Текст книги "Чужая невеста для волка (СИ)"

Автор книги: Ольга Рома́

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Ох, доча… – простонал старик, не открывая глаз. – Собирался я. Честное слово, сапоги даже начистил!

Обувка его и впрямь блестела.

– Да только вышел за порог, а там – чудо чудное! Прямо на пеньке бутыль бражки стоит, запотевшая.

Он узловатую ладонь лодочкой сложил, да из речки зачерпнул.

– Никак подарок богов. Ну и решил тут же хряпнуть для храбрости… всё ж впервой жениться собрался. Ты уж прости меня! Давай в другой раз поженимся, а?

Мира тяжело вздохнула и присела рядом на валун.

– Не будет другого раза, деда. Я уже вышла…

Когда она поведала о ночном госте на капище, Мефодий даже про похмелье забыл.

– Кто же это? – округлил глаза.

– Кабы я знала! Мужик какой-то… здоровый, злой, с тяжёлый взглядом. И волхв был не нашенский. Наш-то где?

Старик поскрёб в затылке.

– Не видал я его. Да только если и он не явился, то нечисто тут что-то. Видать, выпивку мне кто-то нарочно подсунул, чтоб я до капища не дошёл. Выходит, этот твой… «муж» загодя всё замыслил и подготовился?

Мирослава об этом как-то не думала, за злостью своей напускной тревогу пряча. Думала она тогда на капище, что её старого конюха по дороге, в лесу, поймали да, узнав, куда тот путь держит, шутку такую выкинули. А теперь всё другим боком поворачивалось.

По коже мурашки побежали колючие – и не только от речного холода. Перед глазами как живой встал ночной незнакомец: сам огромный, дыхание горячее, и ещё и сила эта странная, непонятная. От которой тревожно делалось и сладко одновременно.

– Поесть принесла? – с надеждой спросил дед.

– Курицу волк съел, – задумчиво ответила Мира, глядя на текущую реку.

– Какой волк?

Мефодий даже рот разинул.

– У нас их лет пять как всех перебили. Напутала ты, доча. Пёс это был приблудный, от лихих людей небось отбился.

Отдала девица старику яблоко, которым «волк» побрезговал, и пошла домой ни с чем.

На обратном пути мысли её путались. Вспомнились руки нового мужа – сухие, горячие, его запах – леса и грозы, глаза зелёные… По телу пробежала трепетная дрожь. Мирослава невольно свернула с тропинки, засмотревшись на папоротники, и сама не заметила, как заплутала.

И вдруг – резко тявкнул кто-то и под ноги кинулся.

Лиса!

Мира завизжала так, что птицы с деревьев врассыпную кинулись. Рыжая скотина не уходила, щерилась, припадая к земле.

У девицы вмиг ноги мягкими сделались, вцепилась она в ствол берёзы и заорала во всю мочь, поминая и богов, и лешего.

Из кустов бесшумной тенью вымахнул давешний волк, то есть кабздох приблудный. Зверь так рявкнул на лису, что у Миры у самой душа в пятки ушла. Лиса, однако, не сдавалась, только пятилась. Огрызалась и скалилась.

Пёс к девице подошёл ближе. А она зажмурилась, вжавшись в дерево. «Только б точно это пёсик был… Если ж волк, то они меня сейчас пополам поделят и два дня ходить будут сытые!»

Но зверюга серая только за подол сарафана её аккуратно так зубами прихватила и потянула в сторону, прочь от лисы. Она, помедлив, всё же послушно за ним пошла.

«Фух! Цела осталась…»

Отойдя подальше, пёс остановился и на неё уставился. Мира, дрожа, протянула руку и с опаской погладила его по жёсткому загривку.

– Спасибо тебе, пёсик… Спас ты меня.

По сторонам обернулась, местности не узнавая.

– Чей ты? Если ничейный – пойдём со мной. Правда, я сама заблудилась…

Зверь будто уловил её слова, рыкнул коротко и пошёл вперёд. То и дело оглядывался да останавливался, приглашая следовать за собой.

Вскоре деревья расступились. Впереди зазолотилось поле, устланное лютиками.

– Лютиком тебя звать стану.

Улыбнулась Мира, и ей показалось, что собака надменно фыркнула.

Теперь он шёл за ней, низко склонив голову да по сторонам зыркая. Девица привела его на задний двор и велела сидеть за сараем, пообещав вынести каши.

Но не успела она и шагу к крыльцу сделать, как из дома раздался истошный вопль Акулины:

– Мирка, дрань такая, где ты есть? Куда кура из печи подевалась?

Глава 6

Лютобор, забившись под малиновый куст после того, как ночное марево развеялось, только сейчас в полной мере осознал, какую кашу заварил. Свадебный узор на запястье, который в человеческом обличье жёг кожу холодом, теперь, под густой серой шерстью, стягивал лапу невидимой петлёй.

«И на кой леший я это сделал?» – угрюмо думал он, вылизывая свалявшуюся шерсть.

Ослеплённый ненавистью к Гордею и Всеволоду, злорадствовал, что сумел подобраться к ним так близко да девчонку перехватить. Всю ночь до рассвета шатался по лесу, как дурак на именинах, руки потирал – задумка удалась, обряд свершился так, как он и задумывал.

Обхитрил, жениха подменил, женился! А что дальше? Как это всё поможет вернуть земли, занятые лихоимцем, и сорвать мешочек с проклятием с его жирной шеи? На эти вопросы ответа не было.

Он теперь женат на дочери врага.

К тому же девица оказалась странной. Лютобор помнил, как в ту ночь на капище, ещё издали, почуял её волнение, густо замешанное на… радости? И ладно бы – к суженому, любимому – спешила, так нет же – счастьем светилась, что меняет одного старого хрыча на другого, нищего и вечно пьяного!

А уж когда обман вскрылся… Оборотень ждал, что девица – нежная и тонкая – непременно чувств лишится или причитать от горя начнёт, а она? Она принялась орать на него так, что у Лютобора в ушах зазвенело. И угрожала! Ему! Зверю, от одного рыка которого вся живность лесная в землю зарывается.

А как накинулась: «Что тебе от меня надобно?» – так и вовсе почву из-под ног выбила. Пришлось туманную чепуху заплести, лишь бы не признаваться, что он и сам не знает.

Рассвет застал его в облике зверя. Сон пришёл чуткий и короткий, а проснулся Лютобор от запаха, который и мёртвого поднять мог бы.

Пахло зажаренной в печи курочкой. Как давно он её не пробовал.

Мммм… Ещё один запах с куриным смешивался – девичий. Знакомый очень, яблочный'.

Лапы сами его с земли подняли и на тропинку вынесли. Ну так и есть – Мирослава шагала по лесу. Ей бы завизжать, как любой нормальной девице, да в бега удариться от зверя страшного, а она просто… бросила ему птичку и дальше стояла, ресницами хлопала.

«Боги милосердные, как же это вкусно», – думал Лютобор, вгрызаясь в куриную мякоть.

Сырая зайчатина за два года скитаний уже обрыдла. После неё вечно мех в зубах застревал. Так и ходил потом по полночи, шерсть сплёвывал.

Эх, хороша была курочка, да мала, вот бы ещё одну такую же. Съел, облизнулся и стоял – ждал, может, ещё чего у неё с собой имеется.

Яблоком угостить хотела, да спасибо, отказался. В прошлый раз уже так накушался – до сих пор шишка на башке красуется. Убрался с глаз её по-добру по-здорову да потихоньку по кустам сзади пошёл. Сам не знал зачем. Тянуло.

Терпеливо ждал Лютобор, пока она с пьянчужкой у речки побеседует да назад воротится. За деревьями, кустами неслышно пробирался, а Мирослава за каким-то рожном в лес с натоптанной тропинки свернула да в самую чащу попёрлась.

И впервые за последнее время интерес у него проснулся к чему-то кроме проклятья своего да жизни вражьей.

«Что же эта егоза ещё задумала?»

А девица вдруг как заорёт, что он сам чуть под куст не уселся. Чутьё Лютобора никакой опасности не чуяло. Только лиса у норы своей затявкала. Мирослава же в берёзу мёртвой хваткой вцепилась и не замолкает никак.

Эх, такая боевая, а шавки мелкой испугалась!

Усмехнулся Лютобор и на выручку отправился. Угораздило же девку возле лисьего дома очутиться, где рыжая плутовка щенков малых кормила. Рявкнул волк на лесную мамку – для порядку да девицу оттуда за сарафан вывел. Так бы и голосила дальше. А та, вместо того чтобы бежать без оглядки, по голове его погладила, собачкой обозвала и домой к себе пригласила.

Вот так удача!

Не могли оборотни без спросу в чужие жилища входить, а тут сама позвала.

Прямо в логово врага.

Ко всему был готов Лютобор: к тому, что его палками погонят иль камнями, только не к ещё одному воплю. На сей раз противный бабий голос сокрушался об утрате жареной курочки. И, кажется, он знал, куда птичка подевалась.

Странно одно, что мать дочери еды пожалела. Впрочем, чего ждать, если глава семейства – тать поганый и злыдень.

– Лютик, схоронись пока хорошенько в лопухах!

Мирослава заглянула за сарай.

– Там тётка лютует, дрын ей в бок! Небось ещё и дядьке наябедничает. Я разберусь.

От девицы по-прежнему пахло яблоками и чем-то сладким, манящим, что так и хотелось подле неё лежать и принюхиваться. Хоть и хмурилась она, да страха от неё он совсем не чуял. Погладила его между ушей, и будто о чём-то своём думая, исчезла.

– Что случилось, тётушка?

Донёсся до него медовый голос.

Лютобор, хоть и не понял, кто тут кому ябедничает и при чём тут тётки с дядьками, послушно пополз в заросли. Лопухи пахли пылью и жарой, а из свинарника несло таким смрадом, что волчий нос свербел изнутри и хотелось чихнуть.

Он лежал, прижав уши, и слушал, как девица его заливается соловьём, мастерски отводя от себя подозрения в краже птицы.

«Ишь, проныра, – невольно восхитился он. – как ловко брешет».

Тут ветер дунул и другой запах принёс, а потом его увидел.

Мужчина вошёл в ворота и по-хозяйски медленно, щурясь на солнце, прошёл к крыльцу.

Гордеев прихвостень – Всеволод.

Его дух он бы ни с кем другим не перепутал. У Лютобора шерсть на загривке встала дыбом, а из горла едва не вырвался глухой, утробный рык. Челюсти свело судорогой – так сильно захотелось прыгнуть и перегрызть ему глотку прямо сейчас, на глазах у всех.

Одно удерживало – охотники. Если волк сейчас обнаружит себя, Гордей спустит всех псов и загонщиков округи. В этот раз удача может и отвернуться.

Зверь сжался в комок, готовясь к прыжку, если враг подойдёт. Но тут до его ушей долетел голос Мирославы. Она что-то спросила, обращаясь к мужчине.

– Дядюшка Нечай… – донеслось до него отчетливо.

Лютобор замер.

Дядюшка Нечай? А Всеволод где?

Глава 7

Мирослава смотрела на тётку ясными, как весеннее небо, глазами, стараясь придать лицу правдоподобную кротость.

– Какая кура, тётушка?

Она вздёрнула брови, искренне удивляясь.

– Не видала! Я ж в курятнике чистила, а потом в лес гулять пошла. Вы же сами мне велели вам до вечера не попадаться. А ведь день ещё.

Акулина нахмурилась. Под её крохотными глазками уже налились сочные багровые синяки. Переносица припухла, отчего лицо, и так покрытое красными укусами, выглядело не столь грозно, сколь нелепо. Несло от неё какой-то навозной мазью, которая, судя по всему, совершенно не помогала.

– А куда ж она из печи подевалась? Может, улетела, а?

Не сбавляя оборотов и яростно почёсываясь, выплюнула тётка.

– Так, может, вы запамятовали да вовсе не её пекли?

Вкрадчиво предположила Мира.

– Или хозяин проказничает. Вы ж ему, тётушка, давеча молока зажали, да и последний пирожок с яблоками сами съели. Вот он и осерчал.

Девица мысленно попросила прощения у домового за напраслину, на него возведённую, но, кажись, Акулина поверила и подозрения бросила.

Бросив сердитый взгляд на мужнину племянницу, оглядела двор, буркнула под нос: «Дармоеды», – и направилась в дом, заявив, что дядя вот-вот придёт трапезничать.

Помяни чёрта – и он тут как тут.

Дядька появился в воротах с важным видом, брюхо вперёд выпятив, будто сам князь. И хоть выглядел он не краше супружницы: вся харя и шея в пунцовых расчёсах, – старался уровнять сие напускной суровостью.

– Здравствуйте, дядюшка Нечай!

Мира для порядка поклонилась и тут же руками всплеснула. Вот уж кому родительское почтение выказывать совсем не хотелось.

– Эк вам, родненький, рожу-то вывернуло! Вы б заканчивали по соседям медовуху прокисшую пробовать.

Дядька из красного сделался сизым, словно перезрелая слива, и норовил вот-вот лопнуть. Но девица остановиться уже не могла и дальше молола. Чего он ей теперь сделает?

– Дед Мефодий вон тоже краснеет, как бражки своей налижется. А потом и вовсе помереть грозится. Вы хоть к праотцам не торопитесь?

– Разговорилась больно!

Скрипнул зубами Нечай так громко, что Мирославу передёрнуло.

Обогнул её да прошёл в терем, шаг печатая так, что ступенька на крыльце гнилая под ним треснула.

«Эх, довели хозяйство до убожества», – про себя вздохнула Мира и за ним последовала.

За одним столом сидели супружники, друг на друга как два рака варёных похожие. Увидал Нечай разукрашенную жену, мрачно перевёл взгляд на племянницу.

– Твоя работа?

– Помилуйте!

Привычно отбрехалась та и платок на плечах поправила, всем видом своим показывая, что на такое кощунство не способна.

– Чует моё сердце, что всё это твоих рук дело. Ничего…

Дядька ударил кулаком по столу так, что ложки деревянные подпрыгнули.

– Скоро замуж тебя выдадим, и заживём наконец припеваючи.

Отломил ножку от курицы.

– Не порол тебя Севка, на горох не ставил, вот и выросла без почтения к старшим.

– Да как можно-то? Обижаете вы меня, дяденька!

Натурально пригорюнилась Мира, даже слезу выдавить постаралась, но не вышло.

– Вы ж мне на целом свете самый близкий человек остались. Неужто я вам вред могу принести?

На миг даже самой захотелось поверить собственным словам.

Печальное лицо девицы совсем не вязалось с огнём, что внутри бушевал, требовал выхода. След узорчатый руку холодом жёг, так и просился показаться родственнику.

«Это мы ещё посмотрим, как вы заживёте, когда тайна моя раскроется».

Опустила глаза в плошку с кашей Мира, пряча злорадную улыбку.

После трапезы Акулина завалилась почивать, а Нечай снова ушёл делишки свои тёмные проворачивать. Девица собрала остатки еды и на двор шмыгнула, за сарай.

Лютик уже ждал в зарослях лопухов, тревожно ушами дёргая. Угощению он обрадовался и всё смёл, как и не было. Мира села рядом, обняв колени, и время от времени трепала пса по холке.

Сама не заметила, как новому другу всё что на душе вывалила.

– Нет житья от них совсем, Лютик… Дом родительский весь разграбили, по миру наследство моё пустили, а меня саму дармоедкой кликают.

Положила девица подбородок на колени и продолжила.

– Замуж вон надумали выдать за Гордея, лиса старого. Тот-то добреньким притворяется, да всю округу уже обобрал да в долги вогнал.

Пёс слушал внимательно, с лапы на лапу переминался, словно понимал и речь её человеческую, и беды горькие.

– Только знаешь что?

Она улыбнулась Лютику.

– Хвост ему от налима стухшего!

Задрала рукав и на вязь серебристую залюбовалась.

«Замуж вышла я в обход родственного благословения, да одна беда – за кого, не ведаю…»

Лютик вдруг к ней поближе пристроился, брачный узор обнюхал, а потом лизнул и рыкнул радостно.

– Что, думаешь, не всё так плохо?

Пёс вокруг себя крутанулся и хвостом вильнул. На задницу уселся и на неё уставился.

Так ей вдруг спокойно и легко рядом с ним сделалось, что поверила – теперь любую беду одолеет.

– Эх, хороший ты зверь, Лютик! Оставайся у меня, – прошептала она, вытаскивая из жёсткой шерсти репейник. – Будешь двор охранять от лихих людей. Хотя из лихих у нас разве только Гордей. Он страшнее любого разбойника.

Так они и просидели до тех пор, пока солнце к горизонту не склонилось. Пёс вдруг забеспокоился, а из дома Акулина позвала её стряпать к вечере.

– Ты устраивайся поудобнее, – сказала Мира Лютику, вставая.

Смахнула с сарафана травинки.

– Ночью можешь в сарайке поспать.

Наклонилась и в мокрый нос нового друга чмокнула.

После вечерней трапезы собрала она снова еду и на двор вынесла. Только не нашла его там, где оставила, и решила, что он пошёл лапы размять.

В горнице было душно. Мира лежала на перине, глядя в потолок. Странный день, хотя и ночь предыдущую обычной не назовёшь. Зато теперь у неё защитник есть, у него вон какие зубы огромные.

Почудилось ей, что во дворе кто-то бродит. Осторожные шаги, но уверенные… Вылезла она в окно – темень, хоть глаз выколи, и тишина.

«Показалось, – успокоила себя, задёргивая занавеску. – Лютик там, чужого не пропустит».

Никак душевные волнения на здоровом сне девицы не сказались – быстро заснула.

Снилось ей ночное капище и фигуры тёмные в длинных одеждах. Вместо свечки у алтаря костёр пылал, волхв высокий в небеса свои слова бубнил, а она тянула руку жениху в плаще. И как только пальцы их соединились, от прикосновения вдруг в разные стороны искры посыпались. Тут погас костёр, и волхв исчез.

– Кто ты? – крикнула Мирослава, так и не разглядев лицо.

Муж спиной повернулся и пошёл прочь, только в этот раз скрыться в тенях не успел. В руках у Миры невесть откуда очутился кривой посох хромого волхва.

– Врёшь! Не уйдёшь! – со злым задором пропела она и со всей мочи приложила беглеца по хребтине.

Муженёк взвыл – как-то странно, по-волчьи, но лика своего не выдал. Луна – поганка бледная – снова за тучу спряталась. От того воя звериного Мира замерла и покрылась ледяными мурашками. Обернулся муж да к ней шагнул. Зелёным огнём полыхнули глаза в темноте.

Зажмурилась она в ожидании удара или гневной ругани, но вместо этого почувствовала прикосновение. Огромная, горячая ладонь осторожно, почти невесомо, погладила её по щеке. Так легко, словно боясь боль причинить.

Мира оторопела. Сердце в груди удар пропустило, а потом пустилось вскачь. От горячего прикосновения по коже будто жар разлился. И в этот момент что-то громко брякнуло.

Подскочила она на кровати, тяжело дыша. В комнате было серо от предрассветных сумерек. Глянула на окно и похолодела: занавеска, которую она точно задёргивала перед сном, была откинута и колыхалась, как от сквозняка. Только ни снаружи, ни внутри дома воздух не шелохнулся.

Глава 8

Лопухи надёжно скрывали Лютобора от жарких солнечных лучей и чужих нечаянных взглядов. Положив морду на лапы, он чувствовал себя последним болваном. Под рёбрами поселилась тягучая тоска, а в голове раз за разом эхом звучало:

«Дядюшка Нечай…»

Оказывается, всё это время Лютобор лелеял ненависть к невинному человеку. По всему выходит, отец Мирославы – Всеволод – и мухи не обидел, а делишки тёмные под предводительством Гордея брат его проворачивал. Лицом как две капли воды похожий. Сердце зверя сжалось.

Не разобравшись толком, из желания насолить недругам, на брачный обряд пошёл. И теперь Мира – жена оборотня. Да не обычного, а про́клятого.

Только сейчас ему стал ясен замысел девицы и почему она конюха-выпивоху на женитьбу подговаривала.

Как содеянное исправить?

После трапезы с родичами она опять к нему пришла, и Лютобор понял, что, несмотря на напускную браваду, девица страдала от одиночества, без любви родительской, без защитников. После их смерти сама не озлобилась и по мере сил помогала кому могла.

Когда Мира сидела рядом, гладила его по уху и изливала душу, Лютобору как никогда хотелось вернуть способность управлять оборотом. И в этот момент быть человеком, чтобы в объятиях своих её спрятать. Хоть от родни жадной, хоть от чёрта лысого. Но мог только хвостом вилять да глаза на неё пучить.

Хоть Мира и была девицей не промах, с несгибаемым стержнем внутри, а против устоев общины всё равно б не сдюжила. Отсюда уйти? А куда? Бабе одной нигде без мужика не выжить. Узор брачный на руке – яркий, живой – клеймом на ней висел. С такой меткой не сбрехаешь, что вдова, у тех вязь бледная, померкшая.

В любом селении увидят – решат, что гулящая или от мужа законного в бега подалась. А за такое и камнями забить могут, не спросив, кто такая.

Мира всё рассказывала, а он вслушивался в её переливчатый голос. И кому ж такая достанется?

«Жена моя…»

Осознание ударило в голову словно хмель.

«И защищать её мне должно».

От мысли этой на душе чуть теплее стало, и злоба, годами накопленная, уже не так точила изнутри.

Чем ближе надвигался закат, тем сильнее ныли кости. Оборот уже подступал к Лютобору. Как только Мира ушла в облезлый терем и солнце лениво скатилось за горизонт, волк, едва сдерживая рык, выгнулся дугой.

Шерсть исчезла, звериные когти втянулись, а морда превратилась в лицо. Долгий миг – и на траве за сараем он уже сидел, тяжело дыша.

Хорошо хоть настоящего пса в этом доме не было, а то вон как соседские надрываются – чуют хищника. Он затаился в тени покосившегося забора и ждал.

Среди резких запахов навоза, пыльной зелени и свежих пирогов пробивался тонкий яблочный аромат Миры. Даже отсюда Лютобор её чувствовал.

Наверное, брачный узор их связь усиливал. Думал он, гадая, увидит ли сегодня Миру ещё.

Через некоторое время она и правда вышла, держа в руках миску с едой.

– Лютик! Лютик, ты где? – позвала громким шёпотом, вглядываясь в сумерки.

Лютобор перестал дышать. Рано ей ещё с ним встречаться, подгадать время получше надобно.

Не найдя своего «пса», девица вернулась в дом, и спустя время голоса и звуки там затихли. В свинарнике перестали возиться поросята, зато послышался богатырский храп единственной работницы.

Лютобор вышел из укрытия. Пироги, оставленные женой, исчезли мгновенно. Как же ему не хватало домашней пищи!

Утолив голод, он неслышно двинулся исследовать двор, в котором собирался жить ближайшие несколько дней, пока не придумает, как помочь Мирославе. Странным было то, что скотина домашняя от его присутствия не беспокоилась.

«И тут, верно, брачная связь с женой помогает», – подумалось ему.

Не чужой теперь тут был Лютобор.

Острым зрением заметил движение в окне девичьей горницы. Мирослава выглядывала во двор, тревожно вглядываясь в темень.

Застыл оборотень, сливаясь с ночными тенями. Бледное в лунном свете лицо чуть нахмурилось и тут же разгладилось. Задёрнула она занавеску и скрылась в доме. Едва слышно скрипнула деревом кровать.

– Не волнуйся, жёнушка, – прошептал он одними губами. – Теперь я твой сон стеречь стану.

Подошёл под её окно и на землю сел размышлять.

В горнице наверху что-то брякнуло, будто Мира во сне задела свечку и она упала. Лютобор вскинул голову и замер, напряжённо вслушиваясь. Но снова всё стихло, только сверчки за сараем трещали в темноте.

С мужем Мирослава должна показаться перед старостой и старейшинами. Только муж её – зверь лесной, ночной призрак. Не помощник он тут молодой жене. В темноте все по избам сидят, а не в гости ходят. Носа на улицу не кажут, чертовщины да нечисти опасаются.

И как ей открыться, не придумал никак.

«Здравствуй, Мира, я твой пёс приблудный, что двор стережёт, и супружник нежданный, тебя на капище одну бросивший»?

Светлых мыслей в голову не приходило, и от этого внутри становилось муторн.

Из открытого окна слышалось мерное дыхание жены. И так его к ней потянуло, что Лютобор и сам не понял, как пальцы вцепились в потемневшие от времени брёвна. Бесшумно он скользнул внутрь.

В горнице пахло сухими травами. Спящая Мира казалась совсем юной и беззаботной. Вся её напускная дерзость, с которой она родню поддевала да орала на него на капище, исчезла.

Русые волосы, не стянутые косой, разметались по плоской подушке. Рука Лютобора замерла на миг, но всё же потянулась к ним. Пропустил прядь сквозь пальцы – гладкие, тяжёлые – и замер, вдыхая её аромат.

Густые ресницы от лунного света отбрасывали длинные тени на нежные щёки. И тут Лютобор не удержался, осторожно провёл рукой по её лицу. Кожа мягкая, бархатистая. Сердце оборотня забилось быстрей.

Вдруг Мира глубоко вздохнула, что-то бормоча, пошевелилась, и он опомнился.

«Вот дурак!»

Хлестнула мысль. Резко отшатнулся и выпрыгнул в окно, бесшумно приземлившись на мягкую траву. Завернул за угол и дыхание затаил.

– Кто тут?

Послышался дрожащий шёпот девицы.

– Я собаку сейчас спущу, и она тебе, кто бы ты ни был, ноги по самую задницу откусит!

«Чуть не попался!»

Лютобор медленно выдохнул, когда шорохи в окне стихли.

Остаток ночи он бродил по двору, с горечью отмечая запущенность большого хозяйства. По всему видно: богатое раньше было, а теперь… Забор покосился, крыша сарая просела, и трава повсюду до колена выросла. Не хватало тут крепких рук мужских.

Как только первый луч солнца забрезжил на горизонте, боль оборота вновь вернула его в волчью шкуру. Усталость навалилась тяжестью мельничного жернова. Лютобор поплёлся под окно жены, думал посидеть немного, запах её вдыхая, да в свои лопухи идти. Только сон его сморил мгновенно.

– Волк! Волк во дворе! – истошный баб

ий вопль резанул по ушам.

Лютобор вскинулся и увидел перед самым своим носом ржавые, но острые вилы.

Глава 9

Мирослава подскочила на перине так, будто ей под бок сунули раскалённый ухват.

Снаружи, прямо под окном горницы, верещала Акулина. Где-то у леса заливался жаворонок, начиная свой обычный день. Визг тётки, острый и надсадный, как несмазанное колесо телеги, врезался в уши.

– Волк! Волк! Откуда ты тут взялся, тать серый⁈ Нечай! Глашка! Сюда!

Мира кубарем скатилась с кровати, запутавшись в длинном подоле рубахи. Сердце колотилось о рёбра, норовя вырваться наружу.

«Лютик!»

В одно мгновение она оказалась у окна и, рванув занавеску, обомлела.

Внизу, прижавшись к потемневшим брёвнам дома, скалился пёс. Шерсть от загривка до хвоста стояла дыбом, а из пасти вырывалось яростное рычание.

На Миру пахнуло влажным деревом и сырой травой.

Перед ним, воинственно выставив старые вилы, стояла Акулина. Под глазами красовались фиолетовые синяки, а изрытое красными укусами лицо делало её похожей на тифозницу

– А ну пошёл! – голосила она, норовя ткнуть острыми зубьями в морду собаки.

От свинарника, таща тяжёлую лопату, на подмогу спешила Глафира, сотрясая землю грузными шагами. А из сеней, на ходу подвязывая портки, вывалился дядька Нечай.

– Берегись, Акулина!

Дядька хватался за первое попавшееся полено.

– Крупный, поскуда!

– Не трогайте! – закричала Мира, высунувшись по пояс из окна. – Не смейте! Это моя собачка! Я её вчера привела.

– Какая собачка, дура⁈ – взвизгнула тётка, не сводя глаз с Лютика. – Глянь, у него же харя в три обхвата и клыки с мой палец!

Она вилами едва не проткнула пса.

– На кой ты его припёрла, смерти нашей захотела?

– Он смирный! – не сдавалась девица.

– А чего ж он на меня кидаться стал?

– Я вам давеча говорила, тётушка: не подкрадывайтесь к спящим, ещё и с вилами!

На старой яблоне у колодца беспечно трещали птицы. Мира поняла: если сейчас не вмешается, Лютика пустят на воротник.

Не раздумывая, она перемахнула через подоконник. Рубаха взметнулась белым облаком. Босые пятки обожгла утренняя роса, и девица, едва не пропахав носом траву, приземлилась чуть не на башку собаке.

– Назад!

Раскинула руки, заслоняя собой нового друга.

– Не дури, девка! Отойди! – зло прошипел Нечай, замахиваясь поленом. – Он от тебя даже косточек не оставит! А к нам сегодня Гордей пожалует. За дохлую невесту он мне долги не простит. Ой! Я хотел сказать – расстроится он очень.

– Я хотел сказать – расстроится он очень.

– Он учёный!

Не желала уступать Мира, чувствуя позади тяжёлое дыхание животного.

– Лютик, хороший мой… Дай лапу!

Она обернулась, заглянула в умные глаза и под дружный «ох» родственников бесстрашно почесала его за ухом.На серой морде промелькнуло почти человеческое изумление. А может, Мире только показалось.

Пёс замер, но потом поднял огромную, тяжёлую лапу и медленно положил её в маленькую ладонь хозяйки. От серой шерсти тянуло лесом, влажной землёй и прелой листвой.

Глафира опустила лопату, тётка воткнула вилы в землю, а Нечай вытер вспотевшую лысину краем рубахи.

– Гляди-ка… И правда учёный.

Он сплюнул в траву.

– Смесок волчий, поди. Ну, гляди, Мирка, если он мне хоть одну курицу придушит…

– Я эту зверюгу кормить не стану! Ещё руку оттяпает. Пускай на вольных хлебах питается.

Тётка, ворча и почёсывая распухший нос, поплелась в дом. Глафира молча вернулась к свиньям, лишь на миг задержав взгляд, в котором промелькнуло уважение, на Мирославе.

Девица выдохнула, стараясь унять дрожь в ногах.

– Ну что, Лютик! Больше не нужно прятаться…

Пёс ткнулся мокрым носом ей в руку, коротко фыркнул и, развернувшись, ушёл за сарай.

Спустя некоторое время полностью одетая Мира с наспех заплетённой косой спустилась на кухню. Из печи тянуло ржаным хлебом и дымом, а в раскрытое окно лениво лезло тёплое утро. Дядька оглядел её тяжёлым взглядом, отхлёбывая квас из кружки.

– Значит так!

С грохотом брякнул питьё на стол.

– Сегодня днём Гордей пожалует на смотрины. Тебе, Мирослава, должно состряпать такой обед, чтоб у него слюнки по бороде текли.

Отломив приличный кусок ржаного хлеба, продолжил:

– Надобно предъявить дорогому гостю хозяйственность да домовитость будущей жены.

В груди Миры поднялась горячая бурлящая волна.

«Не боитесь, дяденька, я вам такую домовитость покажу – век не забудете. И непременно со слюнками!» – злорадно подумала она, старательно опуская глаза в пол.

Глава 10

– Я как раз в лес за земляницей собиралась. Для пирога.

Голос Миры не дрогнул, выражая полное послушание и почтение.

Нечай, почесав рожу, с подозрением глянул на племянницу, но, прикинув что-то у себя в голове, кивнул.

Акулина в углу сокрушалась над вчерашней пропавшей курицей.

– Вот бы и угощение было…

Тётка нехотя налила молока в миску, достала откуда-то старый заплесневелый сухарик и всё это поставила на пол у печи.

– Придётся к Ваське идти за рыбкой. Дорого берёт, крохобор, а делать нечего. Негоже такого гостя одной ботвой кормить.

Дядька покивал, неспеша поел и, грозно окинув кухню взглядом, ушёл.

Под бдительным присмотром Акулины Мира месила тесто в огромной дубовой квашне. Тётка напоследок пальцем ей пригрозила да к соседу подалась.

Едва за дверью стихли её причитания, Мира тесто бросила.

«И так сойдёт!»

Схватила лукошко и на двор. Лютика позвала и огородами убежала.

В лесу душно пахло еловой смолой и сладко – цветами. Мирослава неспеша шла, глядя под ноги, время от времени наклоняясь то за ягодой, то за травами. Лютик брёл рядом, то и дело засовывая нос в находки девицы.

– Апчхи!

Что, не нравится? – усмехнулась Мира. – Это растение потроха чистит. В ботвинью добавлю – для пущей усвояемости.

В корзинку отправлялась не только ароматная земляница, но и сочная, обманчиво красивая волчья ягода.

– Угостим женишка, – приговаривала она, укладывая «подарки» на дно. – Помереть не помрёт, зато животом помается. Ты уж прости, Лютик, нам с тобой сегодня поголодать придётся.

Лютик в ответ лишь вздохнул, слабо вильнул хвостом и уткнулся носом ей в ногу – поддерживал.

* * *

Вернувшись, Мира нашла одного сиротливого окуня на столе, от которого уже воняло. Тёткино скупердяйство было посильней страха перед грозным Гордеем. Взяла у Васьки то, что он, вероятно, котам выбросить не успел.

– Вот спасибо, тётушка! – усмехнулась девица. – Так, пожалуй, ещё лучше выйдет.

Самой Акулины видно не было – и это к лучшему.

«Поди, опять языком зацепилась у колодца».

Тесто хорошо поднялось. Без надзора хозяюшек из квашни вылезло и уже по неметёному полу расползлось.

Мира беглеца подхватила и вместе с налипшим на него сором решительно запихала обратно. Рыбу же, зажав нос, вынесла на завалинку, прямо на самый солнцепёк.