Текст книги "Чужая невеста для волка (СИ)"

Автор книги: Ольга Рома́

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

– Лютик, – пригрозила пальцем псу, который, морщась, принюхивался к «гостинцу», – ты эту дрянь жрать не вздумай!

Раскатав тесто, девица щедро засыпала внутрь земляницу, перемешанную с волчьей ягодой, и засунула пирог в печь. По кухне поплыла обманчивая лесная сладость.

Следом принялась за ботвинью. Тухлую рыбу Мира принесла обратно, вместе с требухой нарубила на куски и бросила томиться в горшок со свекольной ботвой.

Скоро запахи в доме сменились, перебив ароматы свежей сдобы и всякую надежду на приличное угощение. Мирослава, смахивая с глаз навернувшиеся слёзы, распахнула все двери и окна.

– Надо чеснока побольше добавить, – просипела она и, зажав нос рукой, выбежала на улицу.

Пахучие зубчики и крупные луковицы резала прямо на завалинке, а потом заливала студёным квасом из ледника… Для того чтобы зайти в дом, приходилось прикрывать лицо платком.

В ботвинью полетели и все собранные в лесу «приправы», перетёртые в кашицу.

Когда варево было готово, она, превозмогая тошноту, слила бульон в дальнем конце двора. Все что осталось, вывалила в квас с овощами и, накрыв чугунок крышкой, занесла на кухню. Чтобы убрать невыносимую вонь, запалила в доме сухую полынь с шалфеем.

Мира устало опустилась на лавку, когда в дверь вошла Акулина.

– Чё расселась, лентяйка? – с порога зашипела на неё тётка. – Твой приблудыш меня во двор пускать не хотел! Скалился. Чем это так пахнет странно?

– Крыса, видать, где-то сдохла, – отмахнулась девица. – Вот я полыни и пожгла немного, чтобы запах перебить.

Акулина лишь сплюнула, но, завидев на столе дымящийся пирог и чугунок, подобрела.

– Ну, вроде всё готово. Пойду ещё огурцов соберу. А ты давай иди, нарядись побогаче. Скоро гость появится!

Мира шмыгнула в горницу.

«Побогаче…» – бормотала она, открывая сундук.

Сверху лежал красный сарафан, в котором недавно замуж за незнакомца выходила.

«То, что надо!» – решила девица, оглядывая подол, разошедшийся по шву.

Наспех, криво и косо залатала прореху толстой белой ниткой так, что один край ниже другого торчал. Красота!

Волосы пригладила рукой, повязала вокруг головы простую красную ленту и выскользнула на двор, пока Акулина отвернулась.

Долго ждать не пришлось: с улицы донеслось лошадиное ржание, и через мгновение ворота со скрипом распахнулись. В них, мелко семеня, боком вбежал дядька. Он постоянно оборачивался назад и чуть не рассыпался в подобострастных поклонах перед гостем.

Гордей вошёл не торопясь, окидывая взором двор, словно хозяин. Мужчина был тучен, его лоснящееся от пота лицо неуловимо напоминало поросячью задницу с маленьким носом-пуговкой.

Одет был жених, несмотря на жару, в красный кафтан из дорогого сукна и такую же шапку, отороченную тёмным мехом. Мутные щёлочки, заплывшие жиром, задержались на «нарядном» сарафане Мирославы, слегка расширились и вновь сузились.

Под этим липким взглядом, в котором вспыхнул жадный огонь, по коже девицы пробежал ледяной холод.

Гордей оправил одёжу и осклабился, обнажая жёлтые кривые зубы.

Мира невольно сжала руки в кулаки.

– Ну, знакомь меня с невестой, Нечай!

Глава 11

– Вот Гордей Пантелеич! Племянница моя, Мирослава.

С поклоном дядька ткнул в сторону Миры, которая не могла с места двинуться. Хоть и знала, что замуж за этого толстяка она уже не выйдет, но от одной мысли, что такое могло приключиться, её начинало тошнить.

У ног неслышно возник Лютик. Его верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая клыки, способные перекусить оглоблю. В груди животного зародился рокот, похожий на отдалённый гром.

– У-у, тварь! – Гордей попятился, едва не наступив на ногу Нечаю. – Это что ещё за чудище? На волчару больно похоже.

– Так это Мирушка собачку бесхозную подобрала, – заюлил дядька перед гостем, оборачиваясь на племянницу и вращая глазами. – Добрая она у нас шибко!

Мира отмерла и положила руку на жёсткий загривок. Под пальцами вибрировала ярость, но стоило ей легонько сжать шерсть, как пёс затих. Она склонилась к большому уху и быстро зашептала:

– Всё хорошо, Лютик. Ты же сам знаешь, что не сможет он мне теперь ничего сделать.

Пес глаза в «жениха» вперил, отчего тот ещё шаг назад сделал, но хозяйку послушался и отошёл.

– Ну! Веди гостя в дом, – еле слышно зашипел Нечай.

Гордей еле-еле впёрся в сени, неодобрительно оглядывая дверные проёмы. Пол под его весом жалобно скрипел, а воздух мгновенно запах мокрой шерстью и кислым потом. У Миры тут же засвербело в носу.

Акулина на кухне уже вовсю расстилала белую скатерть, выставляла на стол ледяной квас, маринованные грибочки и медовуху.

– Проходи, гость дорогой, присаживайся! Мы тебя так ждали, готовились!

Тётка угодливо заглядывала в глаза богатею, напоминая приблудную кошку у миски со сметаной.

Нечай тоже не отставал, подвигая гостю самую крепкую лавку, но и она под такой тушей прогнулась.

Тем временем Мира скромно расставляла плошки. Деревянные ложки легли на стол с мерным стуком. Она чувствовала на себе пристальный, оценивающий взгляд «жениха». Он осматривал её, будто приценивался к кобыле на ярмарке.

– И домовитая она у нас, и рукодельница! – заливалась соловьём Акулина, указывая на мужнину племянницу. – Всё могёт, всё умеет!

Гордей хмыкнул, задержав взгляд на девичьем сарафане. Белые нитки шва вызывающе топорщились на красной ткани, словно насмешка. Тётка, перехватив его взгляд, вспыхнула, но тут же прижала руки к груди и горестно вздохнула:

– Ох, Гордей Пантелеевич, не взыщите! Бедно живём, сиротку тянем из последних сил.

С размаху бухнулась на лавку.

– Надеть девке нечего, в обносках ходит, кровиночка… Вот выйдет за тебя, ты уж её, как куколку, наряжать станешь…

Мира чуть не поперхнулась воздухом.

«Лучше уж в рваньё ходить!»

– Не сумлевайся, Акулина, – усмехнулся Гордей, глядя в пятнистое с синяками лицо тётки. – Не хуже княжны одену!

В его мутных глазах, обращённых теперь к Мире, промелькнула животная похоть, отчего её передёрнуло.

– Откушать не желаете? – выпалила она, выставляя на стол горшок с ботвиньей и снимая крышку.

По кухне тут же разлетелся густой, сбивающий с ног чесночно-луковый дух. Мирослава взяла черпак и щедро разлила бурду по плошкам, плеснув и себе чуток для виду.

Акулина, незаметно от мужиков, отодвинула от себя тарелку. Нечай подозрительно принюхался, нахмурив брови.

Пахло и вправду по-особенному.

– Откушать – это можно! Это всегда пожалуйста!

Гордей с готовностью схватил ложку, зачерпнул от души и, не заметив большущий кусок рыбины с плавником, отправил угощение в рот. Почти не жуя проглотил, продолжая сально смотреть на девицу.

Дядька, видя, что гость доволен, поспешно последовал его примеру и отведал ботвиньи.

Тишина в избе стала звенящей. Мира, для отвода глаз, зачерпнула из своей плошки, но делать вид, что ест, не пришлось.

Лицо Гордея медленно из розового стало малиновым. Маленькие глазки наполнились слезами, а голос сделался сиплым, будто он напился студёной воды из колодца.

– Ядрёная… – прохрипел, вытирая слезу кулаком. – Ох, ядрёная у тебя похлёбка, девка. Я… пожалуй, я накушался.

Он выразительно посмотрел на неё, и в этом взгляде блеснуло понимание. Мире вмиг стало зябко.

В это же время она услышала, как что-то с чавканьем плюхнулось на пол. Нечай, ещё не успевший проглотить пищу, выплюнул её, незаметно для гостя. Раздувая щёки, как полевой хомяк, дядька, кашляя и утирая рот рукавом, показал Мире из-под стола кулак. Родственник явно грозился ей наказанием.

Девица лишь невинно пожала плечами. Внутри всё дрожало не то от страха, не то от веселья.

– Вкусно, дядюшка?

Не сдержалась она, посмотрев на него самым честным взглядом.

Пирог, выставленный на стол, так и манил золотистым боком и ароматом лесной земляницы, сочащейся сквозь надрезы… Родственники и гость смотрели на него с опаской, но на запах соблазнились.

– Ну, пирог-то – дело другое, – выдохнул Гордей, хватая кусок.

Нечай разлил медовуху по чаркам, и мужики завели разговор о свадьбе, о землях, о приданом. Но чем дольше длилась беседа, тем беспокойней становился голос «жениха».

Он ёрзал на лавке, и его лицо, только недавно принявшее нормальный цвет, стало бледно-зелёным.

– Что с тобой, Гордей Пантелеевич? – засуетилась Акулина. – Никак заплохело тебе?

– Пожалуй…

Толстяк прижал руку к животу и прислушался.

– Засиделся я у вас. Дела… Срочные…

Он торопливо соскочил с лавки и, не прощаясь, ломанулся к выходу. Нечай, сам бледный, то и дело икая, велел:

– Мирка, проводи жениха до ворот! Живо!

Девица вышла вслед за гостем, рядом тут же оказался Лютик.

Солнце безжалостно припекало голову, птички щебетали в густых кронах яблонь, где-то вдали мычала корова.

Пёс шёл по левую руку от Мирославы, не сводя глаз с Гордея. Он ступал бесшумно, словно тень, под шкурой перекатывались мощные напряжённые мышцы. В каждом его движении читалась готовность в любой миг прыгнуть на врага.

Богатей остановился у самых ворот. Тяжело дыша и согнувшись, обернулся. Пот градом катился по его вискам, но жирные губы искривились в недоброй усмешке.

– Ты, видать, думаешь, я твою задумку не раскусил?

Лютик угрожающе зарычал, припадая к земле так, будто вся его звериная суть рвалась вперёд и только невидимая удавка держала на месте.

– Когда я тебя в свой дом заберу… – просипел богатей, указывая дрожащим пальцем на пса. – Шавку эту держать не позволю. Собака должна хозяина слушаться.

Руки Миры похолодели. Солнце скрылось за тёмную тучу, сделав вмиг мир вокруг мрачным.

– Плевать мне на то, умеешь ты готовить али нет и во что ты одета. – Гордей усмехнулся, хотя его лицо исказила мучительная гримаса. – Я достаточно богат, чтоб стряпала кухарка. Мне одно надобно – с княжьей семьёй породниться. Родство, конечно, дальнее, да мне и такого хватит.

Он резко выдохнул, утерев потный лоб рукавом.

– А твоё противие, гнушенье твоё…

Улыбнулся Гордей зловеще и продолжил лживо-ласковым голосом:

– Ты от этого мне ещё больше нравишься. Тем приятнее будет тебя переломить. Глядеть, как такая гордячка по моей воле гнуться начнёт, – одно удовольствие.

Он хотел сказать что-то ещё, но очередное бурление в животе заставило его буквально подпрыгнуть. Толстяк охнул, схватился за больное и, согнувшись пополам, вылетел за ворота.

Мира стояла, глядя ему вслед. В душе разливался холод, а запястье, напротив, нестерпимо жгло, будто под кожей вспыхнула чужая ярость.

Больше ей смешно не было. В словах Гордея звучала угроза. Притязания его она лишь на время отсрочила.

«Где ж ты, муж мой незнакомый, что весь замысел мне спутал?»

Глава 12

Мирослава стояла у покосившихся ворот, ошалело вслушиваясь в стихающий стук копыт. Шерстяной запах дорогого сукна, кислый пот и чесночный дух постепенно развеивались по ветру, и липкий страх, сковавший было грудь девицы, медленно отступал.

Переведя дыхание, она вдруг поймала себя на том, что пальцы намертво вцепились в жёсткий загривок Лютика. Мире казалось, что она явственно осязала через них собачью ярость. От этого у неё даже дыхание сбилось.

«Надо же, бессловесное создание, а как верно людей чувствует».

Нутро затопило щемящее тепло, и она ещё больше прониклась к приблудному псу. Кто бы мог подумать, что запечённая курица, выброшенная под ноги хищника, подарит ей такого искреннего друга и защитника.

Осторожно разжав пальцы, девица ласково потрепала пса между чутких ушей и тихо, одними губами, прошептала:

– Спасибо за то, что встаёшь на мою защиту.

– Мирка-а-а!

Страдальческий вопль дядьки Нечая переполошил курей, гуляющих по двору.

Гнусный родственник вывалился из дома, согнувшись пополам. За ним, мелко семеня, поспешала тётка Акулина. В отличие от мужа, который позеленевшим лицом напоминал болотную кикимору, тётушка выглядела здоровой и румяной, если закрыть глаза на синяки и клопиные укусы.

Ушлая Акулина, зная, что у Васьки-рыбака прикупила, к ботвинье даже не притронулась, а у пирога, на случай, если у племянницы руки не оттуда растут, лишь корочку сбоку погрызла. Теперь, охая, крутилась она вокруг муженька, обмахивая того холщовым полотенцем.

Мира, повесив на лицо лёгкую придурковатость, захлопала ресницами.

– Ты… ты чего туда набодяжила, змеёвка подколодная⁈ – икнув, прохрипел Нечай, утирая со лба крупный пот. – И Гордею Пантелеичу заплохело, и у меня нутро наружу просится!

– Опять обижаете, дяденька!

Девица прижала руки к груди и, скорбно изогнув брови, тяжело вздохнула.

– Что велели, то и приготовила. Рыбку тётушка знатную сторговала. И ботвинью я, как она учила сготовила.

Акулина насупилась, зыркнула на неё злобно, но промолчала.

– Чую, врёшь мне! – выдавил дядька и второй раз погрозил слабо сжатым кулаком.

Лютик мигом оказался перед ним и ощерился. Нечай шибко резво для помирающего шарахнулся назад, едва не сбив с ног жену.

– Эй! Убери своего людоеда! – взвизгнула Акулина.

– Вот заберёт тебя Гордей в свой терем, – тяжело дыша и прячась за тётку, прошипел родственник, – под замок посадит, и не сможешь ты больше над честными людьми издеваться! Сегодня… на глаза мне не попадайся, и шагу со двора ступить не смей!

Над его головой штук пять мух летало. Весело жужжа крыльями, по переменке они садились то на сизый нос, то на расчёсанные пятна на лице дядюшки.

– Вы небось медовухой прокисшей потравились, а на меня опять напраслину наводите…

Мира смахнула с глаз несуществующие слёзы и гордо ушла в самый дальний конец двора.

Усевшись на поваленное брёвнышко в тенёчке старой яблони, девица весело подмигнула Лютику и тут же посерьёзнела.

– Посмеяться-то мы посмеялись, а ну как Гордей после такого угощеньица отомстить захочет?

Она протянула руку и погладила внимательно слушающего её пса по морде. Птичье щебетание над головой обманчиво расслабляло и успокаивало.

– Я ведь всего-то хотела дурой косорукой прикинуться, чтоб он сам от своей затеи отказался. А ему, вишь, плевать. Кровь моя княжья нужна, чтоб перед добрым людом кичиться и ещё больше власти заиметь.

Лютик лизнул её в щёку, словно хотел сказать: «Не унывай! Я рядом».

– И заступиться за меня некому, – пожаловалась Мира, ковыряя носком обуви щепку на земле. – Думала, дед Мефодий отводом глаз для всех станет. Так ведь нет – какой-то прохвост вперёд него на капище припёрся.

Она мечтательно закинула голову, глядя на редкие облака, лениво плывущие по неб

– Эх, нет бы порядочный молодец попался… Перед очи старосты явился, мужем назвался и обратно пропал. Ну или помер бы, на худой конец, и вдовой меня оставил.

Пёс вдруг странно крякнул и что-то проворчал.

– Ладно, придумаем что-нибудь. – тихо прошептала и махнула она рукой.

Так в унылых мыслях и разговорах с собакой прошёл остаток дня. Кроме Лютика, слушать её всё равно было некому.

Вечерю готовить её не позвали. Дядька с тёткой к кухне племянницу решили близко не подпускать: а ну как ещё чего не так приготовит. Нечай до сих пор натужно стенал, как дух неупокоенный.

Ночью Мире сон привиделся. Будто идёт она по лесной поляне, а вокруг туман клубится. Хоть и день, а не видно ни черта. И навстречу ей из этой серости выступает мужчина. Огромный, широкоплечий. Сам в тяжёлом тёмном плаще, а ступает мягко, неслышно.

Сердце Миры глухо ухнуло.

«Это он».

Сразу поняла: это муж пропавший объявился. Только вот ни страха, ни тревоги почему-то не было – лишь странное, тёплое узнавание, и чем ближе он подходил, тем сильнее казалось ей, что она его знает

Мужчина откинул капюшон, но черты лица по-прежнему ускользали от взгляда, смазывались, словно отражение в бегущей воде. Ей бы закричать иль бежать подальше, но вдруг изнутри откуда-то осознание пришло – не обидит. Мощью от него звериной повеяло, глаза зелёные ярко сверкнули, и как-то спокойно ей рядом с ним сделалось. Будто укрытая от всех ветров-невзгод.

– Что тебе надо от меня? – спросила она, скорее из любопытства, пытаясь рассмотреть его лицо.

– Я твой муж, Мира, – отозвался незнакомец низким, бархатным голосом, от которого по коже побежали мурашки. – Рядом с тобой быть хочу.

– Что ж ты тогда после обряда исчез да ещё расплатой какой-то грозился? – сердито буркнула девица.

Вместо ответа мужчина шагнул вплотную. Огромные, горячие ладони легли на её талию, притягивая к каменной груди. Мира охнула, когда его твёрдые губы накрыли её собственные. Требовательно так, словно своё брал, но притом не грубо – ласково.

Ноги под Мирославой подкосились, дыхание сбилось, а по телу тепло разлилось. Размякла девица, растаяла, как лёд под весенним солнцем, напрочь позабыв обо всех вопросах и упрёках. Шею мощную руками обвила и на муже повисла. Тот останавливаться и не думал, всё крепче к себе прижимал, в омут нежности своей затаскивал.

Непотребство сплошное! Приличной девице с каплей княжьей крови должно было прямо там, посередь сна, под землю со стыда провалиться.

Только оставаться в этих медвежьих объятьях, как-то приятней было.

…Проснулась Мира резко, а сон будто и не кончился вовсе. В горнице пахло ночной прохладой, травяной пылью и… лесной грозой. Руки её перебирали чьи-то густые волосы, а губы… губы целовали чужой рот со вкусом мёда и дикой мяты!

«Слава богам, рубаха на месте», – сверкнула в голове первая трезвая мысль. И Мира почувствовала, что ночной гость тоже одет.

С силой упёрлась девица ладонями в широкую грудь мужчины, яростно отталкивая его от себя. Щеки жаром обдало. Рот уже было открыла, чтобы заорать изо всех сил, но крик в горле застрял. Она замерла, тяжело и часто дыша.

Луна, щедро залив горницу мертвенно-серебристым светом, высветила силуэт незнакомца.

Волевая, упрямая челюсть, покрытая жёсткой тёмной щетиной, суровые, плотно сжатые губы… и глаза, горящие в ночи яркой зеленью.

Глава 13

Весь бесконечный душный день Лютобор беззвучно восхищался своей нечаянной жёнушкой. Его у родни отбила, в угощение ягод и растений слабительных напихала, а потом ещё и вину на дядьку с тёткой свалила.

Другая б на её месте давно все глаза проплакала да смирилась со своей участью. Только Мира была другой. Ей бы в войско княжье лазутчиком, уж она бы врагов малой силой в плен захватила, а сама в стороне осталась. Лихо голова её каверзы разные придумывала.

Горько было оборотню от того, как жестоко и слепо он ошибся – и в ней самой, и в её покойном батюшке. Доброй оказалась его жена, чистой душой. Лютобора в шкуре волчьей за обычную собаку принимала: кормила, гладила и ласково Лютиком называла.

Стоило Гордею на двор Мирославин ступить, как внутри у оборотня словно огонь вспыхнул.

«Как смеет этот боров на его Миру притязания иметь⁈»

Еле удержался от прыжка смертоносного. Клыки сами рвались наружу, готовые вцепиться в ненавистную глотку врага. Лютобор едва не приговорил себя к вечному проклятию, ведь убей он Гордея – и чары ведьмы остались бы с ним навечно.

Благо девица его успокоить смогла, будто через общий узор ярость его погасила. Понял он вдруг, что за эти два неполных дня, прожитых у неё, прикипел, словно они знали друг друга вечность.

Мягко сжимала брачная вязь запястье под шкурой, крепче затягивая невидимые узы. Осознал Лютобор окончательно: хоть и женился из слепой жажды мести – хочет жизнь рядом с этой девицей провести.

Время только безжалостно поджимало. Если вскорости Мирослава не предъявит общине законного мужа, быть беде. Уж Гордей расстарается: сможет деревенских на неё натравить, раз она посмела его вокруг пальца обвести и унизить перед всеми.

При одной мысли о пузатом лихоимце у Лютобора шерсть на загривке дыбом вставала и желание убивать просыпалось.

Одно не давало ему покоя: умрёт муж девицы – она свободной станет. Готов ли Лютобор на такую жертву, если время иссякнет, а проклятие всё ещё будет на нём?

Но проматерь Волчица, как же ему теперь хотелось жить! Не ради мести – ради Мирославы. Рядом быть, от ударов судьбы беречь, дышать её яблочным ароматом. Он мечтал, чтобы так же ласково, как она смотрела на волка, глядела бы на него самого – на человека.

На мужа.

Ночью оборотень вновь пробрался в Мирину горницу сквозь распахнутое окно. Дом спал, оглашаемый лишь натужным храпом захворавшего Нечая. Тихо опустился на край перины, затаив дыхание.

Луна серебрила милое девичье лицо да разметавшиеся по подушке русые пряди. Лютобор осторожно провёл по шелковистым волосам рукой.

– Да кабы не моё проклятие, Мирушка… – едва слышно прошептал в темноту, чувствуя, как сердце исходит нежностью. – Этот жирный боров к тебе и за версту бы подойти не посмел. На куски бы порвал.

Девица во сне сладко вздохнула, манящие губы чуть приоткрылись, обдав его пальцы тёплым дыханием. Не сдержался тайный муж, рассудок помутился от красоты её и близости. Нахлынули доселе неизвестные чувства, и он наклонился, трепетно прижимаясь своими губами к её.

Сердце замерло в груди и радостно пустилось вскачь, когда Мира, не просыпаясь, ответила на поцелуй. Подалась навстречу всем телом и тонкие руки на его шею закинула.

Обо всём на свете позабыл Лютобор, растворяясь в объятиях жены. Её тепло горячило кровь и пьянило голову не хуже самой крепкой медовухи.

«Вот оно как – желать и желанным быть».

В следующий миг маленькие ладони судорожно сжались, захватывая несколько волосков, а гибкое тело под тонкой рубахой мгновенно превратилось в камень.

Проснулась.

Не успел Лютобор отстраниться, как Мира с неожиданной силой упёрлась кулаками в его широкую грудь и яростно оттолкнула от себя. Оборотень чуть на задницу не упал.

Тяжело дыша, замер он у кровати, лихорадочно соображая, как теперь быть.

Девица не кричала, разглядывая его. Её глаза в полумраке расширились, а с губ лишь сорвалось:

– Ты?..

Лютобор легонько поклонился и промолвил в ответ:

– Я. Муж я твой, Мирослава. Лютобором меня звать.

«Вот и познакомились по-человечески». – подумал и шаг навстречу сделать хотел.

А жена, что ещё мгновение назад так самозабвенно его целовала, вместо того чтобы обрадоваться, с диким шипением подорвалась с кровати. Глаза её в лунном свете нехорошо блеснули.

– Ах ты потрох телячий! – звенящим шёпотом выплюнула она, хватаясь за сердце. – Щучий сын! Это ты ж чего удумал⁈ Сперва на капище меня обманом окрутил, бросил в темени, а теперь под покровом ночи в моё окно с похабными умыслами влез⁈ Соседская коза тебе жена!

– Мира, постой…

Лютобор вскинул руки в примиряющем жесте. Объясниться хотел, рассказать про ведьму, проклятие и Гордея с её дядюшкой. Повиниться за капище и клятву дать, что никогда не обидит ни словом, ни делом.

Да куда там! Мира и слушать его не стала.

Первой в лицо прилетела подушка. Следом, едва Лютобор успел отмахнуться, что-то куда более тяжёлое и твёрдое – глиняная кружка со стола разлетелась вдребезги о стену прямо над его ухом.

Мира хватала всё, что под руку попадалось, и с задором хмельного богатыря метала в законного мужа. При этом она осыпала его такими заковыристыми словечками, что любой деревенский сапожник, с размаху попавший себе молотком по пальцу, обзавидовался бы.

– Упырь канавный! Хорь облезлый! Сейчас Лютик мой тебя по колено укоротит! – шипела девица, запуская в него увесистым кожаным башмаком.

Понимая, что ещё немного – и она перебудит не только Нечая с Акулиной, но и всю округу, Лютобор принял единственно верное решение. Изловчившись, он ловко перемахнул через подоконник и выпрыгнул в прохладу ночного двора.

Но уйти с миром ему не дали. Свист воздуха – и прямо вслед беглецу из окна вылетела очередная вещица.

Меткая у него всё-таки жёнушка, это он ещё со времён яблока в кустах усвоил. Деревяшка, оказавшаяся веретеном, прилетела аккурат по многострадальной башке.

«Эта сама кого хочешь защитит. Не отравит, так чем под руку попадёт прибьёт».

Лютобор потёр ушибленный затылок и обернулся, невольно улыбаясь.

С такой не соскучишься! Не девка – огонь.

И теперь он в лепёшку расшибётся, но сделает так, чтоб Мирослава ему настоящей женой стала.

Даже если для этого придётся получить от неё ещё не раз.

Глава 14

Мирослава яростно мерила шагами тесную горницу, кусая губы. Щёки до сих пор полыхали, а на губах отчётливо чувствовался дурманящий привкус дикой мяты. Узор на запястье нудно зудел.

Больше всего девицу злило даже не наглое появление нежданного мужа, а то, как сладко замирало сердце, стоило ей вспомнить поцелуй с ним.

Почему её руки сами, без какого-либо принуждения, обвили шею незнакомца? Ладно хоть проснулась вовремя, а то кто знает, чем бы дело кончилось?

Стыдоба!

Перешвыряв в наглеца всё, что под руку подвернулось, Мира с треском захлопнула ставни. Упёрлась кулаками в бока и пнула подушку.

– И где, спрашивается, этот горе-сторож? – шёпотом возмутилась она, поминая Лютика бранным словом. – Кто хошь к хозяйке в окно сигай, а он ни ухом ни рылом.

Девица вздохнула, укладываясь обратно на измятую перину.

«Лютобор…» – мысленно произнесла она. Имя, колючее, древнее, глухо отозвалось где-то под рёбрами странным теплом.

«Звать-то его как грозно. И сам весь… ладный. За таким, поди, как за каменной стеной, горя не узнаешь».

Мира тут же нахмурилась.

– Что за мысли дурные! Кабы той стенкой каменной не придавило! Вот дура девка. Забыла уже, как он тебя окрутил обманом, потом скрылся и помыслов своих не раскрыл.

Душно.

Встала и открыла ставни, запуская в горницу ночную прохладу. Спать легла, положив рядом с собой полено, что вдруг обнаружилось у её двери.

«Попробуй ещё сунься!»

Утром солнце залило двор прозрачным, золотистым светом, пробуждая громкоголосых птиц. Мира высунула нос в окно, с наслаждением вдохнула воздух, что пах росой, и огляделась.

Тихо. Никаких незнакомцев.

Едва дядька Нечай укатил на старой кляче делишки свои тёмные обтяпывать, Мира выскочила во двор. Тётка к тому времени, нацепив новый платок, уже поплелась к колодцу языком чесать.

Лютика она нашла в малиннике. Кобель лениво развалился на земле и с самым невинным видом грыз веретено, которым девица ночью от муженька отбивалась.

– Ах ты, лодырь шерстяной! – накинулась она на него, отбирая пожёванную деревяшку. – Ты зачем приличную вещь изгадил?

Пёс замер и уставился на неё своими зелёными глазищами. Мира была готова поклясться: в них плещется насмешка. Лютик даже пасть приоткрыл, словно беззвучно посмеивался над ней.

– Чего лыбишься, чучело? – повертела в руках веретено и закинула его в кусты – безнадёжно испорчено.

Тётка узнает, разозлится.

– Худой из тебя сторож, Лютик! Ночью по двору тати разгуливают, а ты дрыхнешь, как ёж на зимовке. Пошли давай, к деду Мефодию за новым веретеном.

Пёс степенно поднялся, отряхнулся от соломы и зашагал следом. И хоть вид у него был совершенно обычный, чуяла Мира, как от него весельем веет.

Старого конюха они застали на его привычном месте. Мефодий сидел на поваленном дереве и ножичком споро строгал небольшую деревянную чурку, пуская по ветру тонкие кудрявые стружки. Пахло вокруг полевыми цветами и нагретой сосновой смолой.

– Здравствуй, деда! – девица присела на брёвнышко рядом, со вздохом облегчения вытягивая ноги. – Я тебе тут гостинцев из дома прихватила, пока тётка не видала.

Она развернула чистую холстину с парой наливных яблок и увесистой краюхой ржаного хлеба, от которой шёл тёплый уютный дух. Мефодий довольно улыбнулся, вытер ножик о замызганную штанину и тут увидел Лютика.

– Ох, доча, и впрямь зверюга эта на волчищу похожа, – старик потеребил выцветшую бородку, оглядывая пса. – Ты его зачем с собой притащила? А глазищи-то умные.

– Да ну тебя, деда, – махнула рукой Мира, перебирая пальцами жёсткий серый мех на загривке пса. – Я сперва тоже испугалась, а это просто собачка голодная оказалась. Вот я её себе и взяла. Умный он, это правда. И на людей не бросается.

Лютик словно в подтверждение вильнул хвостом.

– Деда, сделай мне веретено новое, а то это чудище, старое сгрызло.

– Это можно!

Дед улыбнулся, оттяпал от яблока кусочек и сунул его в рот. Затем наклонился куда-то вбок, и в его руках оказалась подходящая чурка.

– Ты послушай, чего у меня ночью стряслось…

И Мира, понизив голос до заговорщицкого шёпота, вывалила старику всё про мужа, только про поцелуи смолчала.

– Главное, мне совсем не боязно рядом с ним было. А ведь он мне на капище какой-то расплатой грозился.

Дед Мефодий внимательно выслушал, ножиком болванку строгая, и поскрёб в лохматом затылке.

– Не злой у тебя, видать, муж, раз не боялась. Ты его через узор брачный чуяла.

Мира почесала запястье, что от Мефодия не укрылось.

– Люди говорят: коли молодые ещё постель не делили, вязь зудеть может. Значит, рядом где-то суженый твой.

Девица по сторонам огляделась, но никого не увидела.

– А может, оно и к лучшему, доча? – спросил старик, не прекращая работать ножиком. – Раз муж выискался… Ты вот что, коли он снова объявится, за шкирку его хватай и прямо перед светлы очи старосты тащи. Он узор свой покажет, и тогда всем твоим бедам конец. И Гордей отстанет, и дядьку твоего в шею гнать будет можно.

– Ага, как же, – буркнула Мира, сердито ковыряя остатки коры на бревне. – Жди больше. Раз он обманом на мне женился, значит, умысел скрытый у него имеется!

– Ну так и спроси, чего ему надобно, – резонно заметил старый конюх, отправляя в рот ещё один кусок яблока. – Выбора-то у тебя, девонька, всё одно нет. Глядишь, и выйдет из этого толк.

Девица тяжело вздохнула, признавая правоту старика.

Пока они болтали, Лютик куда-то незаметно исчез. Мира головой покрутила – нигде не видать серого приятеля.

«Ну и ладно, – подумала она, стараясь не волноваться. – Нагуляется, сам придёт. Поди, зайцев по лесу гоняет».

Они прогоаорили со стариком ещё с часок, пока он веретено вытачивал, Мира почувствовала, как от полуденного зноя одежда начинает липнуть к телу. Воздух стал тяжёлым, неподвижным. Решив освежиться, она распрощалась с дедом и побрела к речке.

– Лютик, ты где? – крикнула она в чащу, но пёс не появился.

Мира выбрала глухое, укрытое от чужих глаз местечко далеко от заводи, где обычно вся деревня купалась.

Между высокими, шуршащими на лёгком ветру зарослями камыша обнаружился крохотный песчаный пятачок и плавный заход в реку. Вода здесь была прозрачной, как слеза, – каждый камушек на дне виден.

Девица быстро скинула сарафан, оставшись в одной рубахе из тонкого льна. Забредя по грудь в реку, она блаженно зажмурилась. Прохладная вода мягко обняла тело, смывая дневную усталость и успокаивая встревоженные мысли.

Мира легла на спину, раскинув руки, и закачалась на лёгких речных волнах, глядя в бездонное синее небо, по которому лениво ползли белые облака. Течение медленно относило её вниз, но она болтала в воде ногами и возвращалась обратно.

В голове крутились слова Мефодия. Предъявить мужа старосте.

А что делать, если Лютобор не захочет? Как с ним говорить? Сердце снова глупо кувыркнулось, вспомнив прикосновение его губ.