Текст книги "Капелька Солнца (СИ)"

Автор книги: Ольга Кандела

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Часть 3.3

***

Шестнадцать лет спустя.

Кайрин

Пуговка. Пуговка. Запонки. Накрахмаленный воротничок и белоснежные манжеты. Брюки с отглаженными строчками и сюртук, точно подогнанный по фигуре. Ботинки начищены до блеска, но я всё равно ещё раз прохожусь по ним щеткой.

Ежедневный ритуал, в котором давно уже ничего не меняется. На часах без четверти девять. А до моей приёмной, что расположилась на соседней улице, всего десять минут неспешного шага.

Но сегодня выходной, и рабочий день мой начинается с десяти, а потому у меня ещё целый час в запасе. А я, как всегда, забыл и собрался раньше времени. В который раз уже…

Я обвёл взглядом прихожую, раздумывая, как бы скоротать свободное время. Взор задержался на зеркале, будто нарочно вывешенном тут в напоминание того, как неумолимо бежит время.

Уже сорок. А казалось, ещё не так давно не было и тридцати. В волосах прорезалась ранняя седина, присыпала виски бесцветным пеплом. Вот только причиной тому не возраст, а собственная глупость. Однажды слишком глубоко нырнул за грань. Думал, вытащу, а в итоге сам чудом жив остался. Так что легко ещё отделался.

Больше я так не рискую. Во всём нужно знать меру. А я, и вправду, не всесилен. Помнится, доктор Айзек ещё во время обучения мне это втолковывал, вдалбливал в дурную головушку. Вот только себя он не уберёг. Растратил Дар. И на что? На показуху паршивую. Выставлялся, будто фокусник ярмарочный. Возомнил себя чудотворцем. А в итоге преставился раньше срока. Одарённые с лёгкостью доживают до восьмидесяти, а то и до девяноста. Моему же учителю было немногим за шестьдесят. И стариком он отнюдь не выглядел.

Я тоже не выгляжу на свой возраст. По крайней мере, так говорят. Со стороны-то мне не видать. Но порой, бывает, ловлю на себе заинтересованные взгляды совсем юных девиц и кажется, что ещё не всё потеряно.

Но это лишь глупые отговорки. Между нами пропасть. Была и всегда будет.

Она называет меня «дядя Кай».

Точнее, называла, пока я ещё приезжал. Нет, я не собирался её оставлять и поначалу навещал чету Торвудов довольно часто, пусть они и вернулись обратно на побережье. Но я приезжал. На рождество непременно. И ещё в середине лета, когда плодоносят абрикосы и сладкая шелковица. И кузнечики стрекочут дружным хором.

Глядел, как она росла. И подмечал всё больше сходства. Нет, не внешнего, я ведь никогда не видел её истинного облика. Но жесты, привычки… И то, как она морщила носик, когда хмурилась. И за руку брала, тащила ловить бабочек-капустниц или собирать неведомых жуков. Она была ребёнком. И росла так быстро. И в какой-то момент я понял, что если продолжу приезжать – она так и будет звать меня «дядя Кай».

Уже шесть лет я не был на побережье. Ограничивался письмами и открытками цветными, что непременно отправлял на её день рождения. Ссылался на загруженность, на работу, которой с кончиной доктора Айзека, и вправду, стало невпроворот. Но всё равно стыдно, совестно даже, ведь я обещал, что не оставлю её. И получается, что обещания не сдержал.

Я не удержал тяжкого вздоха и ткнулся лбом в зеркальную поверхность. Ну сколько уже можно? Жить воспоминаниями и иллюзией несбыточного будущего? На улице весна. Сирень цветет и душистый шиповник. Жужжат шмели и труженицы пчелки. И в доме явно не хватает цветов. Все вазы стоят пустыми. А на кромке зеркала лежит слой пыли.

Этому дому явно не хватает хорошей хозяйки. Домработница, какой бы исполнительной она ни была, никогда не станет заботиться о чужом жилище, как о своём собственном. И ведь я пробовал завести женщину, пытался разделить свою жизнь с кем-то ещё. Только вот ни с одной не сложилось. Сам не знаю, почему. Может оттого, что я слишком много времени уделял работе? Или оттого, что в каждой женщине я непременно искал черты Айрель? А, может, просто старался плохо? Так или иначе, но в этом доме так и не появилось хозяйки. И в ближайшее время не предвиделось.

Я вытер пыль пальцем. А палец вытер о платок, что нашелся в кармане. Всё же педант из меня вышел знатный, даже самому смешно. И раз больше некому тут прибраться, то стоит сделать это самому. Окна распахнуть и впустить свежий аромат молодой весны. Шторы вытрясти, а может, даже и ковры выбить. Что там ещё полагается делать? Надо будет спросить. Посоветоваться у кого. И, если освобожусь сегодня пораньше, обязательно займусь хозяйством. Ни к чему просиживать в приемной, когда пациентов нет.

Я в который раз пригладил волосы и направился к двери. Раз уж собрался сегодня раньше, то можно заскочить в лавку булочника. Они как раз к девяти открываются.

Я потянулся к дверной ручке, но не успел её коснуться. Громкий звон колокольчика ударил в самое ухо, и я, поморщившись, прижал ладони к голове.

Я уж и позабыл, какой громкий здесь звонок. У домработницы есть свой ключ, а гости у меня бывают не часто. С тех пор как я обзавелся отдельным кабинетом, посетителей в моём доме заметно убавилось, если не сказать, что их и вовсе не стало. Лавочник в выходные никогда не заглядывает. А потому я крайне удивился нежданному гостю, да ещё такому раннему.

И удивление мое лишь усилилось, когда я открыл дверь.

Её невозможно было не узнать.

Волосы темно-русые, что обрамляют лицо мягкими волнистыми локонами. А на макушке пряди выгорели, блестят чистым золотом. Глаза – спелые карие вишни. И в них живёт солнце. Яркое, жгучее, родное. А на носу проступили рыжие веснушки. И хочется коснуться, проверить, не нарисованные ли.

– Здравствуй, – сказала она, прерывая неловкое молчание.

– Здравствуй, – вторил ей в ответ, совершенно не представляя, как себя вести.

– Может, впустишь? Или так и будешь держать на пороге?

Она улыбнулась, и улыбка эта озарила все вокруг. И в сумрачном холле, где всегда не доставало дневного света, кажется, сделалось светлее.

Она уверенно вошла в дом и, стянув лёгкий жакет, стала с любопытством озираться вокруг. А я разглядывал её. Не мог оторвать взгляда.

Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Вроде ещё ребёнок. Но уже и не совсем. Бедра широкие, приятно округлые. И грудь полная, затянута в тесный корсет и, пожалуй, привлекает к себе излишнее внимание. А может, нарочно выставлена напоказ, подчеркивая очевидное. Что моя девочка выросла. Расцвела. Хороша стала до безумия. До закушенной губы, до стиснутых до боли пальцев и головокружения, что накатило внезапно и так же быстро отступило.

Будь я на месте родителей – не позволил бы ей столь открытого наряда. Ещё бы и трёпку знатную устроил. Ходит тут, понимаешь ли. Соблазняет холостых мужчин. И холостых стариков заодно.

– Ты одна приехала?

– Да, а что? – легкомысленно отозвалась она. – Считаешь, мне нужен присмотр?

Мне показалось, или она и впрямь кокетничает? И взгляд этот озорной.

– Приличным девушкам не пристало разгуливать в одиночестве. Тем более в чужом городе.

– Почему?

– Нехороших людей вокруг много. Вдруг кто обидит…

– А ты не обидишь? – игриво спросила она, а у меня возникло чувство дежавю.

– Не обижу. Я же целитель. Одарённый, – добавил зачем-то, чувствуя себя невероятно глупо.

– Ты так же сказал в нашу первую встречу, – вымолвила она, и у меня сердце ухнуло в пятки. А потом взлетело и забухало у самого горла, сбивчивым стуком отдаваясь в висках

– А здесь почти ничего не изменилось, – она обвела взглядом помещение и остановила свой взор на мне.

А я никак не мог поверить. Мысли всё путались. Сбивались. И догадки, одна нелепее другой, рождались в голове.

– Ну что же ты стоишь? Обними хотя бы. Или забыл всё? – от былой шалости не осталось и следа, теперь на лице ее читалось беспокойство, и я почувствовал себя полнейшим идиотом.

Столько лет ждал этого момента, а сейчас стою, будто молнией сраженный. И слова вымолвить не могу.

Первый шаг дался с трудом. Зато остальные, быстрые и стремительные, последовали один за другим, толком и не требуя моего участия. И руки сомкнулись на девичьих плечах. Притянули, прижали крепко-крепко. И я привычно зарылся носом в мягкие волосы. От них пахло морем. Солью. И нагретым песком.

И я стоял так долго-долго, не в силах отстраниться. Просто стоял, просто держал и вдыхал пряный запах её тела. Казалось, время остановилась. И минутная стрелка замерла в нерешительности, боясь нарушить наше уединение. Айрель тоже замерла. Прижавшись щекой к груди и прильнув ко мне всем телом. Я чувствовал её ладони, тихонько поглаживающие по спине. И частое-частое сердцебиение, звучащее в унисон с моим собственным.

– Ты всё вспомнила? – хриплым голосом спросил я, по-прежнему не выпуская её из объятий

– Уже два года как. Я бы и раньше приехала, да только мама не пустила. Сказала, что я ещё ребенок и что ты не воспримешь меня всерьез.

– Ты и сейчас ребёнок.

– Неправда! – она немного отстранилась. Надулась и, глянув укоризненно, губы поджала.

Ну как есть ребёнок!

– А я уже старый… – попытался открыть ей глаза, но толка из этого не вышло.

– Ну, разве что только старый дурак, – было мне ответом. – Который очень хорошо сохранился…

Она вновь обезоруживающе улыбнулась и обхватила моё лицо ладонями. Поднялась на мысочках, глядя прямо в глаза, и её собственные в этот момент сияли. А потом приникла к губам.

Ну разве мог я не ответить?

…и маленькое солнце в девичьей груди разрасталось, чтобы заполнить собой все вокруг.

Одна крохотная капелька превратилась в целый океан. Заполнила все пустоты, все выбоины и трещинки в моей израненной душе. Я растворился в ней и вдруг почувствовал себя бесконечно живым, молодым и цельным.

И понял, что в этом мире не существует ничего более правильного – чем просто быть с тем, кого любишь.

Эпилог

Эпилог

Ноябрь. И первый снег, что укутал замёрзшие деревья. Покрыл дорожки тонким невесомым настилом. Он скрипит под ногами. Хрустит. И тропинка следов тянется вслед за нашими шагами.

Кое-где меж пуховых шапок проглядывает заледеневшая трава. А по веткам скачут пухлые красногрудые снегири. И сами эти ветки, схваченные инеем, сверкают, переливаются на солнце сотней бриллиантов.

Айрель кутает ладони в меховую муфту. На ней шерстяное пальто и фетровая шляпка, почти не прикрывающая голову. И я поминутно беспокоюсь, что она замерзнет.

– Кай, прекрати, мне не холодно! – фыркнула она и сморщила хорошенький носик, на котором к зиме не осталось ни единой веснушки. – Бурчишь, как дряхлая старуха.

– Старик, – поправил я, говоря истинную правду.

– Опять начинается… – Она беспомощно завела глаза к небу. Подобные мелкие перепалки, кажется, вошли у нас в привычку.

Но долго Айрель злится не умеет. Уже спустя секунду она перестала дуться, ухватила меня за локоть и потащила вперёд по дорожке.

– Пошли лучше фонтан смотреть. Он ведь уже замерз?

– Наверняка.

Я заставил её сбавить шаг. Не хватало ещё навернуться. Кое-где под пуховым одеялом первого снега притаились замерзшие лужи. Айрель всё же оскользнулась на одной и, испуганно охнув, повисла на моём плече. А потом залилась громким девичьим смехом.

На нас глядели случайные прохожие. Знакомые и не очень. Такие же парочки, вышедшие в парк на обеденный променад. Кое-кто кивал нам или снимал в знак приветствия шляпу. В этом городе меня знал почти каждый. А тот, кто не знал, с любопытством косился на нашу пару и наверняка гадал, как я умудрился заполучить в жены такую красавицу.

Во мне опять пробудились собственнические замашки, и я по-хозяйски положил руку Айрель на талию, и дальше мы шли, уже тесно обнявшись.

Парк закончился как раз у здания ратуши. А за ней раскинулась городская площадь, в центре которой стоял самый красивый в городе фонтан.

По мостовой скакали шумные воробьи, выпрашивали у горожан хлебные крошки. Айрель перед выходом заставила меня сунуть в карман зачерствевший ломоть, и теперь эта галдящая стая птиц с визгом налетела на лакомство.

Айрель улыбалась, отряхивая руки. А я отряхивал подол ее пальто, к которому прилипли противные крошки. И несколько особо смелых воробушков, галдя, бросились нам под ноги, пытаясь урвать ещё немного еды.

Фонтан, в отличие от воробьев, был совсем тих. Не журчала вода, не летели мокрые брызги в лицо. Зато в широкой купели распростёрлось ледяное озеро. Такое гладкое и прозрачное, что видно дно: разноцветную мозаику, камушки и мелкие монетки, что частенько бросают в воду приезжие.

Айрель встала вплотную к припорошенному снегом бортику и вгляделась в ледяную толщу. Я знал, это надолго. А потому встал за её спиной и, устроив подбородок на фетровой шляпке, обнял жену за талию. Сомкнул ладони прямо под грудью.

Животика ещё совсем не заметно, тем более в этом пальто. Но я-то знаю, что он там есть. И от того постоянно тянет прикоснуться, погладить, а лучше проложить дорожку поцелуев, что я непременно сделаю, когда мы вернемся домой.

Иногда я задумываюсь, стоит ли этот момент и все остальные, что у нас ещё будут, шестнадцати лет ожидания. И сам себе отвечаю – определенно стоит.

Ведь счастье лучше всего делиться на двоих. А на троих оно и вовсе умножается.

Конец