![](/files/books/160/oblozhka-knigi-lyubovnye-dokazatelstva-205672.jpg)
Текст книги "Любовные доказательства"
Автор книги: Олеся Николаева
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Сейчас магистр вас примет.
– Магистр? – удивилась Марина Павловна. – А я думала – это женщина, чародейка…
– Ну что вы, – улыбнулась женщина, – какие могут быть чародейки. Я говорила вам, сколько стоит прием? Может быть, мы бы с вами произвели расчеты…
Марина Павловна достала три бумажки по сто долларов и положила на столик.
Женщина тут же протянула ей готовый чек и вышла.
Минут через пять-десять она появилась вновь и сообщила шепотом:
– Магистр вас ждет, – и она показала рукой на дверь. – Входите. Только медленно.
Марина Павловна, чувствуя дрожь в коленках, подошла к двери и отворила ее. Она оказалась в большом зале, уставленном чучелами зверей и птиц. Одних сов было не меньше дюжины. Кроме того, Марину Павловну очень впечатлил бурый медведь, грозно поднявшийся на задние лапы и, казалось, собиравшийся вот так тут же на них стремительно идти вперед, а также леопард, ощеривший пасть. Со всех сторон глядели на нее крокодил и удав, и волк, и кикимора. Все было в дыму от клубившихся пряных ароматов. Слышалось громкое бульканье, словно в комнате кипел громадный котел с тяжелой и вязкой жидкостью. В дальнем конце зала стоял массивный письменный стол, на котором возвышались какие-то маятники, треугольники, бронзовые шары и отвесы. А за столом сидел тот самый недавний Людочкин Гость – да, да, Мефистофель.
«Ой, – подумала она. – Не надо бы его. Мне бы чего попроще. Бабку какую деревенскую с неразрушимым безгрешным приворотом».
Он улыбнулся, приглашая ее жестом садиться:
– А, вот и вы, добрая знакомая. Ну-ну, что вас ко мне привело?
– Ваши рассуждения, – начала она напряженно, судорожно пытаясь выстроить фразу, значения которой она и сама еще не знала, – показались мне многозначными. Хотелось бы кое-что уточнить.
– Что именно?
– Ну вот это… Якобы мы сами не знаем самих себя и познаем это через внешний мир. Поясните.
– Ах, это… Извольте. Я уже говорил вам, кажется, что наше собственное бессознательное непостижимо – на то оно и бессознательное, что не достигает уровня сознания. Но оно начинает говорить с нами через объекты. Поэтому все, что происходит с нами, есть развернутая метафора нашего «я». Если вы хотите изменить жизнь, попробуйте познать себя через ваше отношение к другим людям, к обстоятельствам, к фактам и измените его. Тогда и мир изменится. Так в чем ваши проблемы? – спросил он, поглядывая на свои ногти и делая ударение на слове «ваши».
– Нет, нет, – испугалась она. – У меня нет никаких проблем, кроме некоторого профессионального недоумения. Спасибо вам за консультацию.
Она поднялась из кресла. Но медведь так выразительно тянул вперед лапу, что она невольно сделала шаг назад.
Мефистофель хотел было что-то сказать, но вдруг скривил рот и промолчал.
– Ну, до свиданья, – с облегчением сказала она, отступая к двери и натыкаясь на леопарда…
– Все-таки подумайте, зачем вы ко мне пришли. Что мучает вас? Я попытаюсь разобраться. Я вам помогу! – наконец с твердостью сказал он.
Она даже было подумала, не поведать ли ему все начистоту и про Жанну, и про Людочку, и про певичку, и про Тату, которая тоже теперь после того, как ее вещи расположились в квартире Марины Павловны, казалась ей подозрительной, но вдруг представила себе, как это все будет звучать здесь, среди этих ужасных чучел с бурлящим супом, перед этим приятелем Людочки, и, мотнув головой, вышла вон.
В подъезде столкнулась с певичкой. Та, разряженная в пух и прах, спешила к серебряному «мерседесу», который уже стоял наизготовке. Окатила насмешливым взглядом Марину Павловну, а при виде ее юбки с павлинами так прямо и прыснула. И еще выше задрала остренький подбородок.
А под ним – чуть наискосок, возле плеча, Марина Павловна вдруг увидела брошку – она была как родная сестра ее золотой рыбки с красным глазком, только это был крокодильчик и тоже золотой, но глаз у него был зеленый.
Марину Павловну этот крокодильчик просто обжег – откуда это у нее? Кто привез? И почему ее юбка вызвала такое презрение?
Впрочем, ей не пришлось долго об этом размышлять – на ступеньке у квартиры сидела Тата, и Марина Павловна прямо так напрямую спросила ее, отпирая дверь:
– Юбка, посмотри, как, нормально на мне сидит? Или что-то не то?
– Вы, Марина Павловна, лучше не об одежде тленной думали бы, а о главном: как вам душу спасти. А то юбки накопите, так вам даже и завещать их потом некому будет. И павлины эти ваши на подоле – это символ гордости. Мы в институте проходили. А тетя Люда – та вообще претендентка для ада. Сейчас я ей все скажу, все скажу.
Подошла к телефону, уперла руку в бок, отвернулась от Марины Павловны:
– Тетя Люда? Я тут хочу сказать, чтобы вы знали. Вы – хищница. Да. Сначала хотели у меня жениха отобрать, потому что Костик, когда меня в Харьков провожал, предложение мне сделал, а потом, когда ваш план не удался, споили его и засунули в психушку. И за это не будет вам в жизни счастья. Умрете вы в старости, больная, одинокая, никому не нужная. Потому что вас Бог накажет… А я сейчас к Костику поеду – он мне ключ от своей квартиры дал.
Забрала свои чемоданы, повесила на плечо мешок и ушла.
– Оставляется дом ваш пуст, – обернулась она на пороге.
Марина Павловна замахала на нее руками.
Пока Тата спускалась на починенном лифте, по лестнице взбежала Людочка:
– Марина Павловна, она проклятия на меня наводит, вы слышали? – выпалила она с горечью. – Неблагодарная! Наворожила что-то, наколдовала… Надо срочно что-то делать. Может, в церковь сходить, чтоб священник эту порчу отвел? А вы не пошли бы со мной?
Марина Павловна кивнула:
– Мне тоже надо бы у него кое о чем спросить.
Побежали в ближайшую церковь, служба уже заканчивалась, но они дождались, когда священник вышел из алтаря, и Людочка, бросившись к нему, вдруг расплакалась, так что он согласился ее поисповедовать.
– А вы – что, тоже исповедоваться будете? – спросил он Марину Павловну.
– Хотела бы, – сказала она, не очень понимая, как это делается.
Он поставил ее около деревянной кафедры, на которой лежали большая раскрытая книга и крест, и спросил:
– Давно были на исповеди?
– Никогда не была, – призналась она. – Да мне и не нужно было.
– А сейчас что произошло? Отчего так тяжело на душе? Какие смущают грехи?
– Да грехов у меня никаких таких и нет. А вот муж мой, – она вдруг прослезилась, – уехал в деревню, с одной, ну, в общем, шестая жена Барсука. Одноклассника… Обрабатывает там. Квартира ей тоже наша нравится. Дом элитный. В общем, он собирается поселить ее, а меня выгнать на мороз, как собаку, – она заплакала, – квартиру поделить, а ее увезти с собой в Турцию по путевке.
Священник сочувственно слушал.
– Но я этого не допущу! – вдруг резко вскрикнула она. Он даже вздрогнул от неожиданности. – Сразу предупреждаю – все это ваше смирение, терпение, покорность – не для меня. И не уговаривайте. Я ее палкой, палкой, безжалостно, хотя я и очень добрый человек. Я всем одно только добро всегда делала. Пока она не издохнет. Вот.
– Ненависть – это большой грех, – сказал священник. – Ненависть испепеляет душу.
– Грех, грех, – передразнила она его в досаде, – а не грех жену вот так бросать! Певице этой тоже крокодильчика привозить? С глазком. Кто она такая?
– Скажите, а вы вообще крещеная? – спросил он.
– Да какая разница! Обрезанная, крещеная… При чем тут это! Ему это, поверьте, абсолютно все равно.
– Может быть, вы пришли договориться о крещении? – вдруг с какой-то надеждой спросил священник.
– Да нет, святой отец, ни о чем я не пришла договариваться, просто хотелось все это выплеснуть. А так – Богу-то все равно. Главное, чтобы Бог был в душе, вы понимаете?
– Ничего эти попы все равно не смыслят, – сказала она Людочке, когда они вышли из храма.
– Почему это? – возразила та. – Этот батюшка очень хороший, сразу помог мне. Сказал – и сразу такая на душе ясность, легкость. Буду теперь к нему ходить.
– Да ладно – что священник, что мулла, что психоаналитик – все одно. Главное, не впадать в фанатизм. А Бог-то – Он для всех один, хоть ты мусульманин, хоть ты буддист. Доказано уже. А вот этот – твой приятель, который у тебя на дне рождения был, – он что, ты говорила, врач?
– Что-то такое психоаналитическое, но с приемами оккультизма. Или наоборот. Сеансы у него. Но он такие страшные вещи тебе показывает – ужас. И уверяет, что все это – из твоей собственной души. После его сеансов – только отчаяние…
С наступлением темноты в доме опять началось это фирсанье: по всем углам: «фирс, фирс». Тараканы, что ли, развелись-разбегались, мыши, что ли, крысы какие? Или Тата эта что-то тут напроклинала-наколдовала? Или Мефистофель этот? Беспокойно как-то.
Марина Павловна выпила для спокойствия, а все равно тревога. Блики повсюду мерцают. Или это от уличной рекламы с бегущими буквами – там, на другой стороне улицы? Вон что придумали – ночью ты можешь пойти в эту службу и заказать приветствие начальнику или другу. И его тогда передадут бегущими буквами. «Тигран Аванесович! С днем рожденья!» Или «Приветствую вас, все геи земли!»
Марина Павловна глянула на бегущие буквы – на сей раз они вылезли из темноты и завопили сине-фиолетово: «Не упусти свой последний шанс».
О чем это они? Какой еще шанс? Марина Павловна задернула занавески. Или это бессознательное ей сигнализирует? Воплотилось в объекте и предупреждает. И потом – эти шорохи, шелест, шебуршание, похрустывание, похрюкивание… Что это за «фирс, фирс» прямо по ногам?
Марина Павловна выпила для здоровья залпом почти целый стакан. Вообще коньяк надо бы в аптеках продавать, такое лекарственное от него воздействие. У нее захватило дух. Свинцовая тяжесть прилила к ступням.
Но она отлепила их от пола и попробовала на этих шуршащих невидимок наступить. Но все не попадала. Получалось мимо. Они как-то прошныривали мимо и забивались в щели. Вот туда, под паркетину или за буфет, куда и тростью-то не залезешь.
– Ну я вас! – закричала она.
Подошла – почему-то на цыпочках – к плите, поставила на огонь чайник, держа на нем обе руки, – может быть, чтобы он побыстрее закипел от ее горячих ладоней. Когда вода забулькала, полила кипятком из носика прямо за буфет. Там вроде все затихло.
Натрудившись, она села в кресло и, словно продолжая свой разговор со священником, сказала:
– Понимаете, он меня использовал, чтобы иметь сиделку своей матери. Все тридцать лет я ухаживала за ней. А когда она умерла, это развязало ему руки. Ему надо было время, чтобы обговорить со своей сообщницей все детали, – и он уехал для этого в далекую деревню. Да и в деревне ли он сейчас – тоже вопрос. И вот тоже непонятно – зачем он крокодильчика этой певичке привез из Мексики? Какая во всем этом связь? И потом – тоже непонятно: кто отравил пластического хирурга Дурнева?
Она погрузилась в молчание, что-то обдумывая. Все-таки такая прекрасная квартира – зачем же ее менять?! Им удобнее просто остаться здесь…
Ей вспомнилось, как две недели назад она взяла из холодильника паштет, выдавила его из полиэтиленовой тубы, намазала его на хлеб и поднесла ко рту. И вдруг явственно увидела торчащую из него булавку, одну из тех, какими прикалывают к картонке новую рубашку. Она тогда выбросила весь этот смертоносный паштет и не стала делать из этого истории. А напрасно.
Потому что через два дня прямо над ее головой в прихожей взорвалась лампочка, вкрученная в патрон. Она висела просто так, без абажура – до ремонта не было смысла обзаводиться люстрой… А это уже, как Людочка говорит, верный симптом.
А еще через несколько дней буквально в двух шагах от нее столкнулись два автомобиля и отлетевший кусок железа так и метнулся в ее сторону. Если бы она вовремя не отступила, ее могло бы покалечить, а то и убить… Они и хирурга Дурнева зачем-то убрали как раз, когда он мог еще ей чем-то помочь.
Так что все это теперь можно обобщить. И понятно, почему эти шумы в доме и не таятся уже. Все заражено ими. Может быть, они даже инфицированы какой-нибудь заразой, птичьим гриппом… Курицу, говорили по телевизору, надо долго варить. Только крутой кипяток убивает смертоносные палочки.
Она поставила на огонь все четыре кастрюли, доверху наполнив их водой. Подождала, когда они как следует прокипятся, и взялась за дело.
– Последний шанс, – приговаривала она. – Самый последний шанс.
Зачерпывала огромной полулитровой кружкой и поливала дурные места. Эти твари – они уже забрались за стеллаж, расположилась на столе, на диване, в корзине для тростей… Когда одна кастрюля кончалась, она наполняла ее водой и ставила на огонь…
Губы ее были крепко сжаты, руки дрожали. Она понимала – если им не удастся извести ее так неприметно, они наймут киллера. Но тогда их легче будет разоблачить. Сейчас она покончит с этими шорохами и напишет записку, в которой изложит все свои подозрения, приведет все факты. Четыре наполненные заново кастрюли кипели на огне. Марина Павловна заткнула ванну и пустила горячую воду. Сама же села в единственное сухое кресло, сжимая палку в руке.
– Не дамся, – шептала она.
Слышно было, как вода перелилась через край и хлынула на пол. Марина Павловна открыла дверь ванной, позволяя ей прорваться в прихожую и подбавила в нее кипятка с плиты. Уже совсем рассвело. Она поджала ноги и задремала.
Ей приснился Костик. Она спросила:
– А разве вы не в Африке?
А он ответил:
– Нет, просто хирург Дурнев очень хорошо набил мое чучело.
И он хлопнул тростью себя по ноге.
Сколько она проспала – час, полтора? В дверь стали звонить. Потом – стучать.
– Вот, идут, – констатировала Марина Павловна, очнувшись.
– Откройте, у вас потоп! В доме кто есть? – надрывался за дверью голос певички.
– Дешевая уловка, – усмехнулась Марина Павловна. – Я ей открою, а она мне по голове. Или из пистолета с глушителем. Им только открой. Наверное, она хочет соединить квартиры – получится двухэтажная. Как это все давно известно!
– У меня гибнет ремонт, – орала певичка. – Дорогая итальянская мебель. Вы мне за все заплатите! Я сейчас милицию вызову, МЧС, хулиганка! – не унималась певичка. – Вода так и хлещет с потолка, так и хлещет! Тропический ливень.
Марина Павловна смежила веки. Крики за дверью смолкли – видимо, певичка кинулась вниз спасать свое добро или побежала за подмогой – сейчас приведет своих дюжих молодцов, и они высадят дверь… Надо прикопить сил за время этой передышки. Ее опять стало клонить в сон.
Вдруг она явственно услышала звук поворачивающегося в замке ключа, и тут же послышался певичкин визг:
– Вы мне все до копеечки выложите, вы мне ответите, я вас в тюрьму посажу!
– Подобрали отмычку, – обреченно подумала Марина Павловна.
И тут же – вместе они там, что ли, – возник голос Бориса Михайловича. Он простонал:
– Какой ужас! Что здесь произошло? Мариша, ты где?
Стоя по колено в воде, он показался в дверях.
– Маришенька! Тебе плохо? Что с тобой?
Он подобрался к ней и стал трясти ее за плечо.
Она смотрела на него неподвижным взором. Потом, отодвинув его в сторону и сжимая в руке палку, она спустила в воду затекшие ноги. Вода была горячая, от нее шел пар. Юбка с павлинами встала было колом, но потом намокла и облепила колени. Было трудно двигаться, но Марина Павловна все-таки выбралась в прихожую. Там, прижав к груди руки, в которых были туфли, стояла певичка, бледная, с размазанной краской под глазами, и повторяла, как заведенная:
– Я вас засужу, я вас засужу!
– А где же Жанна? – только и спросила Марина Павловна, поискав глазами вокруг.
– Какая еще Жанна? – взвизгнула та.
– А кто вам подарил ту брошь – с крокодильчиком? – шепотом спросила она, чтобы Борис Михайлович не расслышал. И приложила палец к губам.
– Сумасшедшая! – завопила певичка.
Марина Павловна замахнулась палкой, но, потеряв равновесие, упала с головой в горячую воду.
Борис Михайлович выбрался из ванной, где он закрыл кран, и кинулся к ней. Перетащил ее на старый диван в дальней комнате – тот самый, на котором спала его мать.
– Ты хотела принять ванну, открыла краны и нечаянно заснула, да, Мариша? – ласково спросил он. – Бедная моя, бедная. Заработалась.
– Мы вам все оплатим, – сказал он, тяжело ступая по воде и выходя к певичке, которая все еще стояла в прихожей с туфлями, прижатыми к лицу. – Только уходите немедленно. Уходите!
И он принялся собирать воду тазиком, чтобы тут же выливать ее в раковину.
Марина Павловна лежала на диване, воды вокруг уже не было, хотя пол был еще мокрый.
– Где же все-таки Жанна? – спросила она, еле шевеля губами.
– Жанна? – уже строго и почти враждебно спросил Борис Михайлович, наклоняясь над кипой безнадежно испорченных книг, лежащих стопками на полу.
– Шестая жена Барсука, – не сдавалась Марина Петровна.
– Вспомнила тоже… Сбежала она от него. Три месяца тому назад. С бизнесменом каким-то.
– Наверное, квартиру ему оформляла, – задумчиво произнесла Марина Павловна. – А иначе как она могла с ним сблизиться?
– Эх, сколько драгоценных книг погибло! – горестно вздохнул Борис Михайлович. – Чехов-то твой – как размок, разбух. Дюрренматт твой, Борхес, Брехт… Нет, не спасти уже. Ничего теперь не поправишь!
– Фирса не надо было забывать, Фирса, – многозначительно произнесла Марина Павловна и натянула на лицо одеяло – прямо по самые глаза.
2006
КАСЬЯН
Вообще-то я знаю двух Касьянов: естественно, оба родились в високосный год 29 февраля. Оба они – немцы, чьи предки чуть ли не с XVII века укоренились в России, только одни вышли из Голландии, а другие из Пруссии. Оба потомка – ни тот, ни другой – немецкого языка не знают. Одного зовут Андрей Витте, и он дальний родственник того самого графа Сергея Юльевича, царского премьер-министра, хотя и не по прямой линии – у того своих детей не было, и Андрюша – правнук кого-то из его братьев: то ли Александра, то ли Бориса.
Другого зовут Александр Берендт, и он тоже дворянского происхождения. Оба они – православные, оба покрестились в монашеских скитах (разных). Оба они хороши собой, стройны, артистичны, аскетичны, талантливы. Оба – эстеты, но не снобы. Оба пробовали себя на литературном поприще и в самых разных жанрах, и оба печатались, и не без успеха, так что имена их могут быть вполне знакомы читателю, но ни один из них не отдавался литературе как своему призванию.
Один, впрочем, закончил Строгановское училище, а другой – Литинститут. Добавлю еще, что с одним из них я училась в школе, а с другим подружилась, едва-едва ее закончив, и с обоими я в духовном родстве, ибо один – мой крестный сын, а другой – крестный отец моих детей. При этом они, часто встречаясь у меня, церемонно раскланиваясь и упражняясь в острословии, не то чтобы недолюбливали друг друга, а испытывали нечто вроде смутной ревности и держались на расстоянии.
Впрочем, один из них – Александр – женился на француженке и уехал во Францию, родил дочку и счастливо укоренился там, а вот Андрея Витте, о котором и речь, на семейном поприще ожидали тяжкие испытания и разочарования.
Начнем с того, что еще в весьма даже юном возрасте он страстно влюбился в Лилю Злоткину – настолько, что сделал ей предложение, на которое она откликнулась пылким согласием. В этом он точно следовал по стопам своего двоюродного прадедушки Сергея Юльевича – тот тоже страстно влюблялся, причем еще и похлеще своего правнука, потому как влюблялся он исключительно в замужних дам, потом разводил их с мужьями, применяя к тем подкуп или просто административные меры, и преспокойно женился.
Так вот – второй раз он женился как раз на еврейке Матильде Ивановне, урожденной Нурок, взял ее вместе с дочкой от первого брака и заплатил ее мужу за нее большие деньги. Но как раз у Андрюши все так гладко не получилось: напротив, как пишут в старинных романах, судьба приготовила ему печальный сюрприз.
Оказалось, что родители Лили подали документы на отъезд в Израиль, и уезжать они собрались непременно с дочерью. И Лиля, пригрозив родителям, что в таком случае отравится от несчастной любви, уговорила их взять с собой и Андрюшу. Но Витте совершенно не хотелось ехать в Израиль, хотя он Лилю очень любил, и вот он пошел на крайние меры и предложил, по примеру своего предка, родителям за нее выкуп: это была прекрасная картина кого-то из малых голландцев «Мальчик с петухом», чудом уцелевшая в их доме во время революционных бурь.
Но Лилины родители не проявили к этому произведению искусства никакого интереса, мама Лили даже посетовала, что изображение для комнаты «мрачновато» и «простовато», и вообще при чем тут этот петух, а кроме того, они, несмотря на то, что оба были бухгалтерами и, значит, знали счет деньгам, совершенно не могли себе представить ее стоимости, а Андрюша намекнуть им на это постеснялся. Так что обмен и не состоялся.
Лиля билась в истерике, а Андрюша выпил какое-то безумное количество седуксена, от которого его постоянно мутило и потом он ходил целую неделю как стеклянный. В общем, эта история их расставания была совершенно душераздирающей, и в конце концов каждый остался при своем: Лиля уехала с родителями, а он прильнул к исторической родине и даже уговорил меня взять его к старцу Серафиму в Ракитное, чтобы он там мог покреститься и вообще «приложиться к своему народу»… Андрюша вообще всегда считал себя русским патриотом.
После этого душевного потрясения с Лилей у него то ли вдруг взыграли дворянские амбиции, то ли включилось чувство самосохранения, и, рассуждая о своей будущей избраннице, он отмечал: «Прежде всего, она должна быть дворяночка, пусть даже захудалая. Но, понимаешь, все-таки женщина – она должна быть… со статью. Такая, чтобы можно было ею просто полюбоваться».
И тут он читал свои новые стихи, над которыми мы с моим мужем долго потом подтрунивали. Впрочем, он посмеивался вместе с нами, да и вообще – стихи не были его «коньком», да и он на них никакой жизненной ставки и не делал. Там были такие строки:
Пусть серый день встает, и гнет, и давит,
Но кто из нас – слагателей стихов —
Вдруг женщину прекрасную представит
Без платья – рюмочкой и одуванчика духов?
Мы дружно возражали против этого дурацкого «платья – рюмочкой»: что за рюмочка еще такая? Что за платье? Как это можно себе представить? И наперебой предлагали ему всякие варианты: то это было «без взоров – бабочек», то «без пенья ласточек», то попросту «без шубки норковой», пока это не превратилось в хроническое насмехательство… Причем «одуванчик духов» оставался незыблемым.
Наверное, Андрюша предпринимал какие-то шаги, чтобы добыть себе для любования такую дворяночку с одуванчиком, потому что время от времени он мне рассказывал про свои новые знакомства. В основном про каких-то самозванок – одна заманивала его тем, что якобы вела свою родословную от Мнишков, и сама Марина приходилась ей прапрапра… бабушкой. Но Андрюша, который интересовался в русской истории конспирологическими сюжетами, в том числе и самозванцами, а в первую очередь, конечно же, Лжедмитриями, тут же пресек на корню эту явную фальсификацию.
А другая, пытаясь прельстить красавца Витте, заливала ему о том, что на самом деле ее фамилию Печник надобно произносить «фон Печник» с ударением на первый слог.
И в то же время его рассказы полнились и сведениями о неких даже и весьма родовитых молодых особах, к которым не подкопаешься, но все они были какие-то не такие – хоть вроде бы и «дворяночки», но без «взоров-ласточек»: то одна оказывалась, по его словам, как-то уж очень по-плебейски чванлива и злобна, то другая – неряшлива и непомерно толста, в общем, это было «все не то».
– Понимаешь, мне ведь дворяночка нужна, потому что подлинная аристократка – проста. Она естественна, она скромна, в ней есть честь, в ней самой по себе есть достоинство. Она самодостаточна. Ей никому ничего не надо о себе доказывать, искать себе места под солнцем – оно у нее изначально есть. И потом – она православная. Это для нее органично – без кликушества, без неофитства. Она и мужу может интеллектуально обогатить досуг, и жизнь украсить собой, и гостей принять, с ней можно и на богомолье отправиться, и на какой-нибудь великосветский прием… Слушай, может, у тебя кто есть, подруга какая-нибудь – пусть бедная, но – с родословием, милая, немного старомодная, изящная… Только чтоб не Тома и не Зина. И еще – не Галя, не Рая, не Света и не Лара. Лучше чтоб – Александра, Екатерина, Елизавета, Мария, Анна, Анастасия. Можно – Елена.
В общем, понятно, «скромненькая», «старомодненькая», «захудаленькая», а все царские имена назвал.
Жалко мне стало Андрюшу, да ведь и сводничеством не хочется заниматься. Но все сложилось как-то само собой: приехали ко мне две мои подружки из Ленинграда – две сестры, княжны, правнучки знаменитого Бадмаева, который был врачом царской семьи. А как раз приближался мой день рождения. Так что встреча и без моего умышленного посредничества была неизбежна.
И тем не менее я все-таки подала ему знак.
– Андрюша, это очень достойные девушки, действительно чуть старомодные, церемонные, они из моих друзей почти никого не знают, так что я тебя посажу между ними, ты уж их развлекай. А зовут их – Анна и Мария. Тебе в самый раз.
А им сказала:
– Я посажу вас с потрясающим Андрюшей Витте. Витте – ну, понимаете, тот, министр финансов, аграрная реформа…
И сделала неопределенный, но красноречивый жест, который должен был отослать их к фамильным истокам моего друга.
Они заулыбались, закивали, тут начали приходить гости, много гостей, я всех усадила, но стол был такой большой, что общего разговора не получалось, все сидели группками и лишь время от времени произносили тосты, к которым все примыкали. За Андрюшей и княжнами я и не следила, а когда вдруг выхватывала их взглядом, видела, что все трое беседуют, а Витте – так даже что-то серьезное им вещает – столь глубокомысленным и сосредоточенным показалось мне его лицо.
На следующий день после дня рождения мы зашли с ним выпить по чашке кофе в кафе, и я не удержалась и спросила его:
– Ну как? Как тебе мой день рождения?
Он сказал:
– Честно говоря, такие зануды эти твои княжны – что одна, что другая. Тоска зеленая от них.
– Не может быть! Зато ведь княжны же… Не анекдоты же им тебе травить.
– Княжны, может, и княжны, но уж больно, – он покрутил кистью в воздухе, изображая нечто причудливое, – «софистикейтид». Заумные больно… И воображалы. Никакой простоты. Весь вечер такие специфические разговоры со мной вели, в которых я ни бум-бум… Полный профан…
– Например?
– Ну что, например… Например, та, что справа сидела, все выспрашивала про экономику: прибавочная стоимость, финансирование какое-то, всякая такая мура. А вторая – та, что слева, вообще сельским хозяйством замордовала. Посевными, силосом. Спрашивала про аграрный вопрос. Я сидел – дурак дураком, только головой крутил – направо-налево, налево-направо. Замучили они меня.
Я рассмеялась, вспомнив, как однажды меня в артистическом грузинском доме посадили за длинный пиршественный стол рядом с каким-то здоровенным грузином, и хозяйка шепнула мне на ухо его фамилию, многозначительно подмигнув: «Пловец!». Я понимающе кивнула: понятно, любой спортсмен может в такой непривычной компании стушеваться.
Поэтому я начала разговор с наиболее близкого ему предмета: «Вам как больше плавать нравится – брассом или кролем?»
Не знаю, что это – гипертрофированная вежливость или откровенная глупость – считать, что твоему соседу по застолью будут интересны исключительно те разговоры, в которых он сможет проявить свою профессиональную компетентность. По этой логике, если уж тебе выпало сидеть на пиршестве рядом с урологом, подобает завести с ним светскую беседу об особенностях мочеиспускания, а если со священником, то завязать с ним разговор о духовности.
Так и я напрягалась весь вечер, выказывая весь свой политес и демократизм, изрядный запас которых исчерпался как-то слишком уж быстро. И стала сникать. Да и мой сосед лишь мрачнел и мрачнел, отворачиваясь, и я решила, что спортсмены – это вообще народец для меня темный и в конце концов переключилась на своего визави – грузинского поэта.
Вдруг поэт поднялся с бокалом в руке и произнес великолепный витиеватый тост, облеченный в притчу.
– А теперь, – завершая его, сказал он, – мне бы хотелось выпить за замечательного режиссера, создателя фильма «Пловец».
И поклонился моему застольному соседу.
– Пловец! Пловец! – раздалось со всех сторон.
– Пловец! – крикнула хозяйка дома.
И все зааплодировали.
– Знаешь, Андрюша, – как-то раз сказала я Витте, – мне кажется, ты слишком многого хочешь от своей будущей избранницы – и чтобы дворяночка, и чтобы скромница, и чтобы светская, и чтобы богомольная, и чтобы пирожки могла испечь, и лицом была как Флора Боттичелли, и чтобы с ней о Спинозе поговорить… Тебе все-таки нужно тут чем-то пожертвовать. Или она – домовитая, или «с одуванчиком», или уж – со Спинозой: выбирай. Вообще-то, хочу тебе просто напомнить, что и крестьянки любить умеют.
– Я уже и сам об этом думал, – с грустью признался он. – Да и вообще я решил пересмотреть свои требования к жизни. Снисходительнее надо быть. Принимать то, что есть. И все-таки мне жаль, что я тогда Лилю не похитил, не спрятал где-нибудь в подвале. Родители бы погоревали да и укатили бы в свой Израиль, а я вывел бы ее на свет Божий и любил бы, как Иаков свою Рахиль. Дорого бы я дал, чтобы увидеть ее сейчас хоть краешком глаза.
Так мой друг и грустил, и тосковал, и даже, как это теперь принято говорить, полностью переменил имидж. С юности он слыл большим франтом, а теперь облекся в мешковатый свитер и простые черные джинсы, отрастил бороду и волосы и, будучи уже сам замечательным живописцем, пошел брать уроки у реставраторов.
Примерно в это время приоткрылись границы с Израилем, и в Москву приехала его бывшая невеста Лиля Злоткина. Она позвонила Андрюше и предложила встретиться на нейтральной почве, поскольку в Тель-Авиве у нее остался муж, тоже эмигрант из России, и она бы не хотела подавать ему повода для ревности, а кроме того, – у нее есть к Андрюше важное поручение. Андрюша так разволновался, что не спал всю ночь, ожидая свидания, перечитывал Книгу Бытия и со слезами произносил вслух себе самому: «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее».
Они встретились в кафе, и Андрюша поразился, как Лиля из нежной трогательной девушки с тонкой голубоватой жилкой на виске превратилась в холеную, деловитую и предприимчивую женщину. Он даже хотел спросить ее: «Лиля, ты где?», но передумал, потому что она, быть может, могла бы на это и обидеться.
– Витте, договоримся сразу – о чувствах ни полслова, – начала она. – Во-первых, это непродуктивно, а во-вторых, неперспективно. Я только не понимаю – неужели у вас все так плохо? Ты так опустился! Не бреешься, одет кое-как. Ты что – бедствуешь? Давай я тебе денег подкину. У меня, правда, с собой не так много – всего двадцать долларов, но для вас здесь это сумма колоссальная. Пол-Москвы можно купить. А теперь я тебе изложу дело. Поскольку ты стал шибко православным, я тебя попрошу передать пакет отцу Александру Меню. Знаешь его? Ну, если не знаешь, то узнай. Там у нас в Израиле есть достойные люди, которые к нему в свое время ходили. Они и попросили меня привезти ему кое-что. Но у меня времени нет его разыскивать, я скоро уезжаю, а дел здесь позарез. Так что – сделаешь, а?