Текст книги "Визажистка"
Автор книги: Ольга Клюкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 7
ПОД ФАКЕЛОМ ГИМЕНЕЯ
– Снова что-нибудь случилось? – спросила Вера, увидев в пятницу с утра пораньше на пороге большую заснеженную фигуру Ленки – ни дать ни взять снежная баба.
– Решила до автобуса к тебе забежать. Случилось! У меня, Вер, новый гениальный план! Как все сейчас в телевизоре говорят – проект века. Но только ты должна мне помочь, без тебя, Вер, точно ничего не заладится, раз тебе козырная карта повалила.
– Нет, только не сегодня! Я тебя прошу – все, что угодно, но только не сегодня! – взмолилась Вера.
Она только что отвела Антона в школу и даже не успела позавтракать.
– Мне сегодня на свадьбу идти, и вообще… Пошли лучше спокойно кофе попьем. Знаешь, мне в последнее время и так кажется, что я с ума схожу.
– Не люблю я, Вер, кофе. Не понимаю, зачем вообще люди эту горечь пьют.
– Как хочешь. Могу и чаю заварить.
– Нет, Вер, некогда. Я собралась к матери за продуктами в деревню съездить, они свинью должны были резать. А то мой Павлик после той «Трои» до сих пор никак не отойдет – синенький стал, как птенчик, и вздыхает часто. Вот так – вздохнет, Вер, а потом – выдохнет и чего-то все время расстраивается. А мне некогда вздыхать – хочу с тобой одно дельце со всех сторон обговорить.
– Слушай, а я как раз тоже хотела тебя о бывших жильцах расспросить, – вспомнила Вера. – Кто в моей квартире раньше жил?
– А что? На попятную решила? Назад разменяться?
– Да нет. Просто. Интересно стало. У меня, может быть, тоже дело важное появилось.
– Ты же сама знаешь: Стасик тут жил до тебя, пьянчужка, – удивилась Ленка. – Забыла, Вер, что ли?
– А раньше?
– Раньше? Мамаша его – она рано померла, и бабка совсем чокнутая. А дальше я не помню.
– А почему – чокнутая?
– Слушай, я что тебе, врач, что ли? Или Глоба какая-нибудь? – начала возмущаться Ленка, распутываясь из своего огромного пухового платка, как из кокона. – Откуда я знаю, почему люди на свете с катушек съезжают? У каждого своя дорожка. Ну ты, Вер, даешь!
– Но почему все-таки ты утверждаешь, что она… того? – не отставала Вера. – Ты сама видела? Или слышала от кого-нибудь?
– Как же, видела, увидишь ее! Да ее, эту бабусю, почти никто из наших не видел, потому что она годами вообще не то что из дома, но даже из своей комнаты не выходила. Прикинь, годами! Какая-то тетка ей иногда принесет еды, ведро помойное выбросит, а та все сидит, сидит. Говорят, вокруг нее зеркала всякие стояли, книжки, свечки… Потом, когда Стасик с матерью сюда переехали, хоть шаги какие-то наверху слышно стало и хоть матерные, но все же слова человеческие. И то, Вер, хлеб. А то ведь было – полная тишина, в страшном сне такое не приснится.
– А почему она не выходила? Болела?
– Да в том-то и дело, что нет! – воскликнула Ленка. – Я вначале тоже, Вер, подумала: может, парализованная или что еще, пожалела ее даже. А потом кто-то сказал, что эта бабка не выходит на улицу, потому что, видите ли, не хочет. Противно, говорит, и все тут. Не выношу, говорит, нынешний дух. Нет, Вер, ты только представь – нам всем ничего, а ей противно! Тоже мне, герцогиня дырявая!
– Но может, и впрямь она из какого-нибудь старинного дворянского рода? Откуда тебе знать?
– Да конечно! Стасик как-то говорил, что его дед, тоже по фамилии Матвеев, в цирке нашем до войны работал. Вот тебе и дворянский род. Ха, и знаешь кем? По-русски говоря, дерьмо за лошадьми выгребал и жил хуже последнего нищего, а бабка все равно до последней минуты в чепчике кружевном сидела и по-французски с ним разговаривала. А ты говоришь – графья!
– По-французски? Может, она француженкой была?
– Ага, как ты догадалась! Только вот звали ее Пелагеей. Но это все ерунда! Ты теперь послушай, Вер, какой у меня появился план! План захвата. Тоже, кстати, связан с квартирными делишками.
Ничего не поделаешь – Вере пришлось слушать.
В общих чертах план Ленки и впрямь был связан с захватом новых территорий.
Оказывается, не так давно в квартире через стенку с Ленкой, где раньше жила некая Мария Ивановна Вечкина, уехавшая насовсем в Сибирь в какую-то религиозную секту, поселился ее не менее странный брат – Иван Иванович Вечкин. По описаниям Ленки – совершенно одинокий старичок, у которого были «не все дома», не имел мебели и занимал в огромной трехкомнатной квартире всего одну комнату.
Сходив к соседу за солью, зорким глазом окинув пустующие пространства и выяснив между делом, что больше у Вечкиных никаких родственников не наблюдается, Ленка тут же решила взять над Иваном Ивановичем шефство. Другими словами – оформить над ним опекунство с дальнейшим наследованием жилплощади. А если первый план не пройдет – уговорить обменять его хоромы на ее квартиру через стенку за небольшую доплату плюс услуги по хозяйству.
Конечно, еще лучше было бы прорубить стенку, объединить обе квартиры и проживать вместе, учитывая, что сумасшедшему дедушке вполне хватает и одного укромного уголка.
Вернувшись домой, Ленка тут же начала прикидывать, в каком месте в стенке лучше всего было бы прорубить дверь и как они все вместе могли бы неплохо устроиться, чтобы и «дурику» было не так одиноко, и им, с учетом будущих детей, уже не так тесно. Она так размечталась, что в тот день даже забыла суп посолить и расстроилась, потому что на языке народных примет это означало «быть несолоно хлебавши». Но Ленка была не из тех, кто привык быстро сдаваться.
– Я не поняла: зачем тебе еще одна квартира? – спросила Вера, выслушав рассказ соседки. – У тебя же есть.
– Дура! – выразительно постучала Ленка пальцем по своей круглой, теперь уже рыжеволосой голове. – Ты чего, вообще, что ли, в жизни ничего не сечешь? Это же недвижимость: ее чем больше, тем лучше. Тем более такой случай, Вер, подвернулся. Лишние квадратные метры – прямо под боком, через стенку.
– Но… я как-то не уверена, что он захочет.
– Ничего себе! – возмутилась Ленка. – Да он счастлив будет, бедный старикашка! Ему стакан воды подать перед смертью – и то некому будет.
– А почему это ты решила, что он собрался умирать? Он что – совсем старый?
– Да нет вообще-то. Не очень. Среднего возраста. Я пока не спрашивала. Но то, что он со сдвигом, – это, Вер, точно, с первого взгляда видно. А за такими тоже уход дополнительный нужен, мне один юрист знакомый рассказывал.
– Тебя послушаешь – все вокруг чокнутые, кроме тебя.
– Да нет, просто вокруг меня всегда всякие алкаши и дурачки кучкуются, от моей доброты, – широко улыбнулась Ленка. – И вообще – я человека хоть супчиком домашним иногда накормлю, то да се, ему и словечком будет с кем перекинуться, с детишками поиграть.
– С какими еще детишками?
– А как же! Глядишь, мы с Павликом жениться надумаем. Вовчика тоже не выкинешь – он без моего присмотра совсем в дым сколется. Какой-никакой, а свой. Где мы все тогда разместимся? Да я же, Вер, этому Человечкину счастливый билет в руки даю, последним дураком надо быть, чтобы этого не понять, – громко убеждала сама себя Ленка. – А он еще не последний. Он, Вер, просто с приветом.
Потом Ленка принялась уговаривать Веру прийти к ней в гости в ближайшее воскресенье, именно в этот день, притом она явно что-то недоговаривала, путала следы. Как удалось постепенно выяснить, она решила в воскресенье устроить фиктивный день рождения, чтобы заманить к себе в гости «бедного Человечкина» и предпринять первую атаку. Точнее, разведку боем.
– Нет, – сразу сказала Вера. – Я такими делами заниматься не буду. Не хочу. Вам надо – и полный вперед! Я и так с тобой попадаю во всякие авантюры, голова кругом…
– Но Человечкин этот из каких-то там бывших ученых, мне одной с ним точно не управиться, – упрашивала Ленка. – А с тобой он, Вер, глядишь, и разговорится. А дальше уж я сама. От тебя ведь, Вер, больше ничего не нужно – только первый разговор завязать, вначале всегда труднее всего бывает. А я от мамки сегодня самогонки побольше привезу, чтобы создать теплую домашнюю обстановку, грибочков соленых на закуску. Дело-то совсем простое. Да и дела даже никакого нет – так, треп один. Не пойму, чего ты ломаешься. Познакомитесь просто по-соседски, его, Вер, Иваном Иванычем зовут.
– Нет, – отрезала Вера. – Хоть академиком Лихачевым. Пусть твой Павел ему зубы заговаривает, если ты сама не можешь.
– Да ты что! – испугалась Ленка. – Я Павлику пока даже говорить ничего про свой план не буду. Потом скажу, когда все хорошо сложится. У него в воскресенье как раз репетиция, его и дома не будет. Я же, Вер, для всеобщего счастья хочу это сделать…
– Нет, – повторила Вера, чувствуя, что начинает тихо раздражаться. – Извини, но в коллективное благополучие я что-то плохо верю.
– Ну, как знаешь, – обиделась Ленка и сразу начала собираться на свой автобус. – Конечно, ты ведь у нас теперь крутая стала, куда уж нам! По ресторанам ходишь шикарным, с всякими шишками хороводишься! Тебе со мной уже и не с руки.
Вера решила сдержаться, промолчать – каких-нибудь пять минут причитаний, и Ленка исчезнет за дверью, помчится в деревню за самогонкой, а вскоре и вообще забудет про весь этот разговор, охладится в пути.
– Не ожидала, – никак не могла уняться Ленка, в сердцах застегивая на своих полных икрах сапоги. – Я к тебе, Вер, как к человеку, вон даже ключ от своей квартиры дала – все, что хочешь, делай, нате, пожалуйста, когда меня нет. И привести кого хочешь можно, чтобы ребенка не смущать, и вообще… Все мы, Вер, женщины! Не по-соседски это совсем! Отдавай тогда ключ! Гони назад.
– Возьми, – сказала Вера, даже радуясь в душе, что теперь ей можно будет не ходить в самопальный Ленкин «салон». – Слушай, а может, мне тоже в полу дырку тогда к тебе прорубить? А чего? Почему ты только с одним Человечкиным хочешь объединиться? Сделаем одну большую квартиру на двух уровнях, с витой лестницей.
– Ну и чего? Тут, говорят, раньше так и было, до революции, когда цирковые дед с бабкой жили. Подумаешь, удивила! Это весь дом ихний был!
– Чего уж там скромничать? Я еще тогда дверь прорублю к жене, ты говорила, у нее часто обманутые вкладчики какого-то фонда собираются. Вот интересно будет! Тут им и наша парикмахерская сразу же под боком. Удобно.
– Умничаешь? – зло сверкнула глазами из-под платка Ленка. – Все вы такие – умники, где не надо. Вот и сосед мой, я так чувствую, один от голода когда-нибудь загнется, а потом собирай его в целлофановый пакет. А тоже из себя – умный чересчур, музейный работник…
– Экскурсовод, что ли?
– Да прям, если бы! Он же заика – двух слов связать не может! Говорит, эксперт какой-то, не знаю только по чему. Все чего-то с лупой по пыли всю жизнь ползал, экспертизу делал, вон как много наумничал…
– Я приду в воскресенье, – неожиданно сказала Вера. – Во сколько?
– Правда, что ли? – удивилась Ленка. – Чего это ты вдруг?
– Хочу с соседом нашим музейным познакомиться. Дело есть.
– Так бы и сразу! Чего зря кочевряжилась? – медленно расплылось в улыбке круглое лицо Ленки, которое сразу же сделалось добродушным, ну прямо-таки родным. – Чао-какао, Вер! До встречи в воскресенье за столом переговоров. Если кто меня будет спрашивать – скажешь, у мамки я, в деревне, в субботу к вечеру только вернусь. А ты гляди на свадьбе не загуляй, ты нам еще в воскресенье нужна…
* * *
Вера не стала никому говорить, что сегодня впервые в жизни она шла на свадьбу в новом качестве – как визажист, зарабатывать деньги. И Ленке тоже ничего на всякий случай не сказала, из суеверия, что тогда точно ничего не получится.
Зато вчера она нарочно сходила в модный салон Егора Федотова, попросила сделать себе «макияж невесты».
И снова смогла убедиться: в том, что этот молодой человек с эффектной белой прядью в темных волосах (то ли выкрашенной просто для красоты, то ли с намеком на жизненный опыт) равнодушно делал с ее лицом, последовательно нанося на него пудру, тушь, тени, помаду, не было ничего особенно трудного или хитроумного.
В основном макияж делался исходя из собственного вкуса мастера, который явно не выходил за рамки журнальных стереотипов.
Зато, пока юноша изображал из Веры «невесту», стараясь придать ее смугловатой коже более прозрачный, розовый тон, она успела подробно рассмотреть все маленькие щеточки, губки, кисти, карандаши, которыми он пользовался, и сразу же после посещения салона побежала по магазинам искать то, чего в ее наборе недоставало.
Особенное удовольствие испытала Вера, когда узнала, что многие визажисты предпочитают работать художественными колонковыми кистями, при помощи которых гораздо легче наносить на лицо пудру нужного оттенка и добиваться естественных тонов. Эта деталь каким-то образом подтверждала тайные мысли Веры об особенностях ее новой профессии.
Все свое косметическое хозяйство «седочубый» юноша, гордо называющий себя визажистом-стилистом, хранил в небольшой сумке со специальными отсеками. Вера поняла, что именно с такими чемоданчиками принято выходить к клиентам на дом. Поэтому, помимо новой косметики, Вера купила себе удобную кожаную сумку, которую без труда можно было приспособить под рабочую, выездную.
При этом она невольно с благодарностью вспоминала лысого Васю, брата Валета: той жуткой ночью, в порыве щедрости, он сунул ей денег, которых как раз впритык хватило на тот минимум косметики, без которого невозможно было начинать работать.
Свою заветную «тыщонку» Вера потихоньку тратила исключительно на продукты, стараясь как можно сильнее экономить. И при этом мысленно удивляясь самой себе: одной рукой, доставая деньги как бы из одного кармана, она теперь покупала самые дорогие и качественные туши, помады, пудры и контурные карандаши, нередко ловя на себе восхищенные взгляды вечно глазеющих на витрины девчонок. Зато другой рукой уже через несколько минут показывала продавщице: нет-нет, пожалуйста, не той колбасы, а вот этой, которая на пять рублей дешевле.
Но в этой странной двойной жизни Вера чувствовала какое-то невыразимое удовольствие, неведомый прежде азарт, что-то под стать игре в рулетку. О которой она к тому же никому, кроме Ленки, не рассказывала – и от этого было еще интереснее.
Без особого труда отыскала Вера дом и квартиру «своей» невесты и сразу же, еще с лестницы, окунулась в атмосферу праздничной суеты наиважнейшего семейного события.
Квартира оказалась такой огромной, что в ней запросто можно было потеряться.
– Вы от Юлии? Идите, Женечка там, в спальне, – встретила Веру в дверях маленькая, коротко подстриженная женщина с озабоченным лицом, как выяснилось, мать невесты. – Только не слишком обращайте внимание на ее капризы. Она у нас на третьем месяце беременности. Токсикоз замучил.
Вера прошла в спальню и… остолбенела.
В кресле сидела та самая девушка, которую она видела в ресторане с Александром.
Ну конечно, это была она. А как мило, оживленно они тогда о чем-то разговаривали – действительно как очень близкие люди.
Так вот кто, оказывается, жених, из-за которого, сбиваясь с ног, по квартире сейчас металось столько озабоченных людей… Из-за которого она сама сюда спешила со всех ног, несколько раз поскользнулась и даже чуть не упала.
Вера продолжала стоять на месте, чувствуя, что не может теперь почему-то пошевелить ни рукой, ни ногой – они словно онемели.
Нужно было что-то делать, говорить, но она так и стояла в дверях неестественно прямо, не в силах оторвать взгляда от девушки с пушистыми светлыми волосами в широком белом платье.
«Сейчас они поженятся, потом у них родится ребенок. Они будут жить долго и счастливо и умрут в один день, – тяжело прокрутилась в голове у Веры расхожая фраза. Одна из тех, которые в моменты сильного отупения почему-то всегда первыми выбираются на поверхность из глубины отчаяния. – А моя жизнь дала трещину».
– Что, такая страшная? – по-своему поняла замешательство Веры невеста, шутливо хватаясь за щеки. – Ай-ай-ай! Ну и плевать. Ты, кстати, откуда: из парикмахерской? Тут мама такую бурную деятельность развила, я и не знаю, кого еще ждать. Сначала договорились: распишемся, глотнем шампанского – и всем до свидания. Потом решили все-таки в кафе собраться, чтобы родители между собой лучше познакомились. А тут теперь целая свадьба: пупсики на машинах, к какому-то памятнику космонавтам все ехать собрались, фотографироваться. Как будто я – Валентина Терешкова. Я им говорила: люди, ведь я же не в космос собираюсь, а замуж, опомнитесь… Все напрасно. Пришлось сдаваться.
И Женя озорно засмеялась, усаживаясь перед большим зеркалом и встряхивая волосами.
У нее был очень хороший смех – смех совершенно счастливого человека, который не верит и даже не подозревает, что с ним когда-нибудь может случиться что-нибудь горькое и обидное.
– Я – визажист, – проговорила наконец Вера, давясь словами. – Ну, макияж. – А про себя подумала: «Если бы меня любил Александр, мне, наверное, тоже ничего не надо было бы. Никакого космоса. Я бы тоже так же смеялась, как в детстве».
– Да? Ну, все равно. Пусть будет макияж. Только давай по-скорому, лишь бы мамулю зря не расстраивать. А то сейчас уже должен подойти, как они его называют, «женишок», – улыбнулась Женя. – Тут и так с утра у всех нервы на пределе. Боже, скорее бы все закончилось.
Вера кивнула и торопливо открыла свою сумку – передвижной салон, теперь думая лишь о том, чтобы управиться как можно быстрее и постараться не встретиться с Александром.
Все, что угодно, только не это!
– А ты чего такая бледная? – участливо спросила Женя, когда Вера близко наклонилась к ее лицу и начала первым делом наносить тонкий слой основы на небольшие пигментные пятнышки на лице, нередко появляющиеся у беременных женщин.
Прежде чем подобрать нужный тон и равномерно наложить его на лицо, начиная с верхнего века и постепенно продвигаясь все ниже, нужно было закрасить коварные пятнышки – а эта процедура занимала немало времени.
– Я всегда такая бледная, – соврала Вера, чувствуя под пальцами нежную, совсем детскую кожу Жени.
Надо же, в ее руках было лицо, которого наверняка уже не раз касались губы Александра.
– Не беременная? – поинтересовалась Женечка, все мысли которой с некоторого времени были сосредоточены в одном направлении.
– Нет, – односложно ответила Вера, обрабатывая пудрой пространство вокруг ясных, золотистых, цвета прозрачного янтаря, глаз невесты и торопясь как можно скорее перейти к подбородку и губам.
– Тоже всякие румяна не любишь? А приходится с другими возиться, да? – не отставала Женя. – Вот и я – с детства ненавижу всякие правила, законы, а пришлось в юридический поступить, отец заставил. А там к тому же всякие поправки, новые постановления… Скорей – бы в декрет уйти и забыть про все это хотя бы на какое-то время. С малышами ведь хорошо возиться, да? У тебя есть дети?
– Да, – выдохнула Вера.
– Они уже пришли! Смотри, никак не терпится. Пусть войдут? – заглянула в дверь мать невесты. Вера вспомнила, что ее зовут Ириной Владимировной – так было записано в ее блокноте. Как будто это хоть что-то могло теперь изменить…
– Тук-тук-тук! – послышался незнакомый голос.
– Конечно, мамуля, мы уже закончили! – сразу же вскочила с места Женечка, шепнув Вере: – Хватит пока, потом, ну его…
«Не успела», – поняла Вера, растерянно оглядываясь вокруг.
Спрятаться в комнате было негде – не под диван же залезать!
Не придумав ничего лучшего, Вера подошла к окну, отвернулась и стала разглядывать улицу.
За окном большими мягкими хлопьями падал снег, и дворик казался на редкость тихим и каким-то задумчивым.
Только что можно было подумать, что в городе началась небывало ранняя весна, но зима снова одумалась и взялась за привычную работу: засыпала снегом деревья, крыши, легковые машины, стоящие возле детской площадки, песочницу… И снег все продолжал падать, падать и падать с небес. Неторопливо, стараясь надолго рассчитать свои силы, чтобы хватило до апреля.
– Ага, вот и «женишок»! Димочка, да ты сегодня сам на себя не похож! Ты, случайно, не передумал на мне жениться? – громко воскликнула Женя, и Вера поневоле обернулась.
Женя держала под руку совершенно незнакомого молодого человека в светло-сером костюме, с длинными волнистыми волосами, по случаю забранными в хвостик.
А чуть подальше, в дверном проеме, как картина в продолговатой раме, стоял… Александр, который хмуро, без тени улыбки, смотрел на молодоженов.
«Он глядит иссиня-черным взглядом хищного дракона», – вспомнила вдруг Вера строчку из трагедии Эсхила. Как же это точно – глубоким, иссиня-черным взглядом…
Значит, он вовсе не был никаким женихом.
Может быть, свидетелем, другом?
Вера вдруг почувствовала, что от радости она способна сейчас устроить черт знает что. Ей вдруг сразу же захотелось много шампанского, танцев, глупых шуток – да все равно, чего именно, лишь бы это соответствовало улыбке, в которой теперь невольно, сами собой, на ее лице разъезжались губы!
Юный жених казался ей таким симпатичным, замечательным, современным! А Женя? Ну просто само совершенство!
Невозможно представить более очаровательной, подходящей друг другу пары.
Но похоже, Александр был на этот счет вовсе другого мнения.
– Лично я, Дима, на твоем месте еще подумал бы, – сказал сердито Александр – у него оказался глубокий, мягкий голос. – Ты, Женька, словно нарочно задалась целью довести родителей до инфаркта! Жалко, что ли, надеть на голову эту штуковину, раз тебя так просит мать? Совсем они тут тебя без меня избаловали!
– Да ты сам посмотри, какое уродство! – возмущенно воскликнула Женя, хватая в руки венчик из мелких беленьких цветов. – Посмотри – как на могиле! Ненавижу искусственные цветы! Ненавижу! Вот какие нужны цветы!
И Женя схватила в руки большой букет белых роз, который стоял в вазе перед зеркалом, встряхнула в воздухе и прижала его к груди, не обращая внимания на мокрые стебли и шипы.
«Как красиво! – невольно восхитилась Вера, увидев этот букет в ее руках и представляя, как осторожно, должно быть, будут ложиться снежинки на белые лепестки и густо-зеленые листья. – Какой красивый, удивительный день!»
– И не упрашивай меня, братик, сказала – не хочу! Не хочу как мертвец, я уже сейчас заплачу! – воскликнула Женя, и Вера заметила, как Александр еще более недовольно сдвинул черные брови.
– Почему как мертвец? – сказала тогда Вера, подумав, что вполне имеет право сказать сейчас свое слово, как заказной стилист-визажист. – Венец – это символ, прекрасный древний символ, и ничего больше. Гименей, греческий бог брака, всегда изображался в виде красивого юноши с факелом в руке и с венцом на голове, такой же был и у невесты. Эта традиция идет еще с древних, античных времен. Видите, она и до наших дней сохранилась.
– Это кто? – повернулся Александр в сторону Веры, а затем обратился к сестре: – Ты нас не познакомила.
– Это… Это… – уже крутилась невеста перед зеркалом, пытаясь то так, то эдак примерить ненавистное украшение, чтобы не вступать сегодня в спор с целым миром.
– Вера, – зачем-то неловко протянула Вера руку.
Александр взял ее, но не стал по-товарищески трясти или со светской учтивостью прикладывать к губам, а просто слегка сжал и осторожно покачал в воздухе, как будто определяя на вес.
– Осторожно, золото! – тут же прокомментировала этот странный жест Женя. – Золотые ручки – она же визажист! Послушай, Вера, я хочу, чтобы ты осталась на свадьбе до конца. Побудь хоть ты со мной, а? Как назло, из моих девчонок институтских многие не могут прийти, разъехались по домам после сессии. Ты такая славная! Побудешь с нами, ладно?
– Конечно, она остается, мы теперь все равно никуда ее не отпустим, – ответил за Веру Александр, осторожно выпуская ее руку из своей удивительной ладони – нежной и одновременно магнетически сильной.
Вере тут же захотелось приложить свою руку, запомнившую это тепло, к щеке или ко лбу, но она побоялась сразу же выдать себя с головой таким откровенным жестом.
Александр пристально, с интересом заглянул ей в глаза.
Или только показалось?
Но нет – такое невозможно ни придумать, ни заметить. Везде: в городском загсе, на улице, в кафе, под вспышками фотоаппаратов и в тени коридоров – Вера ощущала на себе пристрастный, всегда как будто бы случайный, но неотступный взгляд Александра. Даже на расстоянии десяти шагов друг от друга они были вместе, рядом. Он словно бы продолжал, не отпуская ни на секунду, держать ее за руку, ласкать глазами. Они и за столом оказались почти что напротив друг друга, немного наискосок…
Смешно, конечно, но почему-то Веру втайне восхищала даже его манера оставлять в бокале хотя бы один глоток вина и не доедать до конца самое вкусное блюдо.
Где бы Вера теперь ни находилась, с кем бы ни разговаривала, ни танцевала, она все равно могла бы с закрытыми глазами определить, где в этот момент находился Александр, – словно он обладал особым, только для нее ощутимым излучением, был источником света.
Чаще всего он сидел возле матери или подолгу разговаривал с сестрой, слегка склонив голову на грудь. Впрочем, иногда танцевал с женщинами, некоторые из которых были молодыми и красивыми.
Но Вера видела – он делал это без охоты, формально. А ее он почему-то ни разу не пригласил.
Неотрывно смотрел – и тут же отводил глаза, призывно улыбался – и вдруг резко отворачивался, словно боясь того, что все равно уже произошло. Их встреча была неизбежной, неотвратимой, а это всегда немного страшно.
При раскопках древнейшей минойско-микенской культуры ученые нашли таблички, на которых встретились самые первые в истории человечества упоминания о судьбе. На них были впервые начертаны странные слова – «судьбинный день», «день судьбы».
Вера знала: сегодня в ее жизни был такой, судьбинный, день. И потому, как ни странно, она вскоре почувствовала себя совершенно спокойной, почти что умиротворенной. Будь что будет! Да что там? Уже есть.
Вера очнулась. Только что, после криков «Горько!», невеста с женихом начали Так отчаянно долго целоваться, что за столом кто-то выразительно присвистнул. И в этот момент Вера снова встретилась глазами с Александром. Он еле заметно улыбнулся и кивнул ей головой, словно подтверждая: да-да, и у нас так будет, совсем скоро, и даже еще и не так…
Это было настолько неожиданно и откровенно, что Вера покраснела, отвернулась.
Гости постепенно входили в азарт: все чаще бабахало шампанское, еще громче и надрывнее звучала музыка, повсюду мелькали возбужденные лица…
Вера потихоньку разглядывала родителей Александра и Жени – немолодого, подстриженного седоватым бобриком мужчину и худенькую женщину с правильными, резко очерченными чертами лица, которая утром открыла ей дверь. Дверь в другой мир, в котором был Александр… А ведь когда-то он был младенцем, лежал в этих самых руках, лепетал первые слова.
Вдруг Вера спохватилась: Боже, ведь она в предпраздничной суматохе забыла у них в квартире, в комнате невесты, свою сумку с косметикой!
Подхваченная под руку кем-то из гостей, совсем потеряв голову от встречи с Александром, она выбежала из дома на заснеженную улицу налегке, с большим букетом цветов в руках. Как же она завтра будет работать?
– Ничего, это дело поправимое, – кивнула Женя, когда Вера, улучив минутку, сообщила ей о своей оплошности. – Сейчас Саньку попросим, он на машине быстро туда-сюда сгоняет, свозит тебя, я ему сейчас ключ дам…
Вера почувствовала, как бешено заколотилось у нее сердце – громче барабанов, отбивающих лезгинку, под звуки которой по залу весь вечер волчком крутился какой-то неугомонный друг жениха.
Прошла минута, а может быть – час. Александр уже шел в ее сторону.
– Что, поехали? – сказал Александр, небрежно покручивая на пальце ключ от машины.
– Поехали, – ответила Вера, мгновенно успокаиваясь.
На улице по-прежнему шел снег – еще медленнее, торжественнее. Теперь, при свете фонарей, весь город казался серебристым, каким-то особенно драгоценным для глаз.
Снег на какое-то время сумел повсюду скрыть неприглядные детали и подробности – облезлые скамейки на остановках, привычно валяющийся вдоль дороги мусор и куски металлолома. Он спрятал всю убогость окружающего мира и, наоборот, выставил напоказ и подчеркнул в нем только самое красивое, неповторимое.
«Снег – вот кто самый великий визажист, – подумала Вера, глядя на расплывающиеся в нежном, мерцающем мареве огни домов, величественные очертания деревьев, на мягкие отсветы фонарей, то и дело появляющиеся на щеке Александра. – Нет, точнее, снег лишь орудие, художественная кисть. Природа – главная визажистка, у нее можно учиться до бесконечности…»
На дорогах из-за снега были сплошные автомобильные пробки, машина то и дело останавливалась. Вера заметила, что Александр, когда нервничает, слегка покусывает губы, но при этом царственно-лениво и как-то совсем незаметно прикасается ладонями к рулю.
Непонятно было – то ли он вел сейчас машину, то ли она сама их везла туда, куда считала нужным, то и дело ворчливо урча и буксуя, пытаясь слабо сопротивляться незримому повелению судьбы.
Откуда-то из-за снежной пелены вдруг показался конный всадник, который медленно, как во сне, прогарцевал мимо здания Главпочтамта и снова исчез за углом.
Вера увидела, как Александр проводил заснеженную конную фигуру удивленным взглядом, но при этом ничего не спросил. Она где-то недавно читала, что в городе существует отряд конной милиции, – наверное, это был кто-то из них. Но сейчас и неподвижная фигура всадника, и белый от снега круп лошади сильно напоминали ожившую мраморную скульптуру.
– Смотри, как античный храм, – сказала Вера, показывая на колонны Главпочтамта, которые при таком освещении тоже имели непривычно величественный вид.
Александр еле заметно улыбнулся.
– Да, я недавно тоже был в Афинах. Похоже, – кивнул он и вдруг добавил печально: – А мне скоро снова уезжать.
– Из города?
– Нет, из страны, я сейчас живу во Франции, – сказал он спокойно. – Выбрался на свадьбу к сестре. Если сказать честно – с риском для жизни. Мне нельзя здесь оставаться. Нельзя жить дома. Без которого я и жить-то не могу. Всем можно, а мне – нельзя.
– Почему?
– Долгая история. Долгая и запутанная. Если бы у тебя был свой бизнес, ты бы лучше меня поняла. А, не хочу сейчас об этом.
Вера хотела сказать: «У меня есть свой бизнес!» – но вовремя прикусила язык, чтобы не позориться. И спросить: почему во Франции? С кем во Франции, в конце-то концов?
Но она лишь отвернулась к окну, сделав вид, что ей это не слишком интересно, словно бы не расслышала, и принялась за привычную свою игру: отыскивать глазами на проплывающих мимо зданиях, построенных в классическом стиле, античные элементы.
Наверное, никто, кроме Веры, никогда не замечал, что на карнизах, над арками, на стенах Саратова – везде, буквально повсюду! – таится множество маленьких купидонов, веерообразных раковин, львиных голов, мускулистых атлантов, полуобнаженных богинь, химер и прочих знаков принадлежности к древнему миру, к вечности.
