Текст книги "Птица (СИ)"
Автор книги: Ольга Виноградова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
– Но ты все же прокатилась на мне!
– Два метра и то на спине, – сопротивление девушки утихло.
Ее лицо было близко-близко.
И когда он успел наклониться к ней?
А губы такие сочные, что, наверное, к черту романтику...
– Сейчас я готов предоставить в твое распоряжение любую часть тела на выбор, – широко улыбнулся Лазаров. Он поддерживал игру, не желая спугнуть птицу. Мужчина чувствовал себя охотником, сдающим экзамен. Его сердце бешено колотилось. Каждый его удар отзывался болью.
'Надо было все же отдышаться...' – мелькнула и пропала мысль.
– Пошляк! – возмущенно прошептала Настя.
– Я сказал на выбор, а что-то определенное ты выбрала сама, испорченная девчонка.
– Я?
– Ты! – последнее слово Лазаров выдохнул Птице в губы.
Ну...
Ну!
О да...
И Максим глухо застонал сначала от удовольствия, а затем от скрутившей его невыносимой боли...
Девятнадцатый полет
Когда Макса скрутило, первое что пришло в голову – я вот прямо сейчас вместе с ним окочурюсь... Сердце оборвалось. Душа рванулась вон из тела, трепеща белоснежными крылышками и утираясь нимбом.
А ведь Лазаров говорил, что его в гроб вгоню... Похоже, того... вогнала... пока только мордой в снег, но он упорный, он доведет дело до логического конца!
Все, Птица, отлеталась. Сейчас кто-нибудь выйдет, а тут я. И труп.
Бежать?
Или не дать Лазарову погибнуть смертью храбрых во цвете лет?
Я схватилась за голову и побежала к ближайшей калитке. Постучать в нее не успела. Со двора вышел дед в ушанке с сигаретой в зубах.
– Случилось что, дочка?
– Ага, случилось, – выдохнула я, – там человек... того... – мазнула рукой от недостатка чувств.
– Представился?! – охнул дед, выглядывая в указанном направлении.
– Еще собирается. Мне бы скорую вызвать, а?
– Да она в нашу глушь два часа ехать будет, проще на трассу и до Москвы. За час доберетесь, в там за кольцевой сразу направо госпиталь будет. Лошадка-то есть?
– Лошадка? – я задумалась, вспоминая стояло ли во дворе какое-нибудь транспортное средство или Макс меня сюда на крыльях любви притащил? – Есть! Трехсот пятидесяти хватит? – перед домом была припаркована прокаченная черная пятерка BMW.
Пока я бегала за машиной, дедуля вызвался посторожить трупик. Мало ли на него кто позарится или сам в лес помирать побежит, повинуясь инстинктам. Автомобиль завелся с пол-оборота. Взвизгнув шинами, я вылетела из ворот направо, доехала до дедка, собравшего вокруг себя любопытствующих и с огромным трудом выцарапала бессознательного Макса из лап доморощенных Гиппократов. Они уже собрались ему лопухи в уши засовывать и глаза рябиной засыпать! А кое-кто за ботинками тянулся, мол надо по пяткам палкой от того кровь к ногам пойдет, глядишь легче станет!
Я погрузила Максима на заднее сиденье и уже собралась закрыть дверь, как Лазаров открыл глаза и посмотрел на меня мутным взглядом.
Нервы не выдержали. Слезы неконтролируемым потоком хлынули из глаз. Я влезла в машину, схватила мужчину за лацканы куртки и выкрикнула:
– Только посмей это сделать! Слышишь? Только умри у меня на руках и я, клянусь, всю свою оставшуюся жизнь над твоим трупом глумиться буду. Не видать тебе покоя, как своих ушей, милый! – пальцы разжались...
Макс моргнул и растянул губы в слабом подобии улыбки. Шевельнул губами. Я наклонилась ниже, чтобы услышать его слова.
– На том и этом свете буду вспоминать...
– Идиот! – сорвалась на ультразвук. – Я серьезно, а ты песенки на смертном одре распеваешь! – захлопнула дверь и скользнула за руль.
– Ну, я обещал сделать этот день незабываемым... – прошептал мужчина.
– Если ты не заткнешься, то увековечишь его в граните вместе со своей фотографией и эпитафией. Что-то вроде он умер молодым, богатым и бестолковым!
Лазаров замолчал. Изредка с заднего сиденья доносились стоны и непонятные шорохи.
За пределы дачного поселка мы выехали за минуту. Пара бабулек стали жертвами грязи из-под колес, а к машине, наверняка, прилипла парочка убойных проклятий. Надо будет посоветовать Лазарову отвезти ее в церковь, пусть BMW грехи отпустят.
А вот на трассе жизнь текла медленно и неторопливо. Мы катились не более сорока, и я очень боялась, что не довезу Лазарова до госпиталя. На крайний случай всегда остается канава на обочине, но хотелось бы избежать его. В конце концов, Максим мне как память дорог и антиквариат в его лице можно выгодно пристроить в хорошие руки. И рукам тепло и от меня этот ходячий... теперь уже лежачий кошмар отстанет!
Движение на дороге вымораживало. Сквозь плотно сомкнутые губы вырывалось нечеловеческое рычание. Я шныряла по рядам, выигрывая где корпус, где половину. Жаль больше не получалось. В зеркало заднего вида смотреть опасалась. Пять минут назад там отражался мистер Зеленый в голубую прожилку. К госпиталю доедет фиолетовый...
И тут словно мне решили помочь некие высшие силы – позади я усшала сиплое завывание сирены скорой помощи. Живо метнулась во второй ряд, готовая прижать скорую помощь к ногтю. Когда машина поравнялась со мной, слегка резанула ее и опустила стекло, бешено махая водителю скорой,
– Дура? – донеслось из допотопной буханки.
– Ты мне диагноз не ставь! Куда несешься? – я не давала скорой вырваться вперед. Другие водители неодобрительно косились на меня сквозь стекла своих авто. А и пусть – у них заднее сиденье в предсмертный одр не превратилось!
– Догадайся! – огрызнулась бородатая несвежая морда из нутра машины.
– Хватит зубы заговаривать. Ты фельдшера где потерял? Так что жмись к обочине.
– Это зачем?! У меня ни наркоты, ни синьки в машине...
– Зато у меня почти труп!
– Ага, если я остановлюсь, то он тогда у меня будет!
– Труп в тебя по-любому будет, вопрос только один или два. Догадался кто второй? – рявкнула я и резко вывернула руль, перекрывая дорогу.
Буханка встала на дыбы, но седока не скинула.
Хлопнула дверь, выпустив небритого мужика. Он злобно зыркнул, обдал меня перегаром, но Лазарова в машину перегрузил. Я отогнала BMW на обочину и плюхнулась на переднее сиденье буханки.
Мы тронулись.
Через десять минут терпение кончилось.
– Пусти! – и одарила водилу зверским взглядом.
Мужик съежился и выпустил руль, правда, на тормоз он нажать забыл!
Буханка вильнула влево, вправо... Меня расплющило о боковое стекло. Бардачок клацнул зубами и едва не откусил мне пальцы, которыми я пыталась хоть за что-то зацепиться. В кузове грохнуло. Следом раздался стон... А потом стих и он, когда что-то куда-то упало с полочки и приземлилось с мягким чавкающим звуком...
Твою мать!
Я пнула ногой дверь. Как ни странно это помогло: скорая чихнула и остановилась. Водилу пинком за дверь, сама за руль и повернула ключ зажигания. Буханка, будто древняя черепаха проснулась, дохнула в салон черным дымом прогорклой солярки, взбрыкнула и покатилась вперед. Я осторожно тронула педаль газа, гадая сколько можно выжать из этого 'танка'.
Хм...
– Молись, – вынесла я вердикт.
– Да я атеист, как бы, – пожал плечами устроившийся на моем месте водила.
– Дефибриллятору молись, – мрачно кивнула и дернула ручку переключения скоростей на пониженную передачу...
Следующие тридцать минут я слушала... нет, это была не молитва, но парочку новых деталей в двигателе автомобиля я от мужика узнала, пока прыгала по ухабистой обочине со скоростью сто километров в час.
Буханка так не может?
Гы...
Скорее не хочет, но я и не такие драндулеты ездить заставляла. Вообще, это авто – незабвенное достояние советских времен, на мой взгляд принадлежало к разряду неубиваемых. Да, скорая грозила на ходу развалиться: ее подвеска громыхала, как танцовщица турецкого белле-денс в костюме, водительская дверь трижды открывалась, педаль тормоза то каменела, то проваливалась в пол, сиденье играло острыми пружинами фугу ре минор на моей пятой точке.
А где-то в кузове...
Впрочем, об этом я честно старалась не думать.
Перед самой Москвой мы основательно встряли. Я еле-еле, теряя остатки терпения, протолкалась в левый ряд и встала на разворот.
– Нет... – протянул мужик. – Ты же не собираешься... О, Господи! – он обеими руками вцепился в сиденье.
– Ты же атеист? – съязвила я, выруливая на встречную полосу. Буханка огласила сиплым воем округу...
– Знаешь что?!
– Что? – теперь за дорогой следовало внимательнее.
– С тобой сам дьявол святой воды хлебнет, потом перекрестится и добровольно на крест полезет грехи искупать! – проблеял мужик и закрыл глаза...
Лазарова мы довезли.
Когда его перегружали на каталку в приемном отделении он даже выглядел лучше. Сказал, что эта поездка в него желание жить буквально вбила дефибриллятором по голове. Я улыбнулась – Максим в своем репертуаре. Пусть шутит, лишь бы была у него такая возможность, иначе... иначе... Легко жить, зная, что он где-то там, а если его нет?
Я сглотнула.
Этот вариант как-то не вписывался в рамки моей реальности.
Двадцатый полет
Седов примчался по первому звонку. Причем совершенно добровольно и с подскоком. Не смог он проигнорировать звонок от девушки, на которой собрался жениться, по поводу лучшего друга, который собрался умирать. Мужчина понимал – ситуация полный бред, но куда от него деваться? Этот стресс таблетками не запить!
Юрий ворвался в приемный покой госпиталя на окраине Москвы, выпотрошил медсестру на предмет нужной информации, поднялся на четвертый этаж в реанимацию, выхватил из рук другой медсестры протянутый халат, облачился в него и пошел по коридору вдоль стеклянных боксов, всматриваясь в лица пациентов. Почему-то мужчина ужасно боялся не узнать Лазарова.
Когда-то Седову сказали, что болезнь сильно меняет человека. Сказали перед тем, как он в последний раз увидел бабушку на скрипучей больничной койке. Увидел и удивился, ибо желтый пергаментный сверток ничем не напоминал пряничную старушку в цветастых платьях с всегда накрахмаленными белоснежными воротничками.
Как ни пытался мужчина разглядеть среди опутанных проводами и бинтами мумий знакомое лицо – не получилось. И сгорбленную фигурку на скамейке в коридоре не заметил. Обернулся на возглас...
Девушка выглядела жалко. Растрепанные волосы, мятая одежда, зареванные глаза, лицо в пятнах. Эта перемена во внешности поразила Седова. И дело вовсе не в красоте – с Птицы словно слетели золотые перья, по которыми скрывалась обычная серая утка.
Где бычий норов?
Где искрящийся бирюзовым льдом темперамент?
И куда пропал вызов всему и всем в ее глазах?!
– Настя? – вырвалось из уст Седова.
Мужчина тут же пожалел о сказанном, но уже через секунду обрадовался: щеки девушки окрасились ярким румянцем, а во взгляде появился недобрый огонек.
– Мы сутки не виделись, а ты уже забыл, как я выгляжу?! – Птица вскочила со стула.
– Н-нет, – отступил Юрий. – Не забыл.
– Зачем тогда спрашиваешь? Может быть у меня усы выросли? Или борода? Или третий глаз на носу открылся? И четвертый на подбородке? Ты скажи, а то мне в зеркало недосуг смотреться было. Я слегка занята была твоим на голову двинутым дружком, что сперва напился, затем скандал устроил, после в криминал по самые... яйца, – чиркнула ладонью на уровне лба Анастасия, – влез, а после решил пасть смертью храбрых в борьбе с неравным противником!
– И с кем он боролся? – поинтересовался мужчина.
– Со мной! – буркнула под нос девушка.
А... ну да... силы точно были превосходящие.
Седов сам бы не отказался побороться с Птицей...
Юрий тряхнул головой, отгоняя непрошенные водно-мыльные фантазии. В пяти шагах за стеклом Лазаров умирает, а он о непристойностях думает! Несправедливо по отношению к Максу.
Или...
В джунглях, даже каменных, действует всего один закон – выживает сильнейший! Аморально? Двадцать первый век на дворе, и миром правит отнюдь не любовь, а деньги, страх и похоть. И что поделать, если именно Седов оказался лучше приспособлен к жизни в данной реальности? Не ложиться же в гроб рядом с другом?
– Что с Максимом? – спросил мужчина.
– Подозревают инфаркт, – буркнула Настя. – Вдумайся! В его возрасте – инфаркт!
– Но он не пьет, не курит... – изумился Седов.
– Ага, и с девушками не спит! А гантели вообще компьютерной программой считает! Просто идеал современной офисном креветки, обитающей в верхних слоях атмосферы! – развела тему Анастасия.
– С девушками он спит, – поправил ее Юрий.
– С кем? – уперла руки в бока Птица.
– Ты ее видела. Максим рассказывал...
– А, эта... С этой он уже не спит. И не спал. Вряд ли то, чем они ночью занимались можно назвать полноценным сном, – девушка топнула ногой.
– Вот ты о чем, – смутился Седов.
– Да, именно об этом! Человек должен полноценно спать и полноценно питаться, тогда он может спокойно пить, купить и заниматься тем, о чем снимают неприличные немецкие и шведские фильмы.
– А ты откуда о немецких фильмах знаешь?! – нахмурился Юрий. Птица покраснела и опустила голову. – Ты их смотрела, – сделал вывод мужчина. – Но зачем?
– Специалистов в данной области не готовят в университетах, а я терпеть не могу делать что-либо неправильно. Вот и пришлось тайком от родителей практические учебные пособия покупать, – пояснила девушка. Он отступила, скрестила на груди руки и с вызовом посмотрела на собеседника.
Учебные... пособия?!
Юрий не выдержал и расхохотался.
Нет, ну надо же было до такого додуматься!
– Извините, что прерываю ваш разговор... – подошел врач. – Необходимо подписать кое-какие документы на случай...
– Какой случай? – Птица смертельно побледнела. В зрачках появился багровый лихорадочный огонек. Она подозрительно смотрела на шею доктора.
Врач это заметил. Он нервно дернул верхней губой и застегнул халат на все пуговицы.
– Всякий. Случай. Мало ли что...
– Ага, унитаз с низко летящего самолета упадет. Гремлины нагрянут. Троллейбус на четвертый этаж въедет и именно в эту палату...
– Девушка, зачем вы так? – врач был ошарашен предположениями. – все проще и прозаичнее.
– Нет, Вадим Михайлович, – Анастасия поправила бэйджик на груди доктора. – Если все будет прозаичнее, то и унитазы, и гремлины, и троллейбусы посыпятся на вашу голову. Ясно? – Птица затянула галстук на шее врача и поправила его прическу.
– Я-ясно, – тот поспешно кивнул и сунул ей в руки бумаги, пока она свои конечности еще куда-нибудь не пристроила.
– Когда пустите к больному?
– К нему нельзя!
– Вы не поняли, когда к больному можно?! – девушка сдала ладонь мужчины, а хватка у нее была крепкая... Не зря она с мастерами в сервисе в армреслинге соревновалась.
– Присоединяюсь к просьбе, – Юрий обнял Настю за плечи.
Вадим Михайлович решил, что против двоих ему не выстоять.
– Анализы будут готовы завтра, тогда и пройдете, – сдался мужчина.
Двадцать первый полет
Я не спала ночь. Седов бдел вместо со мной у меня в квартире. Он пару раз пробовал поймать меня, обнять, утешить, но оба раза получив по рукам, отстал и больше попыток не предпринимал. Вода, понятное дело, под лежачий камень не течет, но есть камни, которые стоит десятой дорогой обтекать.
Я в ту ночь олицетворяла именно такой камень. Огромный мрачный гранитный валун с выпирающими острыми краями, замерший на краю обрыва в очень неустойчивом положении.
Меня раздражало все: замкнутое пространство, открытое окно, закрытое окно, чай, кофе, сахар и соль с перцем. Сидящий на стуле мужчина, пожирающий меня совершенно диким взглядом с нотками похоти. Необходимость ждать до утра и красавчик Лазаров, прохлаждающийся в госпитале. Гад хорошо устроился – ему не о чем переживать! От него уже ничего не зависит, а я ходи-броди тут. Ночами не спи. Хорошо, глаза от бессонной ночи воспалились и слезы просто не текут, иначе ко всем симптомам превращения в царевну-лягушку истеричка бы добавилась...
К утру Седова сморило. Он заснул сидя за столом, уронив голову на сложенные руки. Уф, наконец, исчезло облизывающее шершавое ощущение, которое преследовало меня во время его бодрствования, будто он кот, а я шерстяной плед и меня старательно языком расчесывают. Брр!
Я ушла в комнату, критически осмотрела ее и с сожалением отметила, что в ней делать больше нечего: пыль протеста, полы помыты, одежда выглажена. Дважды. Книги расставлены по алфавиту, затем размеру и даже по моему личному рейтинге. И что? Руки все равно тянулись к тряпке, ведру и чистящему средству, а соседняя комната, увы, пустовала, но зато из нее можно попасть на балкон, а туда я две коробки хлама сложила! Взвизгнув от радости, я метнулась за ними, с трудом приволокла в комнату и с упоение стала копаться в коробках.
Среди прочего нашла свои старые тайны, оформленные в виде дневника. Признаться, меня избежала участь, когда родители находят что-то эдакое и не справившись с любопытством, суют нос не в свои дела. Быть может положение спасло то, что дневник я вела в простых зеленых школьных тетрадей с надписью литература – оба моих родителя считали данный предмет скучнейшим во всей школьной программе.
Я же... Просто на данном предмете и вела свои записи...
Ух ты! Когда-то стихи сочиняла! Ага, с хромой рифмой, а то и вовсе без нее гордо названные 'белыми'. Ого, цитаты! А кто это сказал? Я? Ничего в жизней глупее не читала! А ведь сравнивала себя с Аристотелем. Почему с мужиком? Вот же каша у меня в голове была. Ууу, я еще и рисовала... Кто это у меня в лавровом венке из ванны выскакивает, прикрывая ладошками причинное место? Эм, Лазаров? А за что я его так? Вспомнила! Перед литературой была физика, где красавчик демонстрируя правило: сила действия равна силе противодействия, зарядил мне учебником по затылку. Потом ему пришлось объяснять, почему в его случае от противодействия ему досталось в два раза больше.
Следующие две недели Лазаров ходил в школу с фингалом и прятался от меня на переменах в мужском туалете, умудряясь в таких нечеловеческих условиях точить коржики. Я две недели из-за него на диете сидела Пролистала несколько страниц. По смеялась над индюком с лицом Максима. Нашла пришпиленную к страничке куколку из травы и яростную подпись под ней насчет проклятия во веки веков. Хм, я еще и такой чушью увлекалась? Быстро оторвала ее от листа и смяла в руке – сухая трава рассыпалась пылью.
За что я его так?
Ааа, это за прилюдно врученную мне валентинку. Да, полутораметровое сердце мне до самого лета припоминали, спрашивая чем таким я приманила красавчика Лазарова и как он в постели. Последнее бесило больше всего, ибо никто не хотел верить, что сердце просто повод позлить и подставить меня.
Я закрыла тетрадь и улыбнулась.
Ох и много мы нервных клеток друг другу попортили!
Я бросила тетрадь в кучу, встала и подошла к окну. За стеклом держал по морозному ветру дымный хвост из трубы и всходило ярко-розовое солнце.
В голове застряло проклятущее сердце. Почему я никогда не воспринимала его иначе? Неужели тогда я ошиблась? Неужели Макс и правда... Ааа, ну вот, опять я из-за него реву!!! Все, сегодня навещаю в больнице и вычеркиваю из своей жизни.
Навсегда.
Да.
С ним по-другому нельзя. Вот опять я не заметила, как Лазаров мне в душу пролез. Вот ведь...
В восемь мы стартовали. За сорок минут на противоходе долетели до госпиталя, пробрались за шоколадную взятку внутрь и захватили ординаторскую. Вадим Михайлович при виде нас схватился за сердце. Только почему-то оно у него располагалось справа. Раскусив пару таблеток из блистера на столе, врач вывел нас в коридор, где и предложил поговорить относительно пациента.
– Диагноз? – я облизнула губы.
– Неутешительный, – скривился доктор и отгородился от меня папкой. – Обширный инфаркт. Есть много последствий. Мы еще не все выявили.
– Он будет жить? – я набычилась. Из ноздрей повалил пар.
Вадим Михайлович позеленел. Он ослабил воротничок и сглотнул.
– Мы... мы...
– Выыыы... – провыла на высокой ноте и сократила расстояние между нами. – Чтооо?
– Мы неее уверены, состояние критическое... – дал петуха доктор. – И скорее всего он не... – у Вадима Михайловича задергались оба верхних века. Дергались они вразнобой, с разницей в полсекунды, отчего создавалось впечатление словно доктор подмигивает левым глазом Седову, а правым мне и еще удивляется, почему мы его явных тайных знаков не понимаем.
– Не что? – голос был не мой. То есть, говорила-то, конечно, я, но эти хриплые мертвенные интонации не могли принадлежать мне!
– Он не... не...
– Не выживет, вы хотите сказать? – в отличие от меня Седов держал себя в руках.
Угу, длинные они у него – обзавидоваться!
– Да! – победно выдохнул врач и вытер рукавом пот со лба.
– Я хочу с ним поговорить, – произнести слово 'попрощаться' не смогла, ибо невероятно, невозможно, похоронить человека в двадцать девять из-за дурацкого сердца. Как же тогда мое? С мои мне что делать? Засушить в виде гербария или засолить в пробирке?
– Пожалуйста, он в той же палате, – доктор указал путь по коридору.
– Что даже спорить не будете?! – а вот это меня сбило с толку. Я приготовилась воевать.
– С вами?!
И правда, что это я...
Понимающе оскалившись, быстрым шагом направилась к 'аквариуму' Лазарова. Подошла и решительно открыла дверь, но стоило перешагнуть порог, как все решимость испарилась, смытая стремительно надвигающейся паникой.
Что я скажу Максиму?
Что он самый мерзкий и отвратительный паразит, чьи следы от зубов украшают мое мягкое место?
Что все наши встречи достойны отлитых в бронзе памятников для его могилы?
Что такая красивая и умная я взяла и вычеркнула его из своей жизни, а он продолжил линию и поставил точку на своей?
Или...
Я, наконец, признаюсь что люблю его?
Ага, так и скажу: Максим прости за пятнадцать лет нервотрепки, но это все от большой и чистой любви. Правда-правда! Кстати, не хочешь в таком же режиме всю оставшуюся жизнь провести? Тебе всего-то пару дней осталось!
Но я не сделала ничего. Я просто села на убогий пластиковый стул, уткнулась лбом в кровать Лазарова и заревела белугой, горько и безвозвратно сожалея о своей непроходимой тупости, неприступной гордости и клиническом идиотизме.
– Птица... – слабая дрожащая рука коснулась моей макушки.– Ну что ты, Птица, не надо так. Ты же обещала никогда из-за меня не реветь.
– А ты откуда знаешь? – шмыгнула носом.
– Когда ты громко, на весь район, давала клятву, я стоял за углом дома и тоже клялся.
– А ты в чем? – всхлипнула.
– В том, что заставлю тебя плакать минимум раз в неделю...
Чтооо?!
– Ты... Ты... Ты... – вцепилась в матрас. Очень хотелось треснуть Лазарова.
– Птица, от счастья. Только от счастья, понимаешь? – серые губы дернулись в попытке улыбнуться. Я понимала. Теперь я многое понимала. В том числе и то, что безнадежно опоздала. – Ты же сейчас поэтому ревешь, правда?
Я кивнула.
Ничем не сдерживаемые слезы катились щекам. Нижняя губа лихорадочно тряслась. Пальцы судорожно мяли матрас.
– Ппправда, – прошептала я на вдохе. – Радуюсь, что ты от меня отстанешь! Столько времени этого ждала... – и без перехода: – Мерзавец, сволочь, предатель... – я порвала простыню, наматрасик и погрузила скрюченные руки в пружинно-поролоновое нутро матраса. – Как ты мог...
– Что...
– Лишить меня этого удовольствия...
– Какого...
– Да какая теперь разница! – выкрикнула. И стало так обидно. Безумно обидно. Будто Макс отобрал у меня половину жизни.
Пауза.
Я выдохнула.
Вытерла лицо.
– Насть, а бы вышла за меня? Ну, если бы все сложилось иначе? – мужчина смотрел в потолок. В уголках его глаз я разглядела мокрые дорожки. Мне нелегко? А каково тогда ему?
– Вышла, – усмехнулась через силу.
– Почему?
– А чтобы всю твою жизнь незабываемой сделать!
– Честно?
– Честно, – чего уж врать! На славу бы расстаралась!
– Клянешься?
– Лазаров! – рявкнула, ощущая приближение второй части лебединого озера, где в роли озера я, – Ты даже умереть спокойно не можешь! Клянусь, если тебе от этого легче! Доволен?
– Вполне. И даже записал все на диктофон. На тот случай, если через две недели ты обо всем забудешь.
– Извини, я не совсем поняла... – осеклась.
Максим достал из пачки на тумбе у кровати влажную салфетку и принялся стирать болезнь со своего лица. Буквально. Зеленая серость исчезала с кожи, оставаясь на салфетке. Конечно, совсем здоровым он не выглядел, но и на умирающего никоим образом не был похож. Затем, мужчина нажал кнопку на пульте и привел кровать в полусидячее положение. Вздохнул, взглянул виновато и очень тихо, словно боясь разбудить тигра, спросил:
– Сколько у меня есть времени, чтобы все тебе объяснить?
Я промолчала.
В голове елозили две мысли. Первая большими метровыми буквами гласила: это ШУТКА? ЭТО МЕНЯ РАЗЫГРАЛИ? Вторая спокойно интересовалась тем, как я сейчас выгляжу. Ну, понятное дело, челюсть где-то в районе стоп болтается. Глазки размером с Луну, не меньше. И лицо, как у пьяного филина, который спросонья отдуплиться не может.
А Лазаров что-то говорил.
А я не слышала.
Словно кто-то на кнопочку выключить звук нажал.
И без звука щебечущий Макс выглядел жутко смешно.
Вот до очередных слез, коликов в животе и трясучке в руках смешно.
Звук включился неожиданно.
– Птица, ты что? Птица?!
Лазаров тянул ко мне опутанные проводами ручки. Я резко прекратила смеяться, отстранилась и хлопнула его по рукам. Внутри все бродило и бурлило и готовилось рвануть. И все это происходило под внешней замороженной в экстазе истерики оболочке.
– Так ты не умираешь? – зловеще произнесла я. Ах, как в этот момент мне не хватило громового раската и ветвистой молнии на горизонте.
– Нет. Межреберная невралгия. Острое воспаление плечевого нерва. Ее часто путают с инфарктом.
– А с доктором, ты, выходит, договорился насчет спектакля? – ладони вспотели в предвкушении.
– Это мне дорого стоило. Он тебя, знаешь ли, тебя слегка испугался вчера.
– А через две недели тебя выпишут? – я мило улыбнулась и подошла вплотную к кровати. Оперлась на матрас и приготовилась.
– Обещали, – Лазаров улыбнулся в ответ. – А потом...
– Они ошиблись! Нет у тебя никакого потом, Лазароффф...
На раз, запрыгнула на кровать.
На два, оседлала мужчину.
На три, схватила его за горло и принялась душить.
А на четыре...
Как и на десять, двадцать и сто пятьдесят три...
Мы целовались под аккомпанемент взбесившихся приборов. Жужжащего механизма кровати. Оголтелого стука в дверь. Криков дежурной реанимационной бригады, примчавшейся спасать пациента...
Двадцать второй полет: заключительный
Они стояли на мосту. Держались за руки. Девушка в белом комбинезоне с фатой на голове и парень в странном костюме, у которого вместо штанов были шорты, а грудь прикрывала сетчатая майка, виднеющаяся из-под пиджака. И кто-то считал с десяти до нуля, а через вдох после счастливого зеро оба полетели вниз, держа друг друга за руки. А рядом с ними летел священник в подвязанной сутане, который и принял от молодоженов всего одну простую клятву.
Летать.
Вечно.
Всегда вместе.
Завтра Ведьма, а потом начинаю вторую часть Пока смерть...
