Текст книги "Чужая невеста для волка (СИ)"

Автор книги: Ольга Рома́

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

Мирослава на всё пойдёт, лишь бы не достаться пожилому соседу, которому её дядя за долги пообещал. Хоть бы и для виду обвенчаться на забытом богами капище с дряхлым конюхом-выпивохой.

Да только не за того обвенчалась.

В ночной темени под плащом жениха оказался другой – сильный, чужой да недобро усмехающийся. Обряд справил – и исчез, оставив Мире лишь вопросы да мужа, которого она в глаза не знает.

А следом ещё и волк объявился: ходит по пятам, глядит разумно… да куски повкуснее выпрашивает.

И как теперь быть?

Где сыскать мужа нечаянного – и стоит ли искать?

Как сохранить свободу, если уже замужем?

И не выйдет ли так, что из всех ловушек, расставленных другими, Мирослава ловчее всего угодила в свою?

В тексте есть:

– славянское фэнтези

– вынужденный брак

– тайный муж

– проклятый оборотень

– неунывающая героиня

– юмор

Ограничение: 18+

Чужая невеста для волка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Чужая невеста для волка

Ольга Рома́

Глава 1

Мирослава в темноте продиралась сквозь густой малинник, оставляя на нём клочки красного сарафана и белой рубахи. Колючие кусты больно дёргали за длинную русую косу, тыкали ароматными ягодами в рот, намертво запутывали подол в плетистых ветвях. Треск разошедшегося шва в ночной тишине прозвучал как гром, и девица на миг застыла.

«Вроде тихо вокруг».

Только вот тишина была какая-то глухая, будто лес дыхание затаил.

Вылезла из малинника и припустила сквозь чащу, набирая скорость. Уж больно замуж выскочить не терпелось.

Всё вокруг словно сговорилось против этого брака. Небо затянуло клочковатыми тучами, из которых лишь изредка выглядывала луна в крохотные просветы, и в тенях деревьев и кустов мерещились Мирославе неведомые преследователи.

Всякий раз казалось – стоит обернуться, и кто-то окажется совсем рядом. В надсадном скрипе старых елей чудился сухой дядькин голос.

Где-то невдалеке засмеялась лисица, отчего по коже Миры холодный озноб прошёл, и волосы на затылке торчком встали.

Слово бранное с нежных девичьих губ сорвалось, поминая по матушке рыжую дурну, что вмиг чуть её седой не сделала.

– Хороша была б невеста… – нервно хихикнула она в кулак, – Под стать жениху!

И пошла дальше по неприметной тропинке, больше на ощупь, руки вперёд выставив, словно упырь после спячки.

Сквозь пыльный запах сухой листвы и смолы сосновой доносился смрад воды стоялой с ближайшего болота. Шла Мирослава, постоянно оглядываясь по сторонам, да только не видно было ни черта – темень хоть глаз выколи.

«Только б дядька компот свой с сонной травой до донышка выпил да до самого утра прохрапел», – думала она, спотыкаясь о корявые корни.

Сердце ёкало болезненно, заставляя Миру каждый раз замирать, вслушиваясь в лесные звуки.

Перед глазами то и дело вставало хмурое дядькино лицо. Мира уже почти привыкла, что в чертах его, как капля воды похожих на любимого батюшку, сквозит холод и недовольство постоянное. Обидно было от отношения такого, ведь не было её вины в том, что погибли родители, и она единственной наследницей осталась.

С того момента кончилась беззаботная жизнь девицы, стали её ближние родственники учить, как при муже удобной да покладистой женой быть. А как Мире от этого уж совсем тошно делалось, подсыпала она дядьке с тёткой хорошую порцию перемолотых кореньев, что свинарка поросям от запора давала. Только так и могла вздохнуть свободно, пока они промеж собой за нужник дрались.

– Чешую вам от щучки, а не невесту для богатея, – прошипела Мирослава, вываливаясь на поляну к старому капищу.

Алтарь перед самым высоким деревянным идолом давно раскололся пополам и оброс мхом, напоминая разинутую пасть земли, через которую, казалось в мир просачивалась ночь. Рядом замерли две тёмные фигуры. В руке у одной неровно дрожал огонёк сальной свечки. Сердце Мирославы радостно кувыркнулось.

«Успела! И старый Мефодий не подвёл, дотащился».

Она вылетела на поляну, тяжело дыша, сжимая рукой колющий от бега бок.

– Пришёл, слава светлым богам, – выдохнула она, всматриваясь в силуэт под тяжёлым плащом, полы которого на пядь стелились по земле.

«И где только таким разжился?»

Жених молчал, низко опустив капюшон.

Второй мужчина шагнул вперёд, и Мира замерла. Это был не тот хромой волхв, с которым она договаривалась за три серебряных монеты. Этот был выше, шире в плечах. Его голос, когда он заговорил, пробирал до самых поджилок – низкий, рокочущий, будто камни в реке ворочаются.

– Не бойся, девица. Брат мой занемог опосля вчерашней трапезы. Но я осведомлён о деле твоём. Соединю вас перед богами, как и было уговорено.

Мира на мгновение замялась. Что-то в этом «брате» её настораживало, тревожно изнутри царапало. Но время поджимало, и другого волхва на примете не имелось.

– Ладно.

Она кивнула и встала по правую руку от молчаливого жениха.

Мельком глянула на него. Странно… Раньше конюх Мефодий едва ей до плеча доставал, а теперь в один уровень с ней стоял.

«В темноте, видать, старик покрупнее кажется», – мелькнула обманная мысль.

Представив, как она ткнёт в нос дяде брачный рисунок на запястье, Мира невольно расплылась в улыбке.

«Я теперь мужняя жена! Так что добро пожаловать – на выход из моего дома, дяденька разлюбезный!»

Волхв запалил на свечке пучок сухой травы и вскинул руки к небу.

– Боги древние, взываю к вам! – пророкотал он. – Узрите, что вяжется не в тереме светлом, а под сенью лесной! Вы!

Волхв ткнул душно воняющим пучком травы в Миру и её жениха.

– Ночь смотрит, лес слушает. Не я вас связываю – судьба нить вьёт. Твою, Мирослава, дочь Всеволода, вплетает в… кхе-кхера, – надрывно закашлялся и тут же продолжил, – сына Горибора. С этого мгновения одна на двоих. Крепкая да толстая, никому не разорвать.

«В чью вплетает?»

Взволновалась Мира, вроде это «кхе-кхер» совсем на имя Мефодий не походило.

«Да ладно… может, его при рождении другим именем нарекли? Главное – обряд почти завершён!»

Она сама подставила запястье, когда волхв достал костяной нож.

Жених тоже протянул руку. Крупную, с длинными пальцами, совсем не похожую на узловатую длань старого конюха. Мира зажмурилась, но тут же глаза обратно распахнула. Острый холодок коснулся кожи, капля крови упала на алтарный мох и без следа исчезла.

– Кровью скрепляю, духом связую! – выкрикнул волхв. – Отныне и до конца – муж и жена!

Воздух вокруг вдруг зазвенел, что бубенцы на тройках, ветер промеж деревьев пронёсся, и стихло всё разом.

По запястью Миры разлилось нестерпимое тепло. Она взгляд опустила и увидела, как на коже, прямо поверх тут же затянувшейся ранки, проступают серебристые витиеватые линии, складываясь в магический узор.

Получилось!

– Ну всё, дед Мефодий, отмучались! – радостно воскликнула девица, с души которой только что валун огромный свалился.

От избытка чувств она размахнулась и звонко хлопнула «Мефодия» по спине. Ладонь встретила не костлявые лопатки старика, а литую, жёсткую, как скала, стену мышц. Пальцы невольно соскользнули по дорогой коже плаща, ощущая под ней мощь, от которой по телу пробежала странная, трепетная дрожь.

– Дед… Мефодий? – уже совсем неуверенно переспросила она, замирая.

Уже муж, внезапно ставший на добрых полторы головы выше Мирославы, медленно повернулся к ней. Луна на мгновение вынырнула из-за туч, осветив мощный подбородок и жёсткие губы под тенью капюшона.

Из-под плаща донёсся совсем не старческий, а глубокий, густой, зловещий смешок.

Глава 2

Избушка деда Мефодия, покосившаяся, словно хмельной мужик после ярмарки, притулилась на самом краю у опушки. Крыша её давно пошла зелёным мхом, а ставни висели на одной петле, лениво поскрипывая на ветру.

Зато было тут настоящее раздолье. Перед лесом сочный луг жирной землёй да дивным цветочным запахом с ног сбивал, прячась по краю под тенью деревьев, пение птиц душу успокаивало.

Сам старик сидел на сухом поваленном дереве под вековыми соснами к остальному миру спиной.

– Здравствуй, деда! – загодя крикнула Мира, чтобы старый конюх с насеста своего от неожиданности не сверзился.

– И тебе не хворать, доча!

Обернулся дед, обнажая в доброй улыбке парочку оставшихся зубов.

– Я тебе тут гостинцев принесла.

Она обошла поваленное дерево и присела рядом. От старика несло вчерашней бражкой да сухими лесными травами. Развернула тряпицу с ржаной лепёшкой да парочкой краснобоких яблок и протянула ему. Тот довольно крякнул, принял угощение и положил промеж них. Мол, и сама бери, трапеза вдвоём всегда вкуснее кажется.

Мирослава одно яблоко в руку взяла да давай его по подолу перекатывать, невидящий взгляд в чащу лесную направила. Все горести свои человеку, что её на лошадёнке с детства скакать учил, стала вываливать.

Обычай у них такой сложился. Мира жаловалась, старик слушал да утешал любимицу как мог.

Все про одно сказывала девица: про то, как без батюшки с матушкой тяжко, про дядьку холодного с глазами жадными, что уже её имущество своим считает, про то, что ей велено глаза в пол держать да не перечить, коль гулять свободно по селению желает – про многое.

– А вчера за вечерей объявил, что сосватал он меня за Гордея пузатого. – всхлипнула Мира.

Зубы сжались так, что скрипнули.

Гордеем звался сосед их, который девице возрастом в деды годился. Земли у него было множество, скотины и работников. Одним деньжат в долг давал, другим дом помогал срубить, третьим ещё что-нибудь, но всё не по доброте душевной, а за интерес немалый. Вся округа ему была должна да хоть чем-нибудь обязана.

Дядька не был исключением. Он свой терем уж давно на петушиных боях проиграл и ещё должен остался. Так теперь за долги Мирославу в жёны этому крохобору пообещал.

– Только не бывать тому! Лучше за пса дворового, чем за него.

Глаза её серые сверкнули решительно, а крылья носа раздулись, затрепетав.

– Эх, девонька! – вздохнул старик, отправляя в рот кусочек яблока. – Кабы мог я тебе помочь… Ни лошадки у меня теперь, ни силушки, да и спрятать тебя тут негде…

Мира косу толстую на спину откинула, руки от бессилия в кулаки сжала, насупилась. И вдруг мысль шальная ей в голову влезла. Посмотрела она на деда, что красный от любви к бражке нос драным рукавом утирал, и выдала:

– Дед Мефодий, а давай ты на мне вперёд Гордея женишься!

Старик до того старательно беззубым ртом обсасывая кусок крепкого яблока, от предложения такого поперхнулся и закашлялся. Слёзы на глаза его блеклые навернулись.

Мира, пока его кулаками промеж лопаток охаживала, думала:

«Всё, теперь у неё и такого жениха не будет, потому как весь дух она из деда вышибет».

Кусок наконец изо рта стариковского выскочил да стрелою в ближние кусты полетел. Там в сей же миг что-то зашебуршало.

– Лисы! – ахнула девица, что рыжих плутовок с детства побаивалась, и со всех сил красным яблочком в то место запустила.

– Да ты чё, доча! – просипел Мефодий, как прокашлялся. – Какой из меня жених? Не сегодня-завтра я копыта отброшу, к праотцам отправлюсь. А ты…

– Так это же и лучше! – выпалила Мира и тут же спохватилась, краснея до корней волос.

Старик чуть с бревна не слетел.

– Ой, не то сказать хотела… Живи ты ещё хоть сто лет! Я к тому, что, если ты помрёшь раньше времени, так меня и вдовство устраивает. Вдовам позволено и самим управляться, без мужика.

Мира руками замахала, выгоды женитьбы на себе, восьмиюродной внучке самого князя, расхваливая. В глазах её надежда на избавление от жениха постылого засияла. Потому на красноречие не скупилась, деда уговаривая.

– А ещё отчий дом этому моту не достанется. Всё одно он и его проиграет.

Уставилась на одуревшего от такого натиска Мефодия в ожидании ответа и добавила самый весомый довод:

– Деда, я те бражки целый бутыль подарю!

– Эх, доча! И умеешь же ты уговорить.

Залихватски махнул рукой старик.

Мира в тот же день до волхва старого сбегала. Тот девчонку тоже с малых ногтей знал да на Гордея зуб имел, а чтоб совесть его совсем чиста была, согласился соединить «молодых» за три серебряных в полнолуние.

Целых два дня до обряда Мирослава послушно крестиком у окна вышивала, на тёткины придирки не огрызалась, голосом ласковым со всем соглашаясь. Дядька вроде и почуял подвох, да не до того ему было – чесался шибко, племянница им на палати пару дюжин отборных клопов подложила.

* * *

«Выходит, напрасно прошли все мои старания», – обречённой птахой пролетела мысль у застывшей Мирославы.

Брачный узор на запястье был, но свободы нет по-прежнему.

Веяло от незнакомца хищником, лесом ночным да угрозой. И такая злость вдруг девицу взяла, что, не глядя на коленки ослабевшие, рявкнула она со всей силы:

– Кто ты⁈

Шаг назад сделала, чтоб не чувствовать жара его тела могучего.

– Где мой конюх?

Он ответил не сразу – будто прислушивался к её голосу, как к чему-то знакомому. Затем не спеша откинул тяжёлый капюшон.

Свет догорающей свечи выхватил суровое, рубленое лицо. Чёрная, жёсткая щетина, глаза – пронзительные, дикие, до оцепенения пугающие. Красота его была не человеческой, а какой-то звериной, хищной.

Он усмехнулся, и от этого недоброго оскала у Миры кровь в жилах похолодела.

– Муж я твой теперь… Мирослава, – ответил он низким, вибрирующим голосом. – А Мефодий бражки налакался да под кустом дрыхнет. Чего ему сделается?

Небрежно так взглядом девицу ощупал, задержавшись на драном сарафане, и добавил:

– Нельзя ж было такую красоту в день обряда без жениха оставить.

Она вспыхнула невольно, за подол рукой хватаясь.

– Что тебе нужно?

Голос против воли визгливым сделался, хоть Мира его дрожь унять старалась.

– А что мне нужно от тебя… узнаешь, когда срок придёт.

Сверкнул глазами новый муж, и девице показалось, что они и вправду в темноте зелёным засветились.

Мира резко обернулась к волхву за поддержкой, но поляна была пуста. Лишь свеча на алтаре печально оплывала, светлые разводы на тёмном мху оставляя. Человек, проводивший обряд, неслышно растворился, словно его и не было вовсе.

– Имя назови! – крикнула она, обратно к мужу поворачиваясь. – Говори, кто таков! Или… или пожалеешь!

Она готова была вцепиться ему в горло, но её пальцы встретили пустоту. Там, где секунду назад стоял высокий мужчина, теперь никого не было. Лишь куст можжевельника на краю капища качнулся, как от резкого порыва ветра.

Мира осталась совсем одна. Крохотное пламя свечи мигнуло и погасло. Темнота – густая, липкая – сомкнулась вокруг, пробираясь под одежду колючим холодом.

И почуяла она тогда, что даже не в коровью лепёшку вляпалась – в выгребную яму сверзилась да увязла там по самую маковку.

Глава 3

Лес всю жизнь принимал Лютобора за родного, но в последние несколько годков это его не радовало. Одно дело – волком бегать, когда сам того пожелаешь, и совсем другое – по принуждению.

Он давно не обращал внимания на сухие сосновые иглы, что впивались в лапы, да на мускулы, гудящие без передыху под волчьей шкурой.

Лес знал его шаг, да не знал его неволи.

Лютобор нёсся сквозь чащу, низко пригнув голову к земле, и в каждом вдохе чувствовал не только лесные запахи, но и ненавистную людскую вонь.

Он вернулся в родные края уже третий день и снова обследовал окрестности вокруг терема поскудного Гордея. Злоба в мощной груди ворочалась ядовитой змеёй, а бессилие воем из пасти вырывалось.

Там, за крепкими стенами, в тепле и сытости, находился тот, кто превратил его жизнь в бесконечные скитания и лишил дома.

«Ничего, – рычал внутри тела животного разум человеческий, – придёт мой час, и я с тобой поквитаюсь».

Падкий на чужое богатей давно мечтал прибрать к рукам его земли. Дед был жив – не уступал, а как только к праотцам отправился, стал Гордей уже ему, Лютобору, докучать: продай да продай.

Любил при этом щуриться, будто ласково просит, а сам глазами так и шарил везде цену прикидывая. Гроши предлагал за место, где князь повелел тракт торговый провести. У кого земля, тот и подати для самодержца собирать станет, да свою долю в карман складывать.

Молод был тогда Лютобор, горяч и не ведал, что у жадности нет пределов. Много раз Гордею в продаже отказывал, а в последний, чтоб понятней было, ещё и рыло начистил.

Пригрозил тогда старый чёрт, свёрнутый набок нос щупая, что аукнется это доброму молодцу, да угрозу свою выполнил.

Через прихвостня своего ведьме серебром заплатил, чтоб проклятье навела на строптивца. Зверем диким должен был обратиться Лютобор до скончания дней своих.

Одного не учли злодеи: часть звериная в нём от рождения жила наравне с человеческой. По-другому ворожба чёрная обернулась: не мог больше Лютобор ипостасями своими распоряжаться.

Днём против желания в серого волка обращался, ночью человеком неприкаянным бродил. И ни разу не случилось так, чтоб перемена прошла без боли – кости всякий раз выворачивало.

Кинулся он к ведьме той, чтобы уговорами иль силой жизнь свою назад вернуть, да поздно было. Мёртвой нашёл старуху, в груди с ножиком. Тёплая ещё была – словно только что дух ее покинул.

Некому теперь чары злые снимать. Как сейчас он помнил горький запах трав, медный – крови, и смрад безысходности. Холод ледяной, что пронзил грудь, да приросшие к полу лапы. Завыл тогда Лютобор среди бела дня яростно, да не возвращает волчий вой мертвецам дыхания.

Подсуетился Гордей, все концы обрубил, а волков в округе перебить приказал. Лютоборово проклятье в кожаном мешочке на толстую шею повесил, руки потирая в предвкушении наживы.

Много дней зверь от людей прятался, осторожно к недругу своему подбираясь. Ночью добрым молодцом под частоколом супостата караулил. Только был тот всегда со свитой охотников, и пришлось волку отступить на время да податься в дальние земли на поиски того, кто сможет ему помочь.

Два года пробегал по свету животиной безмолвной днём, человеком – ночами длинными, да так и не нашёл способного ведьмины чары снять. Бабка лишь одна подсказала: нельзя того, у кого проклятье хранится, убить – тогда от него уж никак избавиться нельзя будет.

Добровольно должен лиходей окаянный зачарованную вещицу в другие руки передать.

Внезапно зверь навострил уши. Справа, от края леса, донеслись голоса.

Лютобор, двигаясь бесшумно, точно дух бесплотный, подобрался ближе к просвету между деревьями. В нескольких шагах, у покосившейся халупы, он увидел девицу. Всё при ней было: стройный стан, коса ниже пояса, кожа белая. Да только взгляд серых глаз– не смирный: упрямый, с вызовом.

В ней признал дочь одного из врагов своих – Гордеева прихвостня. Это его он видал убегающим от ведьминого дома, а потом его же – чинно гуляющим на речке с семейством. Девчонка тогда ещё мала была, но запомнил он её хорошенько, так же как имя подлого батюшки – Всеволод.

С ней старик сидел дремучий, с красным носом, глаза в землю воткнул да вздыхал тяжко.

Пригожей девица выросла, ладной. Волк вглядывался в смурное лицо, отмечая дерзкие веснушки, вздёрнутый носик да губы скорбно изогнутые.

'Интересно, от чего такая краса печалится?

Мысль непрошеная вспыхнула.

Залюбовался Лютобор, ближе подобрался, в кустах затаился и запах ноздрями втянул. Пахла девица яблоками свежими и хлебом. Теплом пахла – не лесным, домашним.

«Как же звать её?..»

Вспомнить силился.

«Мирослава!»

«…за Гордея пузатого».

Услышал он звонкий, как весенний ручей, голос.

Опомнился волк, заклокотало под рёбрами. Вражья дочь она, а он сидит – любуется! И оттого злее становилось – на неё ли, на себя ли. Не разобрать.

Да к тому же слышал он: лихоимец в жёны взять её договорился.

Пелена красная хищные зелёные глаза заволокла. Ему бы выскочить да задрать её клыками острыми. Пусть родитель с женихом помаются. Да дальнейший разговор услышал и задумался.

По всему выходит, что сама она за богатого идти не согласная. Вон за пса любого собирается.

Волк огромной пастью оскалился, с лапы на лапу переступил и дальше вслушался.

«…ты на мне вперёд Гордея женишься!»

Ай да девка, ай проныра!

Восхитился Лютобор, сам не заметив, как усмехнулся.

Собеседник Мирославин, видать, тоже впечатлился – аж закашлялся.

Волк нос из кустов высунул, чтоб получше видеть, и тут же получил по нему слюнявым яблочным огрызком. Отступил невольно и брезгливо сморщился.

«Лиса!» – заверещала вдруг девица.

«Где?»

Встрепенулся Лютобор, завертев по сторонам башкой.

Промелькнуло меж кустов что-то круглое и крепко приложило его по лбу, так что искры из глаз посыпались. Не промахнулась – с испугу, а точно в цель, по «лисе» попала.

Волк тихо вякнул, ощерился, но затих тут же. Морду в землю опустил. По листве прошлогодней да по зелёной травушке яблоко красное откатилось, у берёзки замерло.

«Кто знает, сколь у неё там снарядов таких припасено».

Опасливо скосил взгляд Лютобор на Мирославу. Разговор дослушать шибко хотелось, а ну как на пользу себе разузнает что-нибудь.

А девица и давай деда соблазнять благами разными. Сдался старый пень на сивухе-медовухе. Знает, чем купить пропойцу горького. Подлая такая же, как батюшка, но красивая, зараза, аки горлица.

Волчий лоб горел, надуваясь здоровенной шишкой, под которой уже вызрела мысль холодная. Так, не месть – пакость мелкая. Не она виновата… да и пусть.

Он себе Мирославу заберёт, свяжет узами. Её батюшке да Гордею-прохиндею назло. И земли себе возьмёт в приданое, вместо тех, что эти изверги у него отняли подлостью.

«За родителя своего ты сполна расплатишься», – зло подумал волк, не в силах оторвать взгляда от её серых глаз, засветившихся надеждой.

Глава 4

– Ну и мужики пошли!

Ярилась Мира в темноте, шагая по лесу и то и дело сбиваясь с невидимой тропинки. Это замуж она летела лёгкой пташкою, потому как свободу близкую чуяла, а обратный путь казался пыткою. Свобода та махнула перед носом девицы светлым крылышком и, повернувшись жирной гузкой, испарилась.

А вокруг благоухали можжевельник с шиповником, пахли волей вольною, словно в насмешку ей.

– Один пьяным напился да не пойми где валяется. Другой женился и в кусты сразу же, – бормотала Мирослава, нарочно себя раззадоривая, чтоб не думать, откуда тот жених выскочил и чего ему от неё надобно.

Каждая ветка норовила за косу ухватить иль остатки красного сарафана испоганить. Корни под ноги лезли, словно нарочно, желая, чтоб новоиспечённая молодица себе нос расквасила.

Луне, что из-за туч выкатилась, заливая лес мертвенным светом, Мира кулаком пригрозила.

– А ты чего вылупилась? – шикнула. – Раньше надо было светить, когда я в потьмах на капище мужиков перепутала да не за того вышла!

Несмотря на всю браваду, на грудь словно жаба прыгнула – холодная и склизкая, и давай давить, так что и не вздохнуть толком было. Муж теперь у неё имелся.

От этого слова у Миры зубы сводило. Незнакомец с глазами цвета крепкого мха совсем не походил на того, кто позволит собой помыкать. От него такой мощью веяло, что волосы на затылке до сих пор дыбом стояли.

Разгоняя мысли мрачные, до дома добралась уже ближе к рассвету. Кряхтя и поминая недобрым словом съеденные за вечерей пироги, она взобралась в окно своей горницы, запуталась в рваном подоле и чуть на пол не рухнула.

Скинула одёжу, легла в кровать и, поворочавшись с боку на бок, затихла.

Сон навалился душный, путаный. Снилось ей, будто по лесу она днём идёт, а из-под каждого куста лисы лезут. Зубами щёлкают – норовят пальцы оттяпать

А на опушке леса дед Мефодий с хромым волхвом, тем самым, который за три серебряных монеты на обряд не явился, хоровод вокруг берёзы водят. Волхв при этом так лихо посохом своим кривым пристукивал, что искры от земли летели.

«Никак на мои денежки гуляют», – подумалось.

И такая Миру злость взяла! Со всех сторон её подвели, предали и отплясывают, мухоморы сушёные. Придумывай теперь, как выкручиваться.

Эй, – крикнула хромоногому, – уговор-то ты не выполнил! Возвращай взад мои серебряные!'

Только она руку требовательно протянула, как Мефодиев приятель вдруг палку свою бросил, на неё кинулся и завопил противным тёткиным голосом:

– Мирка! Ты чего до сих пор харю давишь? Окочурилась, чёль?

Девица попыталась оттолкнуть ополоумевшего старика, но тот вцепился ей в плечи и начал трясти так, что зубы застучали.

Мира открыла глаза – и, спросонья увидев перед носом круглую опухшую рожу в красных пятнах, заорала. Сердце в груди на миг остановилось, да потом понеслось вприпрыжку. Резко поднялась и врезалась лбом прямо тётке в переносицу.

Тётка Акулина отшатнулась, хватаясь за нос, и заголосила:

– Убила! Ой, убила, поскудница! На благодетельницу свою руку посмела поднять!

Мира, тяжело дыша и потирая собственный лоб, ошалело слезла с кровати и полезла в сундук за целым сарафаном и рубахой.

– Это вы, тётушка, сами виноваты! К спящему человеку подкрадываетесь и лицом страшным пугаете.

Девица рубаху натянула и обернулась к родственнице.

Та одной рукой нос держала, другой клоповьи укусы на щеках расчёсывала и наливалась от слов мужней племянницы свекольным багрянцем.

– Сами вы в меня воткнулись, вон…

Постучала себе по лбу.

– Шишка небось будет. Красоту мою девичью попортили, кто меня теперь замуж возьмёт?

С перепугу вечно молола Мирослава что ни попадя. Да и лучше так – теперь тётка не станет вопросы неудобные задавать.

– А ну пошла отседова, змеёвка!

Затоптала Акулина ногами.

– Чтоб глаза мои тебя до темна в доме не видели! К скотине ступай, да там язык свой раздвоенный чеши!

Мире только этого и было нужно. Подхватила она обувку и бочком-бочком мимо покалеченной тётушки выскользнула из горницы.

Раньше-то в их хозяйстве жизнь кипела. Хоть и не из самого родовитого ответвления её семья была, а всё ж капля княжьей крови в жилах текла, порядком временем разбавленная. По дядьке, правда, и не скажешь, что семиюродный племянник самого самодержца – шибко на пройдоху смахивал. Вот батюшка другой был – благородный.

Были при живых родителях у них и кухарка, и другие помощницы. Были и мужики крепкие – конюхи да охотники. А как дядька Нечай заправлять всем стал, хозяйство в упадок пришло. Работникам платить стало нечем – разбежались кто куда. Осталась одна свинарка – баба молчаливая и крепкая. Ей, видать, податься было некуда.

Скотины-то осталось – корова одна, три свиньи да кур дюжина, а в конюшне кляча старая, что ушлый родственник продать не смог.

В курятнике Мира засела, принялась яростно выгребать солому и соображала, как быть теперь. Мысли роились рассерженными осами.

Задумывала она после обряда к старосте пойти, брачный узор показать да Мефодия: вот, мол, мужик мой, поспособствуйте дядьку с женой восвояси спровадить.

А теперь что, кого предъявлять? Тень лесную? Поди узнай, где теперь тот мужик, от одного взгляда которого поджилки трясутся.

Из хорошего только то, что Гордею-пузатому шиш теперь, а не Мирослава. Она невольно коснулась запястья, где под рукавом рубахи прятался серебристый узор, и внутри всё сжалось. Вспомнились мощные плечи чужака, смешок его недобрый да глаза хищные. Хоть и страшно было до икоты, а всё же любопытно. Кто таков?

Постелив курам свежей соломы, девица решила обождать несколько дней – вдруг таинственный муж объявится. Прикидывала, сможет ли свободу свою у него выкупить. Не имелось у ней великих богатств, но кое-что было припрятано. Нужно ещё серебро с волхва выбить.

«Навещу-ка я для начала своего жениха несбывшегося».

Отряхнув руки, Мира воровато приблизилась к дому. Пока тётка в ледник лазила, чтоб холодное к лицу приложить, она изловчилась и стащила из печи печёную курицу. Не голодать же вправду из-за Акулининого поскудного характера. Завернула в холстину и припустила к лесу.

– Дед Мефодий, ну выходи, покажи мне свои глаза бесстыжие! – гаркнула Мира у халупы.

Но вокруг тишина стояла, и внутри старого выпивохи не было.

«Небось, освежиться на речку поплёлся», – подумала девица и свернула на тропку, ведущую к воде.

Лес дышал полуденным зноем, птички на деревьях надрывались, в траве мыши шуршали. Красота, вот только в воздухе словно тревога разлилась.

Мира шла быстро, прижимая свёрток с курицей к груди.

И вдруг из-за корней упавшего дерева на тропинку медленно выступил огромный серый волк.

Замер зверь, преграждая путь, и уставился на неё пронзительными зелёными глазами.

Девица икнула, ноги мигом в землю вросли.

«Это тебе не лисичка…»

Вяло проплыло в голове. Этот не за палец тяпнет – все косточки обглодает.

– Хороший волчок! – прошептала она дрожащим голосом. – Ступай себе с миром к чертям собачьим, а меня не трогай. Невкусная я…

Со всей силы швырнула в волка тяжёлым свёртком с запечённой курицей. Не придумала ничего лучше.

Глава 5

Тёплый свёрток с одуряюще пахшей курицей, ещё тёплый, полетел в зверя. Волк от него поначалу в сторону шарахнулся, смешно прижав уши, но в следующую секунду ноздри его затрепетали. Он быстро распотрошил холстину, вгрызаясь в печёную птичку.

Мира глядела, боясь даже вздохнуть. Думала, что уж конец ей пришёл – ан нет, поживёт ещё. «Хозяин леса» жадно глотал куски, едва ли не подвывая от удовольствия. Хвост его, длинный и мощный, пару раз неловко качнулся из стороны в сторону.

– Бедный волчок… – выдохнула девица, и страх её на мгновение отступил. – Ты чего, охотиться не умеешь? Ишь как заглатываешь, жуй хоть немного.

Волк расправился с угощением в два счёта. Облизнулся, сверкнув розовым языком, и впился в неё взглядом. Его пронзительные зелёные глаза смотрели внимательно, и не сказать чтоб по-доброму.

Тут-то Мира и опомнилась, что не псина подзаборная перед ней. В животе неприятно сжалось, а ладони мгновенно вспотели.

– Ну, всё, покушал?

Она стала тихонечко, на цыпочках, отступать назад.

– Ну и топай себе домой. Нет больше еды, а я невкусная. Кожа да кости.

Приврала чуток.

– Разве что яблочко… Это я для деда Мефодия прихватила.

Заговаривала волку зубы.

– Хоть он, пьянь сизая, после вчерашнего и огрызка не заслужил.

При слове «яблочко» волк, ещё до того как она сунула руку в складки сарафана, странно дёрнулся и на шаг назад отступил. Шерсть на его загривке ощетинилась.

– Чего?

Удивилась Мира, остановившись.

– Яблоки не любишь? Не хочешь – как хочешь. Пойду я, и ты иди. Только чур не за мной!

Зверь словно понял её. Степенно отошёл с тропинки, освобождая путь. Мира постояла ещё, подождала, пока он в чаще подождала, пока он скроется в чаще, пока сердце перестанет колотиться – и дальше двинулась, то и дело оборачиваясь.

Деда Мефодия она нашла там, где и чаяла – у реки. Бывший конюх выглядел так, будто по нему медведь всю ночь танцевал. Сидел на песочке, помятый, всклокоченный, и время от времени черпал пригоршнями холодную воду, рожу свою похмельную протирал.

– Ты чего это, деда, на обряд не явился⁈ Я ждала тебя! – накинулась на него Мира, упирая руки в бока.