Текст книги "Купидон поневоле (СИ)"
Автор книги: Ольга Белозубова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 26. Новый договор
Роман вез задумчивую и молчаливую Катю домой.
После того как Валентина Ивановна с поджатыми губами вернулась в зал, а следом за ней и сама Катя с показной улыбкой и потухшим взглядом, он понял, что не желает оставаться здесь ни минутой дольше.
Нет уж, раз его Карамельке тут плохо, надо вызволять, и срочно. Роман еле сдержал желание обнять и утешить ее прямо там.
Очевидно же: мать во время разговора на кухне явно не долгой совместной жизни дочери желала и не датой скорой свадьбы интересовалась.
Роман наплел, что у них билеты в театр и увел свою девочку из логова Валентины Ивановны. Понял, что всё сделал правильно, когда Карамелька наградила его благодарной улыбкой.
Он и до поездки подозревал, что легко не будет. Особенно учитывая, как бегал взгляд Кати, когда она просила его поехать к матери.
Но такое? Реальность превзошла все его худшие ожидания. Амурцев словно видел тянущиеся от матери к дочери щупальца. Валентина Ивановна буквально душила Катю, словно осьминог, подавая это всё под соусом материнской любви и заботы.
Амурцев сразу понял, что Катя пошла в отца. Ничего общего с матерью. И слава богу. А когда Плошкина-старшая окинула его неприязненным взглядом и открыла рот, окончательно в этом убедился.
Похоже, сама мать твердо верила, что знает, как лучше для Кати, начиная с выбора еды.
«Екатерина, ты на этот салатик не налегай, у тебя поджелудочная пошаливает. Дочь, может, не стоит это мясо есть, печень не обрадуется».
Амурцев надеялся, что скрип его зубов не был слышен. Ну зачем, спрашивается, готовить все те блюда, которые нельзя есть дочери?
Создавалось ощущение, что Плошкина-старшая до сих пор видела в дочери пятилетнего несмышленыша, который не выживет в этом суровом мире без матери. И пыталась это доказать в первую очередь самой себе.
Самое сложное – убедить Катю, что это не так.
Похоже, его мысли отражались на лбу в виде бегущей строки, потому что Осьминог мрачнела всё больше с каждой минутой ужина. Вскоре весь ее надменный вид словно кричал о том, что Роман пришелся не ко двору. Точнее, насколько не ко двору.
Он не сомневался: будь на то воля матери, уже бы указала наманикюренным ноготком на дверь. Но как хитрая и умудренная опытом лиса, она действовала исподтишка.
И дело было не в самом Романе, на его месте мог быть любой другой. Ни один выбранный самой Катей мужчина не пришелся бы ко двору маман без ее всесторонней проверки.
Роман вынырнул из мыслей, поправил галстук и перевел взгляд на Карамельку: та периодически вздыхала, глядя в окно на проносившиеся мимо здания.
Да уж, он ее понимал. Как тут не вздыхать? Это ж не ужин, а ходьба по минному полю получилась. Амурцев подозревал, что так выглядел каждый ужин с ней, а еще что Валентина Ивановна уже высказала свое «фи», а может, и вовсе настроила дочь против него, наговорила с три короба.
Надо что-то делать.
– Катя, – отвлек он свою Карамельку от созерцания улицы, – думаю, будет лучше, если я и дальше буду твоим парнем.
Та резко закашлялась и ошалело уставилась на Романа.
– Ну сама подумай, – начал объяснять он, – надо убедить твою маму, что у нас всё серьезно, иначе к чему все эти жертвы?
«Черт! Надо ж было так лопухнуться… Жертвы? Ну кто так о матери девушки говорит, даже если это и правда жертва?»
Впрочем, Катя, казалось, будто и не заметила этого слова, и он продолжил:
– Предлагаю появляться вместе в тех местах, где бывает твоя сестра, мама или их знакомые.
– Зачем? – всё еще не понимала Катя.
– Ну как… – почесал лоб Роман, – чтобы больше Павликов тебе не подсовывала. А то если поймет, что ты со мной рассталась, еще больше насядет. Ведь так?
– Так, – тяжело вздохнула Катя. – Ром, я напрягать тебя не хочу, возишься со мной столько. Усмирение матерей в условия договора не входит… Как я с тобой расплачиваться-то буду? – хмыкнула она.
«Собой. Твои душа и тело в качестве оплаты устроят меня на все сто процентов!» – промелькнуло в голове, и Роман тут же почувствовал, как всё его естество отреагировало приятным возбуждением на саму мысль об этом.
Что же будет, когда он наконец сграбастает ее в объятия и отнесет в постель? Бедная Карамелька, он же ее как минимум пару дней из постели не выпустит. А еще лучше – неделю. А там и до всей жизни недалеко…
Мозг тут же начал лихорадочно соображать. Что сказать? О серьезном рано, а спокойно себя чувствовать Карамелька не сможет, если будет считать себя должной. И тут его осенило.
«А что, может сработать! Так она даже еще больше времени со мной проводить будет».
– Значит, у нас будет другой договор, – подмигнул Амурцев Кате. – Поможешь мне опробовать новые методики.
Роман безбожно врал. Все его методики были давно отработаны, но Кате об этом ведь знать не обязательно?
Да и вообще, если б не держал руль обеими руками, уже бы потер ладони в предвкушении. Договор, считай, со звездочкой. Ма-а-аленьким шрифтом внизу значился пункт о безоговорочной капитуляции Кати. Он даже готов был поблагодарить Валентину Ивановну за то, что она, сама того не подозревая, лишь подтолкнула дочь в распростертые объятия Амурцева.
– Я согласна! – с воодушевлением воскликнула Карамелька и явно успокоилась.
А Амурцев вздохнул: ну как надо было затретировать дочь, чтобы она не верила в то, что ей могут что-то дать просто так, что обязательно нужно вернуть долг?
Нет уж, он высвободит Катю из пут мамаши-Осьминога. Совсем скоро Карамелька к нему привыкнет и перестанет ждать подвоха. Тогда-то он наконец признается в серьезности своих намерений.
Скорее бы. Слишком сложно быть рядом и сдерживаться.
Глава 27. Не за что
Катя с мрачным видом дожевывала третью паровую котлету, сидя за столом на кухне. Она каждый раз ругала себя, когда съедала лишнее, но чувство переполненного желудка отвлекало от тяжелых мыслей, заглушало тревогу.
Ирина Юрьевна, их главный бухгалтер, увольнялась. Не то чтобы Катя сильно расстроилась, но «старая метла» была хоть и жесткой, зато в какой-то степени предсказуемой, а вот как будет мести новая? Ходили слухи, что новым главбухом и вовсе станет мужчина. Кто его знает, как это скажется на коллективе в частности и на самой работе в целом.
Да еще и мама выносила мозг – считала своим долгом практически при каждом разговоре науськивать дочь против Романа. Сначала Катя спорила с мамой, потом порывалась сознаться, что ничего между ними нет, но сдерживалась, а затем и вовсе начала просто переводить тему разговора.
В итоге Валентина Ивановна ограничивалась вопросом, признался ли Амурцев в любви. Ехидничала и цокала языком: «Скоро, скоро, а там помнишь, что будет, да?»
Катя помнила. Но слова матери расстраивали ее намного меньше, чем так быстро бегущее время. Она с замиранием сердца ждала того момента, когда Роман скажет, что их договору конец. Прошел уже месяц с их ужина у матери.
Наверное, он относился к их встречам проще, воспринимал как часть работы. В отличие от самой Кати.
Все попытки воспринимать Амурцева как друга, который захотел помочь, с треском провалились. Он ей нравился. Всё больше и больше.
Сегодня вечером планировал забрать ее вечером из мастерской Марии Петровны.
Катя перевела взгляд на часы: полдень. Да, скоро нужно будет собираться.
***
– Проходи, проходи, Катюша! – лучезарно улыбнулась ей Мария Петровна. – Сегодня у нас особый урок.
Катя прошла в мастерскую и увидела два больших ватмана на полу.
Она в недоумении перевела взгляд на Марию Петровну, ведь обычно они рисовали или за столом, или за мольбертом. Пол – это что-то новенькое.
Художница хитро подмигнула:
– Да, сегодня задание особое. Точнее, никаких заданий. Вот ватман. На столе краски, карандаши, фломастеры, мелки. Используй что хочешь, рисуй то, что пойдет изнутри. Можешь пойти переодеться, чтобы не испачкать одежду.
Катя нахмурилась. Ей было проще рисовать то, что скажут, а вот придумать самой, с нуля… Она не так долго училась рисовать. Вдруг не получится или получится плохо?
– Я тоже будут рисовать с тобой. Второй ватман для меня, – подбодрила ее Мария Петровна. – Хм… Что бы выбрать? – потерла подбородок она, а потом подняла указательный палец. – Пожалуй, остановлюсь на пальчиковых красках. Давай, Катюша, присоединяйся, как будешь готова.
Катя переоделась, вернулась, взяла табурет, уселась на него и уставилась в центр белого акварельного ватмана.
Пустота. Тишина. Такой пугающий белый лист. Даже Мария Петровна рисовала, казалось, совершенно беззвучно. Катя не знала, сколько прошло времени: может, минута, а может, и все десять.
В какой-то момент она погрузилась в себя и мысленно очутилась на лесной поляне в окружении деревьев, цветов и травы. Всё пространство было залито солнцем. Катя наблюдала за растениями, за тем, как легкий ветерок приводил в движение траву. Ей даже почудился легкий запах меда, который источали луговые цветы.
Вот оно! Катя схватила со стола карандаши и краски, начала рисовать, полностью отдавшись процессу.
– Катюша, мы обязательно сохраним этот рисунок на память! – всплеснула руками Мария Петровна, когда Катя закончила рисовать и устало провела тыльной стороной ладони по лбу.
Она встала и вместе с художницей окинула взглядом свою работу.
Залитый солнцем луг, будто смазанный по краям, а в центре крупным планом лесная герань. На одном из цветков бабочка-голубянка, а чуть ниже, с обратной стороны одного из листов герани, пустой кокон, из которого она и выбралась.
Голубянка уже взмахнула буро-голубыми крыльями с металлическим отблеском и белой окантовкой. Еще чуть-чуть, и она взлетит в этот необъятный мир. И полетит так легко, свободно и непринужденно, будто всегда умела это делать.
Катя чувствовала себя как эта бабочка – легкой, свободной и прекрасной.
Мария Петровна подошла и обняла свою ученицу.
– Это лучшая твоя работа, моя дорогая! Ты абсолютно точно была в потоке. Я хочу, чтобы ты запомнила это состояние. Поможешь убрать всё?
– Да-да, конечно!
И Катя начала собирать с пола всё то, что успела разбросать во время рисования. Собрала и баночки с краской, которыми рисовала Мария Петровна.
– Спасибо, Катя, – поблагодарила ее художница, когда всё было расставлено по своим местам.
– Не за что.
– Как это не за что? Ты же время свое потратила, милочка, не обесценивай свой труд и вклад.
Казалось бы, Мария Петровна не сказала ничего такого, но эти слова подействовали на Катю, словно ушат воды из высокогорной речки. Она ведь всегда говорила именно «не за что» вместо «пожалуйста», недооценивая значение слов.
В этот момент в мастерскую зашел Роман.
– Добрый вечер, дамы!
Он замер, разглядывая рисунки. Уверенно указал на бабочку:
– Этот Катин.
Мария Петровна кивнула.
– Пойду переоденусь, – произнесла она и ушла в подсобку.
А Роман подошел к Кате и вдруг протянул руку к ее лицу. Провел большим пальцем по щеке и так и оставил ладонь.
– Краска… – бархатным голосом с легкой хрипотцой произнес он.
Катя замерла, глядя Роме прямо в глаза. Секунды шли. Ее купидон подался вперед, еще ближе к ней, и… тишину разорвала громкая мелодия телефона.
Глава 28. Умирающий лебедь
Роман снова склонился к Кате и поцеловал.
И она проснулась. Амурцев вообще целовал ее много раз, жаль, что только во снах.
Наяву же, когда затрезвонил телефон, она вздрогнула и отпрянула. Очарование момента рассеялось.
Амурцев тогда чертыхнулся и ответил на звонок. А потом отвез домой.
Только вот после этого между ними словно что-то изменилось. Прошло полторы недели, и напряжение стало таким мощным и почти осязаемым, что казалось – еще чуть-чуть, и воздух заискрится.
Сегодня вечером состоится очередное свидание.
Катя протяжно вздохнула. Кажется, самое время говорить Роману, что их свидания пора прекращать. Потому что она привязалась к своему купидону так сильно, что скоро придется отрезать наживую. А это точно будет больно. Чем дольше она тянет, тем дольше потом будет переживать.
Катя лежала в постели и размышляла, что именно сказать Роману.
Телефон завибрировал. Звонила сестра.
– Привет! – бодро поздоровалась она. – Как дела?
И, даже не дождавшись ответа Кати, продолжила:
– Слушай, можешь сегодня с мелкими посидеть?
Катя зависла. С одной стороны – отказывать сестре она не привыкла, а с другой – вечером же свидание с Ромой… Что делать?
Молчание затянулось, и Марина протянула:
– Ка-а-ать, ты тут? Чего молчишь?
– А? Да-да, тут. Тут это… короче… м-м-м… – замямлила Катя, а потом собрала волю в кулак и резко выдохнула в трубку: – Нет!
И замерла. Подумать только, впервые в жизни она отказывала без объяснений и оправданий.
– Ну, нет так нет, – казалось, ничуть не огорчилась сестра. – Тогда няне позвоню. А что, у тебя планы на вечер?
– Ага, – буркнула Катя.
– Ой, Катюх, так это ж круто! Жажду потом подробности. Я рада за тебя, правда! Всё, целую в лобик, ваш Бобик.
И Марина положила трубку.
Э-э-э… Это что только что было? «Нет так нет?»
Катя-то ждала уговоров, обид, а совсем не понимания! Она откинула одеяло в сторону и вскочила с кровати. Настроение поднялось до небывалых высот.
Пританцовывая, Катя направилась в ванную комнату, а потом готовить завтрак.
Ближе к вечеру, когда квартира блестела, как и сама Катя, полежавшая в ванной с душистой пеной, позвонила мама.
– Здравствуй, дочь, – начала она. – Заедь ко мне вечером.
– Не могу, мам, у меня сегодня свидание, – отрезала Катя насколько могла решительным тоном.
– Свидание? Поди-ка, опять с Романом? Поня-а-атно. Ладно, не буду беспокоить тогда.
Катя продолжила собираться на встречу, до которой остались считанные часы.
Однако буквально через полчаса мама перезвонила.
– Катя, ты меня извини…
Глаза дочери округлились – мама извинилась? Ежики зеленые, это ж что случилось-то?
– Ты не могла бы все-таки ко мне приехать? Завезти лекарство… У меня закончилось, думала сама сходить, да чуть в обморок не упала в коридоре… – еле слышно сказала мать.
– Конечно! Я мигом! Ты название мне эсэмэской скинь только, – тут же засуетилась Катя.
Она сразу перезвонила Роману и отменила свидание, рассказав, что поедет к маме.
А через час уже выгружала таблетки у той на кухне.
Мама же лежала в зале на диване и периодически охала.
– Мам, может, скорую? – обеспокоенно косилась на нее Катя.
– Не надо, дочь, таблетку я выпила, скоро полегчает. Посиди лучше со мной.
И Катя сидела. Через полчаса матери стало лучше. Потом ей позвонила подруга, после разговора с которой Валентина Ивановна начала отправлять дочь домой.
– Ты езжай, сейчас ко мне Наталья Павловна придет, сменит тебя. Если мне вдруг станет плохо, как она уйдет, я позвоню.
И Катя засобиралась домой.
– Что делать будешь? – поинтересовалась напоследок Плошкина-старшая.
– Кино посмотрю, но буду начеку. Ты звони, если что.
***
Катя смотрела один из своих любимых фильмов – «Пятьдесят первых поцелуев», как вдруг зазвонил ее телефон. Сердце тут же забилось быстрее: неужто маме снова стало плохо?
Но нет, это звонил Роман.
– Катя, моя просьба тебе покажется странной, но… Я прошу тебя подъехать к кафе «Пилигрим».
Катя прекрасно знала это кафе с панорамными стеклами, оно находилось по пути к матери.
– Я не могу, Ром, я же говорила. Маме плохо. Я обещала, что приеду если что.
– Катя, это очень важно и как раз напрямую касается твоей матери. Я тебя не задержу, обещаю.
И Катя сдалась.
Через полчаса она вышла из маршрутки и сразу увидела Романа.
– Пойдем, – заговорщическим тоном произнес он и потянул Катю к кафе.
Только внутрь ее не повел, притормозил слева, Так, чтобы посетители были как на ладони, а вот их самих видно не было.
– Смотри в правый угол, – кивнул Роман в нужную сторону.
И Катя посмотрела. Ее мать, которой дочь позвонила перед выходом и которая голосом умирающего лебедя уверяла, что вот-вот ляжет спать, сидела в окружении своих подружек и цедила вино из бокала!
Катя раскрыла рот и захлопала ресницами.
– Э-э-э…
Она перевела непонимающий взгляд на Романа.
Тот по-своему его расценил и начал объяснять:
– После твоего звонка я решил съездить к твоей маме, Катя. Хотел с ней поговорить, узнать, может, что надо, может, врача нормального ей найти. В общем, припарковался у подъезда и собрался выходить, как Валентина Ивановна и еще три женщины вышли и сели в такси.
Роман вздохнул и поправил галстук.
– Я-то помню, – продолжил он, – что ты мне сказала: маме плохо, она лежит. Как-то не похожа она была на больную – с прической, при макияже. Ты извини, но я не удержался, поехал следом. Короче говоря, вот сюда они и приехали.
И он развел руками.
А Катя буравила взглядом довольную мать. Вот тебе и умирающий лебедь.
Но зачем, зачем она так поступила? Зачем врала?
Катя нахмурилась и достала телефон.
Набрала мать.
Смотрела, как та приложила палец ко рту, чтобы подруги замолчали, и ответила на звонок.
– Да, дочь? – потухшим голосом произнесла она.
– Ты как, мам? – Катин голос всё же дрогнул, но Валентина Ивановна этого и не заметила, запричитала:
– Да получше, получше. Лежу вот, телевизор смотрю. Ты мне сегодня уже не звони, я спать ложусь, а завтра утречком сама тебя наберу, отчитаюсь.
И бросила трубку.
А Катя словно приросла к асфальту и наблюдала, как мать снова повеселела, сказала что-то подругам, и они все вместе рассмеялись.
– Ром, отвези меня домой, – тихонько прошептала она через несколько долгих минут. – Я хочу побыть одна.
Глава 29. Новая метла
Катя запыхавшись вбежала в офис и промчалась мимо добродушного седовласого охранника, крикнув:
– Позже запишусь, Фёдор Яковлевич!
Она опаздывала, а сегодня к работе должен был приступить новый главный бухгалтер. Весь офис втихаря делился инсайдерской информацией: дескать, и суровый он, этот Бурцев Игорь Александрович, и хмурый, и крайне придирчивый.
Генеральный сообщил, что решил разбавить женский коллектив мужчиной. Что-то там вещал о рациональности и эффективности.
«А на внешность, – шептала вездесущая Аллочка, которой „посчастливилось“ будущего главбуха лицезреть несколько дней назад, – ну чистый медведь! Огромный, угрюмый! Волосы чернющие, взгляд страшнючий. Я как увидела, так и обомлела».
И сотрудницы охали и ахали, все как одна. Мужчина-главбух – существо редкое, практически вымирающее. А им вот «повезло»: будут работать под его началом. Какие правила установит? Как будет с ними общаться?
«Точно самодур!» – сообща постановили в итоге.
«М-да, мало мне личных проблем, теперь еще и начальник-самодур…» – причитала Катя про себя, пока неслась к кабинету.
Она дернула на себя дверь, но вместо того, чтобы войти в просторный кабинет, вошла в чью-то необъятную грудь. Носом.
Подняла взгляд и оцепенела: Медведь собственной персоной, судя по описанию Аллы.
Ну да, кому же еще могло так повезти, как не ей.
А Медведь тем временем замер на секунду, вскинул брови, вперившись взглядом в Катю, а потом аккуратненько отодвинул ее от себя своими лапищами, прокашлялся и пробасил:
– Екатерина Сергеевна, судя по единственному пустующему в кабинете креслу?
Катя кивнула. «Ишь ты, Шерлок Холмс».
Главбух кинул взгляд на наручные часы и покачал головой.
– Опаздываете. Нехорошо, нехорошо… А может, вы работу не цените? Так я не держу. Все недовольные или нежелающие тут работать могут смело писать заявление на увольнение. Вы недовольная или нежелающая?
Медведь склонил голову набок в ожидании ответа, а у Кати язык словно к нёбу прилип. Через несколько мучительно долгих секунд, когда его брови сошлись на переносице, она всё же открыла рот и пролепетала:
– Я… Э-э-э… Простите, этого больше не повторится.
– Ну-ну, – хмыкнул мужчина. – Вы у меня на карандаше, Екатерина. Оставляю вас, дамы, – обвел он взглядом разом притихших сотрудниц, – работать.
И вышел из кабинета.
Катя прошла на свое рабочее место и устало опустилась на стул.
– Вот медведь-переросток! – в сердцах воскликнула она.
Глаза ее мигом увлажнились.
– На карандаше… Работу не ценю, недовольная, видите ли… Да я ж на пять минут всего опоздала!
Сотрудницы бухгалтерии разом заохали, засочувствовали:
– Не обращай внимания!
– Видать, встал не с той ноги…
– Решил показать, кто тут хозяин.
– Только бы не выбрал тебя козлихой отпущения, Кать, – задумчиво протянула Алла.
И как в воду глядела.
После обеда Медведь заглянул в кабинет и отчеканил:
– Плошкина, зайдите ко мне!
Катя с замирающим от страха сердца обвела коллег печальным взглядом и поплелась в кабинет к Игорю Александровичу.
Тихо зашла и с минуту смотрела на него, пока он что-то активно печатал, не отрываясь от монитора.
Черноволосый, в стильном костюме, крепкий, даже симпатичный – волевые черты лица, широкие брови, нос с небольшой горбинкой. Только хмурый очень. А когда увидел Катю, нахмурился еще больше:
– Екатерина Сергеевна, скажите мне, пожалуйста, – скрестил он руки на груди, – вы здесь сколько работаете?
– Пять лет.
– Тогда как, скажите мне, можно было допустить такую досадную ошибку? А если бы я не увидел?
– К-какую ошибку? – округлила глаза Катя.
– Подойдите сюда, посмотрите сами, – приказал Медведь, но Катя не двинулась с места. – Да подойдите же, я не кусаюсь! – повысил он голос.
Плошкина на негнущихся ногах обогнула стол, встала рядом и заглянула в монитор.
– Вот, полюбуйтесь! – ткнул пальцем в монитор Медведь. – И вот.
Он открыл другой файл.
– Вы как данные в новую программу переносили? Вы чем думали? – прогремел он.
– Ну ничего же не случилось, Игорь Александрович, – проговорила Катя, вспоминая, что в то время как раз работала за двоих. Неудивительно, что допустила ошибку. – Я тогда как раз… – начала она, собираясь всё объяснить.
– Мне ваши оправдания без надобности! Ничего не случилось только потому, что я исправил ошибку. За вас, между прочим. Вы сюда ходите, чтобы красоту свою демонстрировать или мозг? Видимо, красоту! – подытожил он на повышенных тонах. – Идите, мне работать надо. Должен же хоть кто-то ваши косяки исправлять.
– Это не мой косяк! – пробурчала Катя себе под нос и вышла из кабинета Медведя.
Направилась прямиком в дамскую комнату. Заперлась там и дала волю слезам. Сказалось напряжение последней недели и то, как усердно она давила слезы всё это время.
Ну что она ему сделала? Что? За что выбрал мишенью для битья именно ее?
Мало ей проблем с мамой…
После того случая прошло чуть больше недели, и всё это время Катя избегала встреч с Романом.
Ей было безмерно стыдно. За мать и за себя. Амурцев посоветовал ей всё прояснить, честно поговорить с родительницей. Его сочувствие и понимание окончательно ее добили, и всю ночь она не спала, так и пролежала, гипнотизируя взглядом потолок. Всё недоумевала: ну как так, чужой, по сути, мужчина, был к ней добрее, чем мать – самый главный человек в жизни каждого.
Это ж надо было быть такой дурой? Не замечать того, что всю жизнь творилось у нее под носом! Как той в голову вообще пришло спекулировать здоровьем? Самое страшное – вряд ли она делала это в первый раз.
Катя несколько раз порывалась поговорить с матерью, только вот каждый раз немела в прямом смысле слова. Не могла выдавить из себя ни звука. Потому и стыдно было перед Ромой – он ей глаза открыл, а она всё чего-то выжидала и никак не могла собраться с духом.
Отдушиной стали танцы и уроки рисования. Вот где всё складывалось не просто хорошо, а замечательно. Катя купила себе планшет для рисования со стилусом и крепко с ним подружилась.
А еще почти каждый вечер ходила на тренировки, и Дитмар Валентинович, их преподаватель танцев, сказал, что Катя уже готова к выступлению на танцевальной вечеринке.
Завтра как раз финальная репетиция, где Катя должна отточить несколько движений в паре с партнером, а послезавтра – сама вечеринка. Волнительно… И так будоражаще!
На некоторое время Катя словно перенеслась в танцевальный зал, даже всхлипывать перестала. Ее плечи сами собой задвигались в такт звучавшей в голове мелодии.
«Дожила, – улыбнулась она сквозь слезы, – в туалете танцую. А вообще, Екатерина Плошкина, нечего киснуть, – приказала самой себе. – Никакой Медведь не испортит тебе настроение перед вечеринкой».
Катя вытерла слезы и решительно открыла дверь. Она твердо вознамерилась дать Медведю достойный отпор в следующий раз, если только он снова попробует на нее давить.
