто дает, тот получает,

Кто сам себя забывает, тот находит,

Кто прощает, тот будет прощён,

Кто сам в себе умирает,

Тот пробудится для новой жизни.

И если мы в тебе умираем,

Мы входим в вечную жизнь.

И вдруг у Василя зашумело в ушах. Зазвенели вокруг маленькие светящиеся мушки, больно впиваясь со всех сторон в тело. Изображение мира исчезло. Вместо полянки он теперь видел вибрирующие и переливающиеся, длинные, бесконечные нити синеватого, красноватого, золотистого цветов, а между ними – большие шары, похожие на мыльные пузыри с радужной оболочкой. Всё стало понятно и просто, будто так было всегда, будто ему открылась теперь истина, которая была, есть и будет после... Этим небывалым чувством хотелось поделиться с кем– нибудь, рассказать, как это здорово. Но никого рядом не было. Совсем никого. Василь не знал, где был он сам...

Как Василь оказался у костра, в лагере, он не помнил. Он ничего больше не помнил и ощущал себя полными дровами. И действительно деревянный, как полено, он и проспал... Бревном. А проснувшись, соскользнул задницей вниз и теперь сидел на земле и тупо смотрел по сторонам.

Василь протер глаза, поднялся и присел на лавочку.

В это время от реки к костру поднимался Виктор, неся только что помытую посуду и котелок.

– Так вот ты какой, северный олень! – вместо "доброго утра", крикнул он Василю оттуда, снизу.

И Василь, неожиданно для себя самого, дико, с каким-то подхрюкиванием, захохотал.

Глава 21. Свидетель.

Гера впервые в жизни встречал свой рассвет в горах.

Его случайный попутчик, Владимир, который с утра собирался сесть на утренний автобус, на всякий случай разбудил и его. Спросил, не хочет ли Гера уехать домой. Поразмыслив немного, тот решил, что проводить отпуск дома – скучно, а здесь пока что всё складывается так, что есть палатка над головой. И он решил задержаться на Поляне на неопределенное время. Тем не менее, спать ему уже расхотелось. Тогда, он проводил Владимира в посёлок до остановки автобуса. Потом вернулся и посидел немного около лагерного потухшего костра. И решил отправиться вниз, к реке. Там, на открытом пространстве, скоро должен был наступить рассвет. Там скорее солнце покажется из-за гор...Но вначале он заглянул в палатку и прихватил с собой гитару.

С утра было прохладно, и Гера одел поверх рубашки джинсовую куртку. Около реки он снял кроссовки и сел на них, потому что трава везде была мокрая от росы. Затем он снял с плеча гитару и стал тихонько бренчать, подбирая мелодию. Он любил иногда бренчать на гитаре и петь всё, что приходило в голову, экспромтом. По принципу: "что вижу – то пою". Как и сейчас...

– Мы искали друг друга

В разных мирах,

В разном хламье

Или в разных словах.

Значит, мы воплотились опять,

И – живём.

И – поём.

Неизвестно, зачем.

Неизвестно, о чем.

Вот так.

Мы приходим, и вдруг

Встречаем рассвет,

Где-то там, где

Никого ещё нет,

Все спят.

Вот – и новый сюжет.

Все спят.

А мы ворвемся сюда,

Разгромив эту тишь.

Здесь только деревья,

И только вода,

Но ты услышь,

непременно услышь!

Только ты непременно поймешь,

Почему я пришел сюда!

О, да!

Допев песню, Гера инстинктивно высунулся из-за прибрежных кустов и увидел, что сюда из лагеря направляются люди. Это были Андрей, в чьей палатке он ночевал, и Сергей с Натальей, с которыми он тоже вчера познакомился. Андрей в одной руке нёс свою папку на верёвках, а на другой у него висела перекинутая через плечо сумка. Он о чём-то живо беседовал с Сергеем.

Гера снова спрятался, присев на свои кроссовки. Эти люди стали, однако, спускаться именно здесь, в этом месте, к реке. И когда Геру от них стали разделять только прибрежные кусты, он с удивлением расслышал слова довольно странного разговора...

Сергей:

– Любезный сэр,

Хотите вы сказать,

Что нынче утром, только вышло солнце,

Явились вы, чтоб наше амплуа

Ленивых лежебок и тунеядцев

Сменилось в ту ж минуту амплуа

Любителей купаться по утрам?

Так в этом суть и сущность амплуа?

Андрей:

–Ну – нет. Не так. Без спору, примитивно

Приписывать значения амплуа

Занятиям, что чредою постоянной

Сменяются на протяжении дня...

Есть амплуа бродяги и скитальца,

Есть амплуа ученого, поэта,

И сердцееда, и вельможи, и глупца.

И неизменны оны, пусть субъект

Лежит, поёт, иль чистит картофан.

Сергей:

– Так значит, амплуа даётся нам

Единожды, с рожденья, неизменным?

Быть может, амплуа чертили звёзды?

Андрей:

– Есть смысл в предначертании богов...

А впрочем, неужели не дано

Нам поменять решение силой воли,

И самому найти предназначение,

Хотя события, судьба и люди

Толкают неизменно на другое?

И что ж с того, когда порою Гамлет

Работает юристом при сбербанке,

И разве не бывает, что Джульетта

Уборщицею быть осуждена?

Но остаются всё ж они собою...

Сергей:

– Нет, боги с амплуа перемудрили...

Неожиданно Гера, до этого не видимый со стороны дороги за кустами, приподнимается. Увлёкшись услышанной беседой, он явно хочет присоединиться.

– Те же – и Меркуцио, – прокомментировала Наталья и рассмеялась. Гера поклонился всем и начал:

– Простите мне, что я нарушил спор,

И смех я вызвал собственным явлением.

Андрей:

– Помилуй! Спор? Но здесь никто не спорил.

Гера:

– Так значит, что и спор пойдет с меня.

Вы говорили, кажется, о Боге?

Андрей:

– Нет, о богах.

Гера:

– Что в сущности, одно

Для тех людей, чьё имя – атеист.

Андрей:

– Не упомянь сё имя на Поляне!

Есть имена, запретные отныне!

Зовись иначе как-нибудь, Ромео!

Ведь всё равно, и роза – пахнет розой.

Понятие " боги" в разговорной речи

Нередко тем даёт именование

Таинственным и безымянным силам,

Чьих люди не изведали законов, -

Которые порою и нелепым

Придуманным знамениям потакают,

Судача всуе: так решили боги!

Сергей:

– Так что же, нет понятия такого?

И пусто в осязаемой Вселенной,

И пусто там – за гранью понимания,

За неизменной плотностью вещей?

Гера:

– Наверно, ни помыслить, ни измерить

Не можем мир мы за пределом чувств,

И легче нам условиться тогда,

Что нету там ни мысли, ни значения...

Андрей:

– Что было лишь в мирах, чьё завершение

Не кончилось...

И можно было мыслью

Понятия новые создать и вещи...

Но в мире этом – всё сотворено,

И даже слишком твёрды эти камни.

В нём больше нету места для богов.

Сергей:

– Так значит, ныне мира скорлупа,

Тяжелый плотный слой без осознания,

Собой заполнил все миры, все звенья,

Так, что собой похоронил себя,

Материей весомой и тяжелой,

Осевшей, будто пыль, на мироздание?

И время скоро дрогнет – и встряхнёт

Тяжёлую запёкшуюся корку?

А с нею вместе – всех существ, как мошек

С червивого надкушенного плода,

Где больше нет развития, и где

Слова – бессмысленны,

Искания – нелепы,

Где больше нет дыхания богов?

Всё кончилось...

Андрей:

– И всё начнется вновь,

Когда наступит смена декораций.

Не знаем, что несём.

Пойдем – купаться? – и Андрей, разбежавшись, прыгнул с крутого берега сразу на глубокое место реки.

А Наталью вдруг будто вынесло куда-то... Она мысленным взором увидела Андрея в театре времен Шекспира, сидящего на краю сцены. Будто он – работник, убирающий декорации, который также исполнял роль одного из могильщиков. А рядом с ним стоит богато одетый господин, который с ним шутит и беседует на равных. То и дело записывая какие-то меткие фразы на листе бумаги... И это – не прошлое воплощение Андрея. Это – именно он...

– Наталья? Что с тобой? – она увидела перед собою испуганное лицо Сергея.

– Н-ничего.

– По-моему, она сейчас не совсем здесь, – заметил Гера. – Пошли к речке, тоже окунёмся?

– В принципе, легко можно выйти на любой канал: написания хокку, танки, на язык шекспировских пьес, – сказал Андрей, когда все искупались. – Я думаю, вы со мной согласитесь... Ведь мы только что совершили спонтанно подобное действие.

А теперь, давайте посмотрим, как можно, созерцая любую картинку, считывать с неё информацию и получать энергию. Я вам это покажу. На этом основано любое лечение с помощью мандал.

Андрей разложил на траве материалы из своей папки: фантастические рисунки, кришнаитские картинки и нарисованные ярким фломастером мандалы. Он их раскладывал на траве в некой определенной последовательности. Затем, попросив всех по очереди считывать информацию кончиками пальцев, отошёл немного в сторону. Остальные работали с картинками, пытаясь ощутить их энергию; Наталья при этом непроизвольно выполняла танцевальные движения, Гера принимался время от времени бренчать на гитаре, а Сергей – отпускать сентенции.

– Кажется, вы сонастроились друг с другом и запаслись энергией, – заметил Андрей. – А теперь, давайте поработаем с одной из моих таблиц. Это таблица амплуа, её принимал тот самый мой знакомый компьютерщик, который очень любил томатный сок. Я о нём рассказывал Сергею. Итак, всего амплуа – шестьдесят четыре. Давай, Сергей, начнем с тебя.

– А что нужно делать? – спросил тот.

– Закрой глаза... И, водя рукой над таблицей, ощути кончиками пальцев лёгкую вибрацию. И укажи нам нужную клетку.

Сергей был очень взволнован, будто от того, куда он укажет сейчас пальцем, зависела его будущая судьба. Он долго сосредотачивался, и, наконец, ткнул в одну из клеток и стал ждать приговора Андрея.

Андрей, заглянув в описание, сопровождавшее таблицу, после долгой паузы объявил:

– Так вот ты каков! Амплуа, условно называемое как "Дон Кихот"... На самом деле – очень сложное амплуа... Магия перемещения, развитие духа, мыслитель. Сочетание воздуха и огня. Что мало способствует тому, чтобы удержаться на земле. Дон Кихоты – мечтатели человечества, не понятые окружающими. Как Велимир Хлебников, например. Говорят, что он топил камин своими стихами... Ты, мой дорогой, быть может, напишешь когда-нибудь необычную книгу... Впрочем, для этого ты должен быть одинок и полностью посвятить себя работе. Увы, Дон Кихоты – всегда вдали от своей Дульсинеи. Иначе они не совершат своих великих подвигов.

Сергей печально посмотрел на Наталью.

– Ну вот, теперь и думай, решай прямо сейчас. Какую жизнь ты выберешь? Зачем тебе тащить всюду её с собой, как чемодан без ручки... Когда тебя ждут великие дела? Да и куда ты её с собой потащишь? – спросил Андрей.

Сергей, вяло улыбнувшись, обнял Наталью – и сказал:

– Действительно, не знаю, куда. Но – потащу. Мы будем вместе. А книга... В таком случае, ну её. Другой кто-нибудь напишет.

Андрей весело рассмеялся.

– Ну, что ж! Твоё дело, рыцарь без страха и упрёка! А теперь – очередь Натальи. Укажи и ты своё амплуа! – и он придвинул таблицу к Наталье. Она, в отличие от Сергея, сосредотачивалась не слишком долго. Почти сразу указала клетку.

– Ого! – привстал Андрей, сверившись со значениями. – Мудрец эпохи! Магия перемещения, развитие духа, интуитив. Так вот ты зачем её с собой тащил: чемодан без ручки – вовсе не чемодан и не груз, а верный Санчо Панса... Только в женском обличии!

Все засмеялись.

– Хотите экспромт? Кажется, мне стихи катят! – сказал Гера. И, не дожидаясь ответа, взял гитару, потренькал немного – и запел...

– Он был мечтатель и эстет,

И без пяти минут поэт,

Хотел он книгу написать,

Мечтал он гениальным стать -

Таков сюжет.

Она ж умела колдовать,

Она умела танцевать,

Она легко скользила ввысь,

И вы куда-то вознеслись,

И растворились вне времён -

Таков был сон...

Но вот приходит новый день,

И на лицо сплошная тень

Тебе спустилась; ты сказал:

Прости, я должен быть один -

Она ж – растаяла, как дым...

И понял ты, что не скалой,

Отнюдь, не гирей весовой,

Воздушным шариком была -

Она...

Земля уходит из-под ног,

И сам себе ты – царь и бог.

Таков итог.

– Ну... Вот! Таков сюжет, – после небольшого молчания, виновато сказал Гера. – Это, так сказать, альтернативный вариант развития событий.

– Спасибо, – сказала Наталья.

– Кстати, твоё амплуа я и без таблицы назову: магия восприятия, развитие души, мыслитель... Трубадур! А, с некоторых пор, надо добавить: странствующий трубадур!

Гера раскинул руки и поклонился.

– И нищий, как драный кот! Наверное, такова участь всех трубадуров, – добавил он.

* * *

Наталья и Сергей решили побыть ещё немного на берегу. Поэтому Андрей и Гера от реки к лагерю возвращались только вдвоём. Идти пришлось вначале по камням, потом – по стерне и диким травам. Гера по забывчивости даже не обулся и нёс кеды в руках. Он постоянно наступал на колючки, но продолжал идти босиком.

– Что, такая она колючая – твоя жизнь? – шутливо усмехнулся Андрей.

– Такая колючая, что просто сил нету, – неожиданно серьёзно ответил Гера.

В это время они, наконец, вышли на ровную гладкую дорогу, которая сворачивала в лес.

– А сейчас, здесь, тебе нравится? – спросил Андрей.

– Да. Здесь хорошо. Чудо, как хорошо! Т-так бы и остался тут навсегда. Завел бы козу, корову, в лес по грибы стал бы ходить. Хотя, я пока опят от мухоморов не отличу... Умывался бы здесь, даже зимой, водой родниковой. Здоровье здесь, радость. Я, кажется, тут даже з-заикаться перестаю... Но... знаю, конечно, что нужно будет возвращаться в город. К своей никому не нужной жизни, непонятной своей судьбе, нелепой и несуразной. За какие такие грехи несу я эту ношу? Тоскливо...

– Есть люди, пришедшие на землю работать, писать, рисовать, учиться мыслить или общаться. Есть пахари, плотники, рыбаки... Есть ищущие взаимопонимания, доброты, правды. Есть негодяи и разбойники, убийцы и клятвопреступники. Но не о них речь. Ибо есть здесь действительно люди, пришедшие сюда с миссией. Не обязательно – великой. Просто миссией. Той или иной. Не всякая из этих миссий понятна и прозрачна. Например, есть люди, чья миссия впитывать в себя события жизни, быть лакмусовой бумагой... Это – свидетели. Они приходят сюда, чтобы потом свидетельствовать о мире и отчитываться о том, кем они в нём не стали, имея массу талантов. Они – накопители, собиратели мирового зла, ханжества и бескультурья, проступков и унижений. Они свидетельствуют о мире и показывают, не перевесилась ли уже чаша весов. Все мы, свидетели, будто идём мимо жизни, сквозь жизнь; со стороны иногда кажется, что мы прозрачны и незаметны, не имеем плотной формы. Мы – лишь свидетели... И посланы, чтобы свидетельствовать.