Текст книги "Ты попалась, пышка! (СИ)"

Автор книги: Ольга Коротаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 8. Горький привкус вишнёвого сиропа

Глава 8. Горький привкус вишнёвого сиропа

Глеб, насвистывая какой-то фривольный мотивчик, оставил на моих губах финальный, невыносимо нежный поцелуй. Он выглядел таким расслабленным, таким... настоящим. Когда дверь ванной за ним скрылась, я осталась лежать на огромной кровати, утопая в подушках и чувствуя себя самой счастливой женщиной в мире. Ноги сами собой болтались в воздухе, а на губах блуждала глупая, почти девчоночья улыбка.

Казалось, этот безумный взрыв из прошлого принёс с собой не просто расследование и кучу проблем, а новую, подлинную любовь. Это вдохновляло так сильно, что в груди становилось тесно. Мне хотелось немедленно вскочить, переделать все дела мира, составить идеальный баланс за пять лет или сводить годовой отчёт – просто на радостях, подпевая шуму воды за стеной. Я уже представляла, как мы будем вспоминать этот нелепый арест на нашей золотой свадьбе...

Вдруг на прикроватной тумбочке настойчиво пиликнул телефон Глеба. Экран загорелся, разрезая полумрак спальни ярким прямоугольником уведомления.

– Глеб! Тебе сообщение! – крикнула я, переполняемая почти семейной заботой.

Ответа из-за шума воды не последовало. Решив, что в нашем «опасном положении» это может быть что-то срочное по делу об ограблении, я подхватила гаджет. Шлёпая босиком по прохладному ламинату, я направилась к ванной, уже предвкушая, как он выйдет – мокрый, пахнущий свежестью – и я снова прижмусь к его широкой груди.

– Глеб, я тут несу твой... – начала было я, занося руку для стука, но слова застряли в горле.

Взгляд невольно упал на заблокированный экран, где высветился текст от контакта «Серёга ИТ». Четыре строчки, которые превратили мою жизнь в пепел:

«Я удалил все видео, которые ты просил. Как там твоя школьная пышка? Поверила в ограбление? Удалось отомстить этой звезде инета?»

Мир вокруг меня пошатнулся, пол будто ушёл из-под ног. Секунду назад тёплая, пахнущая мужским парфюмом и недавней страстью квартира майора Громова превратилась в ледяной, чужой склеп. У меня упало сердце, больно ударившись о рёбра, и в ушах зазвенело так сильно, что шум воды в ванной стал казаться далёким гулом прибоя.

Так всё это... было постановкой?

Пальцы задрожали, телефон стал непосильно тяжёлым и едва не выскользнул из рук. Горло перехватило спазмом, и первая горячая, соленая слеза обожгла щеку, оставляя влажный след. Если от Павла я подсознательно всегда ждала какой-то мелкой, трусливой мерзости, то поступок Глеба ужалил во сто крат сильнее. Это не был просто укус обиженного мужчины – это был профессионально нанесённый удар в самое сердце, прямо под бронежилет моего доверия.

Так значит, не было никакого реального ограбления? Никаких миллионов, выведенных со счетов клиники? И пассия Павла никакая не гениальная мошенница «Аль Капоне» в юбке, а просто глупая девица, снявшая дурацкое видео? Громов, этот «доблестный рыцарь», просто увидел шутку в сети, узнал меня и решил... тоже «пошутить». Отыграться за ту школьную обиду, за тот злосчастный вишнёвый пунш на выпускном. Устроить мне персональный ад с допросами, «федеральным розыском» и последующим спасением на белом коне.

Он играл со мной всё это время. Как сытый кот играет с пойманной мышкой, прежде чем перекусить ей хребет. Каждое его слово о «вещдоках», каждый многозначительный взгляд, полный «тёмного пламени», и даже этот поцелуй – боже, особенно этот поцелуй! – всё было частью его циничного сценария мести. Он просто хотел посмотреть, как самоуверенная «звезда инета» будет дрожать, унижаться и заикаться, доказывая свою невиновность в преступлении, которого никогда не существовало.

– Как же больно... – прошептала я, давясь рыданиями, которые рвались наружу.

За дверью продолжала беззаботно шуметь вода. Глеб смывал с себя следы нашей близости, даже не подозревая, что его «идеальный план» только что рассыпался в прах из-за одного пуш-уведомления. Я стояла в его огромной серой толстовке, босая, растрёпанная и окончательно раздавленная, понимая, что в этой комнате только что умерло нечто гораздо более важное, чем моя репутация или спокойствие. Умерло моё право верить людям.

Он не просто отомстил. Он растоптал то особое и нежное, что я начала к нему чувствовать.

Я медленно, стараясь не шуметь, положила телефон на комод у двери ванной. Каждое движение давалось с трудом, словно я двигалась в густом киселе. Попятилась назад, к выходу. Мне нужно было уйти. Немедленно. Исчезнуть, пока он не вышел, сияющий и довольный собой, и не увидел, как легко ему удалось меня уничтожить. Я больше не могла находиться в этом доме, дышать этим воздухом и носить одежду человека, который превратил мою жизнь в дешёвый фарс ради удовлетворения своего эго.

Слезы застилали глаза, когда я нашарила в прихожей свои вещи. Я уходила не просто из квартиры – я уходила из сказки, которая оказалась всего лишь хорошо спланированным допросом.

Глава 9. Реальность без фильтров

Глава 9. Реальность без фильтров

Утро в клинике началось не с кофе, а с перекрёстного допроса. Стоило мне переступить порог и занять своё рабочее место, как бухгалтерский отдел превратился в филиал программы «Пусть говорят». Коллеги заглядывали в кабинет под любым предлогом: кто-то резко забыл, как оформлять авансовый отчёт, кому-то срочно понадобилась справка, которую обычно просят раз в пятилетку.

– Яся, ну как ты? Что это было? – шептала Лидочка из регистратуры, испуганно хлопая наращенными ресницами. – Говорят, тебя сам спецназ брал! Будет суд? Тебя отстранят?

Я выпрямила спину, чувствуя, как под тонкой блузкой всё ещё горит кожа там, где её вчера касались руки Громова. Каждое слово давалось с трудом, словно я жевала сухой песок.

– Успокойтесь, коллеги. Произошла досадная ошибка, – ответила максимально ровным, «бухгалтерским» голосом. – Следствие во всём разобралось. Никакого дела нет, обвинения сняты. Обычное недоразумение в системе ИТ. Работаем в штатном режиме.

Я держалась. Улыбалась дежурно, проверяла счета, даже сделала замечание Павлу (который при виде меня вжался в стул и не отсвечивал). Внутренняя броня звенела, но не трескалась. Ровно до того момента, пока я не оказалась в кабинете физиотерапии у Полины.

Полька только глянула на моё лицо – бледное, с тщательно замазанными консилером тенями под глазами – и всё поняла без слов. Она молча подошла к двери, вывесила табличку «Технический перерыв» и повернула ключ.

– Рассказывай, – усаживая меня на кушетку, коротко бросила она.

И плотину прорвало. Я рыдала так, как не плакала, наверное, с того самого выпускного. Всхлипывая и размазывая тушь, вывалила на подругу всё: и ночёвку, и «тёмное пламя», и ту злосчастную эсэмэску от Серёги-айтшника, которая превратила мою карету в тыкву, а майора – в крысу.

Полина слушала молча, задумчиво перебирая провода аппарата магнитотерапии. Когда я замолчала, икая и вытирая нос одноразовой салфеткой, она вздохнула.

– Знаешь, Ясь... если отбросить все эти ваши искры и гормоны, то всё изначально выглядело подозрительно. Я ещё вчера подумала: странно, что тебя пришёл арестовывать майор. Один… А если бы настоящий следователь всерьёз подозревал Анжелу, её бы уже давно «приняли» под белы рученьки прямо в рекламном агентстве. И этот твой Громов... он ведь подозрительно легко поддакивал всем твоим версиям. Слишком охотно шёл у тебя на поводу, позволяя тебе «расследовать» собственное дело.

– Да какая я дура! – я снова зашлась в рыданиях. – Уши развесила, губы раскатала... Поверила, что Глеб правда увидел во мне женщину, а не подозреваемую. А ему просто нужно было потешить своё эго. Посмотреть, как «монументальная Яся» будет метаться в капкане, который он сам же и расставил. Глебушка-задохлик заматерел и решил показать зубы. Господи, Поля, как же это унизительно!

Полина присела рядом и обняла меня за плечи.

– Ну, тише, тише. Может, ты всё-таки что-то не так поняла? Ну мало ли, что там за видео этот Серёга удалял. Поговори с ним, Ясь. Вдруг там есть другое объяснение?

Я резко вытерла слёзы и решительно качнула головой.

– О чём говорить, Полин? О том, как профессионально он имитировал страсть, зная, что всё это – фарс? Нет уж. Я вчера ушла по-английски, пока он плескался в своём «очень холодном душе». Но на прощание всё же оставила автограф.

– Что сделала? – Поля с интересом округлила глаза.

Я шмыгнула носом и криво ухмыльнулась:

– Написала помадой на зеркале в коридоре: «Иди ты... в пунш, Глебушка-задохлик!». И смайлик пририсовала. Злобный такой.

Поля на секунду замерла, а потом прыснула. Через мгновение мы уже обе хохотали до колик в животе, представляя лицо сурового майора Громова, когда он, выйдя из душа, обнаружит это послание на запотевшем стекле. Смех смыл остатки липкого ужаса и обиды, что душили меня всё утро.

Я поднялась с кушетки, поправила причёску и глубоко вздохнула. Дрожь в руках унялась.

– Всё, Поль. Сказка закончилась, пошли титры. Пора возвращаться в реальность, где у меня квартальный отчёт, прилипчивый бывший и лишние килограммы, которые Громов так «деликатно» воспевал. А Глеб... о чём с ним разговаривать? Просто ещё один придурок на моём жизненном пути.Чуть более накачанный, чем предыдущие, но суть та же.

– Уверена, что переболеешь? – Поля сочувственно посмотрела на меня.

– Бухгалтеры не болеют, Поля. Они проводят переоценку активов и списывают безнадёжные долги. Вот и Громова я сегодня официально списала в убытки.

Я вышла из кабинета физиотерапии с высоко поднятой головой. Сердце всё ещё ныло, но это была знакомая, тупая боль. С ней можно жить. С ней можно работать. А «оранжевая бестия» ещё покажет этому городу, что её нельзя использовать в качестве реквизита для погорелого театра.

Глава 10. Кладбищенский романтизм

Глава 10. Кладбищенский романтизм

Видео с «ограблением» из сети испарилось так же стремительно, как и моя вера в человечество. Серёга-айтшник дело своё знал: ни в кэше, ни в репостах не осталось и следа от моего позора. Казалось бы, живи и радуйся, Соколова, репутация спасена! Но у мироздания на мой счёт были другие планы. Если цифровой компромат исчез, то компромат биологический в лице Павла уходить в небытие категорически отказывался.

Паша теперь напоминал побитую моль, которая настойчиво лезла на свет моей кухонной лампы. Он ходил за мной хвостом от самой парковки до дверей клиники, умудряясь выныривать из-за углов в самый неподходящий момент.

– Ясенька, ну выслушай... – затянул он в очередной раз, преграждая мне путь к лифту. – Мне же жить негде! Хозяйка квартиры, которую мы с Анжелой снимали, замок сменила. Вещи в мешках на лестницу выставила. А я... я по твоим борщам сохну, Ясь. Прямо кусок в горло не лезет без твоей зажарочки.

Я остановилась и смерила бывшего сожителя ледяным взглядом. Паша действительно выглядел неважно: щёки ввалились, под глазами залегли тени, а некогда отглаженная рубашка напоминала жёваную промокашку.

– Паш, я тебе не социальная столовая и не бюро добрых услуг, – отрезала я, поудобнее перехватывая сумку. – У тебя есть законная муза. Вот к Анжеле и иди. Пусть она тебе варит, жарит и обеспечивает крышу над головой. Вы же так красиво уходили в закат, помнишь? «Я нашёл ту, что ценит мой внутренний мир», кажется?

– Да исчезла она, Яся! – почти взвыл Паша, всплеснув руками. – Телефон заблокирован, на звонки не отвечает, в соцсетях тишина. Я даже на работу к ней ездил, в рекламное агентство, два дня у входа караулил. Коллеги говорят, она заявление на отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам прислала и испарилась. Как сквозь землю провалилась!

Я невольно вздрогнула. Память услужливо подкинула слова Громова о том, что Анжела могла сбежать с награбленным. Да нет… Какая из неё мошенница? Скорее осознала, какой Паша банный лист, и предпочла залечь на дно в деревне у бабушки. В любом случае, сочувствия во мне не проснулось ни на грамм.

– Какая досада, – ехидно протянула я. – Наверное, твой «внутренний мир» оказался слишком тяжёлым багажом для её хрупких плеч. Советую найти себе новую Анжелу. Или ещё одну Ясю – дур на свете много, кто-нибудь да подберёт. А в мою сторону, Пашенька, даже дышать не смей. У меня на паразитов теперь аллергия в терминальной стадии.

Но Пашу было не унять. Видимо, перспектива остаться без домашнего питания и мягкого дивана пугала его больше, чем моё презрение. Его настойчивость приобрела черты какого-то извращённого романтизма. Теперь каждое моё утро начиналось с сюрпризов.

Сначала это были обрывки соседских клумб – помятые петунии и сиротливые бархатцы, которые он втыкал в дверную ручку моей квартиры. Но когда бдительные старушки из нашего подъезда пригрозили ему вызвать полицию за порчу имущества, Паша сменил тактику.

Вчера вечером, возвращаясь с работы, я обнаружила его у своего подъезда с букетом... искусственных лилий. Пышных, пластиковых и подозрительно припорошенных серой пылью.

– Это тебе, Ясенька. Знак моей неувядающей скорби по нашим отношениям, – прошептал он, протягивая мне это пластмассовое кладбищенское великолепие.

– Паша, ты совсем с катушек съехал? – я отшатнулась. – Ты их с венка на ближайшем погосте ободрал? Ты ещё мне «Помним, скорбим» на коврике напиши для полноты картины!

– Я просто хотел, чтобы они никогда не завяли... как моё раскаяние, – жалостливо выдавил он, глядя на меня глазами побитого спаниеля.

Он действительно худел день ото дня. Одежда висела мешком, лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок. В другое время моё мягкое сердце дрогнуло бы, я бы затащила этого горе-страдальца на кухню, накормила котлетами и разрешила переночевать на коврике. Но теперь, после «школы жизни» имени Глеба Громова, внутри у меня стоял бетонный монолит.

– Послушай внимательно, – я сделала шаг вперёд, заставляя его попятиться. – Твой «трупный» романтизм на меня не действует. Твои жалостливые взгляды вызывают у меня только одно желание – вызвать санэпидемстанцию. Исчезни, Паша. Иначе я сама позвоню Громову и скажу, что ты меня преследуешь. Поверь, он с радостью устроит тебе такие «следственные действия», что кладбищенские лилии покажутся тебе райскими кустами.

При упоминании Громова Паша втянул голову в плечи. Видимо, майор успел произвести на него неизгладимое впечатление во время первой встречи.

– Понял... – пробормотал он, прижимая пластиковые лилии к груди. – Но я не сдамся, Яся. Я докажу, что изменился.

– Изменись в сторону горизонта, – бросила я через плечо, заходя в подъезд.

Дома я без сил опустилась на банкетку. Тишина квартиры, которая раньше казалась уютной, теперь немного давила. В голове против воли всплывали не кладбищенские лилии Паши, а терпкий запах мускуса и жаркие поцелуи Глеба.

«Забудь, Соколова, – приказала я себе. – Один – паразит, другой – манипулятор. А ты – свободная женщина с полным холодильником борща, который ты теперь будешь есть в гордом одиночестве. И это, чёрт возьми, самый лучший расклад!».

Правда, сердце с этим утверждением почему-то соглашаться не спешило, предательски ныло где-то под рёбрами. Но я-то знала: это просто остаточные явления. Как после тяжёлого гриппа. Скоро пройдёт. Обязательно пройдёт.

Глава 11. Оружие массового поражения

Глава 11. Оружие массового поражения

Вечер не предвещал ничего, кроме горячей ванны и тишины, но у мироздания, видимо, закончились запасы милосердия специально для бухгалтера Соколовой. Уже на подходе к подъезду я заметила суету: яркие маячки спецтехники и подозрительное оживление у моих окон.

– Яся, скорее! Там твою квартиру вскрывают, – крикнула мне соседка со второго этажа, тётя Люся, чья бдительность всегда граничила с паранойей. – Твой-то вызвал МЧС, говорит, ключ потерял, а внутри утюг включён! Ну, Иваныч из сороковой подтвердил, что он тут живёт. Лицо-то знакомое...

Я почувствовала, как внутри меня начинает закипать не просто гнев, а настоящий тектонический разлом. Мой? Живёт? Утюг?

Я взлетела по лестнице, игнорируя одышку. Дверь моей квартиры сияла свежими царапинами и была гостеприимно распахнута. Оттуда вышли двое парней в форме спасателей, и я проводила их растерянным взглядом. И тут услышала, как из кухни донеслось подозрительно знакомое чавканье.

Переступив порог, я застала эпическую картину: Паша, похудевший до состояния привидения, сидел за моим столом и с остервенением уминал борщ прямо из кастрюли, прихлёбывая через край.

– О, Ясенька... – пробормотал он, замирая с куском хлеба в руке. – А я вот... проголодался. Решил, что ты не обидишься. Мы же родные люди...

В этот момент во мне окончательно умерла интеллигентная женщина. Я метнулась в угол, где обычно стояла моя верная швабра – мой меч и щит, – но её там не было. Видимо, Пашка первым делом избавился от моего оружия. Ясное дело – жить хочет!

– Ничего, гад, я и без неё справлюсь! – прорычала я, чувствуя, как ярость застилает глаза багряным туманом.

Рука лихорадочно шарила по комоду в прихожей, где лежала гора белья, принесённого из сушилки. Я схватила первое, что попалось под руку, и, не глядя, бросилась в атаку.

– Родные люди?! Вскрыл дверь?! Борщ мой ешь?! – каждый возглас сопровождался хлёстким, звонким ударом.

Паша взвыл. Моё импровизированное оружие оказалось на удивление эффективным – тяжёлые застёжки-крючки и плотные чашечки работали не хуже кистеня. Я дубасила бывшего с таким остервенением, что он, бросив кастрюлю, кубарем вылетел в коридор, прикрывая голову руками.

– Отстань, бешеная! Ты мне глаз выбьешь! – орал он, пятясь к выходу.

Я не останавливалась. Выгнала его на лестничную клетку, продолжая отвешивать хлёсткие удары по спине и плечам. Паша летел вниз через ступеньку, я за ним, чувствуя себя фурией из греческих мифов. Мы выскочили на улицу, где уже стоял наряд полиции, вызванный бдительной соседкой, и... Глеб Громов.

Майор стоял, прислонившись к капоту своего внедорожника, и с невозмутимым видом наблюдал за тем, как я выбиваю пыль из несчастного Павла.

– Уберите её! Она меня убьёт! – взвизгнул Паша, пытаясь спрятаться за спинами патрульных.

Глеб медленно отделился от машины. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моём «оружии», и уголки губ подозрительно дрогнули.

– Сержант, – спокойным, ледяным голосом произнёс Глеб. – Задержите гражданина за незаконное проникновение в жилище, преследование и порчу имущества. И кражу... – он кивнул на пятно борща на рубашке Павла. – Кражу особо ценных ресурсов. Увезите. В камере ему будет время подумать о кулинарных предпочтениях.

Полицейские подхватили понурого Пашу под локти и потащили к «бобику». Тот уже не сопротивлялся, лишь жалобно всхлипывал. Я же, тяжело дыша и чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, развернулась к Громову.

– Теперь твоя очередь... – начала я, замахиваясь для очередного удара, чтобы выплеснуть на него всё: и обиду за ту эсэмэску, и «школьную пышку», и свою разбитую веру в чудо.

Но тут я наконец поняла, чем именно только что «отделала» Павла. В моей руке, зажатый за бретельку, победно развевался мой самый большой, парадно-выходной лифчик телесного цвета с кружевами и внушительным «push-up». Тот самый, который я надевала в особо торжественных случаях.

Мир на мгновение замер. Я почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и, кажется, даже уши. Я стушевалась так, что едва не выронила «снаряд». Боевой запал испарился, оставив после себя лишь дикое желание провалиться сквозь землю прямо здесь, под взглядами Громова и соседей.

Глеб воспользовался моей заминкой мастерски. Он не засмеялся (хотя в его глазах плясали черти), не сострил. Он просто подошёл вплотную, мягко перехватил мою руку, в которой я сжимала бельё, а другой рукой протянул мне пухлую синюю папку с гербом.

– Это тебе, Яся, – тихо, но твёрдо сказал он. – Это закрытое дело. То есть его копия.

– Издеваешься? Очередная шутка? – буркнула я, пытаясь спрятать лифчик за спину.

– Сначала прочти, Соколова. Прочти всё, от первой до последней страницы. Особенно рапорты об удалении контента и постановление о возбуждении дела против Анжелики Кузнецовой за мошенничество в особо крупных размерах. Она, кстати, сейчас в СИЗО в соседнем городе.

Он отступил на шаг, давая мне пространство.

– Прочти. А потом поговорим. Если захочешь – я уйду навсегда. Но только после того, как ты узнаешь правду.

Я стояла посреди двора с папкой в одной руке и лифчиком в другой, глядя, как он садится в машину. Двигатель мощно взревел, и внедорожник плавно тронулся с места. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в районе горла. Сказка это была или нет, но одно я знала точно: бухгалтера Соколову и её методы ведения боя этот двор не забудет никогда.