Текст книги "Стервятники"

Автор книги: Олег Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Обрадованные китайцы спустили с административных зданий КВЖД российский триколор и с помпой подняли свое пятицветное полотнище. Однако в полосе отчуждения дороги сосредоточилось почти сто тысяч беженцев из революционной России, у которых, несмотря на все разоружения, оставалось еще немало штыков и амбиций. Последние китайским порядкам не грозили, обращены всей злостью были против коммунистической заразы за кордоном, а посему мало беспокоили местные власти. Что вполне устраивало тех, кому удавалось уйти от Советов в Маньчжурию.

Вот почему для отряда Новикова, как и для других покидающих на этом краю России родную землю белых воинств любого масштаба, в сложившейся ситуации красного напора более приемлемого варианта сохранить голову – и даже вооруженную структуру – попросту не было.

Это недалекому в политическом отношении начальнику отряда вполне доходчиво и неоднократно втемяшивал в голову бывший жандармский подполковник Горлов.

Однако, наблюдая в пути за Новиковым, Горлов, неплохо разбиравшийся в людях, пришел к тревожному выводу: не туманные маньчжурские перспективы – что-то другое давит в последнее время начальника отряда, чего-то другого он боится. Именно боится!

Но чего? Своих казачков оставшихся?

Конечно, вероятность того, что всадят они по пуле в затылок Новикову и ему, Горлову, не исключалась. Озлобленности создавшимся положением загнанных зайцев – хоть отбавляй. Успокаивало одно: рядом остались в большинстве своем те, кто знал: обратной дороги нет. На руках столько кровушки большевистской, что дорога одна – за кордон. Да и не было уже никому препятствия в выборе судьбы. Хочешь – иди с нами, не хочешь – иди с Богом.

Тогда чего боится крещеный свинцом Новиков? Горлов не мог пока разгадать эту загадку. И это не давало ему покоя.

ДВОЕ молодых крепышей, братья-погодки Леоновы, из ангарских казачков, уже копошились у разведенного костра, громоздя на свежесрезанные рогульки толстый и крепкий, очищенный от нежной розовой бересты, березовый прут с казанком. Младший оскалил белые и крупные зубы:

–         Водица, вашбродь, на таком огне махом закипит! Такой кулеш сварганим!

–       Ладноть трындеть сорокой! – буркнул на брата старший. – Тащы пшено и сало!

–        Ишшо у Тихона черемша была соленая, знатна штука! – крикнул младший Леонов и ринулся за кусты, где устраивались на ночлег казачки.

–        Умойся с дороги, вашбродь, – сзади неслышно подошел Новиков, протянул несвежий, но довольно чистый кусок бязи, перехватывая другой рукой у подполковника повод. – На травку отведу, препоручу Назару.

–        Спасибо, Николай, – Горлов отпустил повод, качнул головой. – Полотенца не надо, у меня есть, благодарю.

Ослабив ремни брезентового заплечного ранца, с облегчением спустил его с плеч, подставил колено. Высвобождая тугие концы кожаных ремешков из металлических петель, расстегнул ранец, перебрал небогатое содержимое. Вафельное полотенце и завернутый в кусок фольги обмылок оказались на самом дне, соседствуя с двумя десятками патронов к карабину, завернутыми в вощеную бумагу.

Горлов опустил ранец с колена на землю, распрямился с полотенцем и мылом в руках. Новиков так и стоял рядом, равнодушно наблюдая за манипуляциями подполковника.

–       Чего ты так боишься, Николай? – неожиданно выстрелил вопросом Горлов.

И – точно, как от выстрела над ухом, дернулся еще мгновение назад равнодушный и крепко усталый Новиков. Дернулся, одновременно быстрым взглядом полоснув по склонам сопок. На Горлова не глянул, а вот по сторонам. «Забавно» – ни к месту подумалось подполковнику. Это выраженьице раньше означало у него только одно: ситуация нелогична, а следовательно – непредсказуема.

–            Что случилось, Новиков? Вижу – боишься! Чего? Или кого, а, Новиков? – Горлов не давал начальнику отряда пауз – работала проверенная сыскная тактика напора. Через нее многие ломались, это Горлов знал по допросам, которых столько провел. И сейчас чувствовал – может сработать, может! – Ну, в чем дело, Новиков?

–       Нет, нет, – нервные пальцы Новикова закомкали серую бязь. – Все в порядке. в порядке, вашбродь. Не извольте. Я тут ненадолго. рядом.

–    Куда это ты нацелился, господин начальник? – прищурился Горлов

–    Проверить хочу. по распадку. Тут недалеко. должно быть.

–    Недалеко, говоришь? Что «недалеко»? А может, вместе сходим?

–         Не стоит, – медленно протянул Новиков, явно погрузившись в какие-то свои размышления и совершенно не обращая внимания на предложение Горлова.

Встрепенувшись, словно вынырнув из дремы, махнул рукой:

–        Ты, это, вашбродь, отдыхай. Пока мужики варят. Я по ручью пройдусь, а то мне тропа не нравится. Дале так пойдет – верхом не проедем. Надо посмотреть.

–    Один пойдешь?

–    А чо тут? Красные крепко отстали.

–         И все-таки, Николай, ты боишься! – Горлов снова сузил глаза, цепко оглянулся. – Так боишься, как будто завел нас.

–    Куда я завел? – устало усмехнулся Новиков. – Сами зашли.

–    Зашли? Куда?!

–         Че ты, вашбродь, психуешь. Куда, куда. Сам видишь. Тайга, сопки.

–          Не юродствуй! Говори, что тут? Куда мы зашли? Крутишь, Новиков, ох, крутишь!..

–       Да пошел ты. со своими жандармскими штучками! – Новиков зло сплюнул. – Чо я, не знаю, на хера тебя ко мне в отряд всунули?! Думал, за четыре месяца обтерся ты, вашбродь, среди нас, хлебнул кровушки и пота. Ан нет! Все допросы учинять тянет! Прижми хвост, ежели шкура дорога! – Новиков еще раз сплюнул со злостью, теперь уж Горлову прямо под ноги. – Ты тут потому, что уходим мы стаей. Но ежели, вашбродь, тебе с нами тошно, то – милости прошу! Дуй через Саяны в одиночку! Ха-ха-ха! Али кишка тонка?

Новиков уже откровенно издевался и себя не сдерживал, орал в полный голос.

–       Не ори! – прошипел Горлов, тоже наливаясь злобой. – Страх свой на мне отыграть вздумал? Видал я таких субчиков.

–        Сам ты субчик, морда дворянская! – Новиков схватил Горлова за грудки. – Ты чо, гад? Жить надоело?

Горлов ударил его коленом в пах, отшвырнул, выхватил из кобуры офицерский «наган»-самовзвод.

–    Не дури, Новиков! Остынь.

–    Б-дух!!! Ду-ух!! Ух! Ух! Ух! У-у-х.

Гулкий винтовочный выстрел прокатился по распадку, дробясь многочисленным эхом. Новиков, кривясь и согнувшись, обернулся всем корпусом: в нескольких саженях за спиной торчал верный Назар, карабин с дымящимся дулом держал в опущенных перед собой руках.

–    Ты. чего. Ты чего, блядина? – заорал Новиков.

–    Дык, оне, вона. за наган. – прогудел здоровяк.

–           «Дык»! Дурак, вот дурак! Дурак. – Новиков уже не орал, силы кончились.

Он повернул голову и посмотрел на Горлова. Бывший жандарм лежал ничком, зажав в левом кулаке вафельное полотенце и комок фольги. А револьвер не удержал, отлетел он Новикову под ноги.

Пуля попала Горлову в правый висок и снесла полчерепа. Горлов так и не узнал главного: он все-таки добрался до искомой цели.

«Перебор! Полный перебор!» – старому картежнику Новикову ничего другого в голову не приходило. Судьба устраивала ему какие-то зловещие гримасы. Черное место! Словно здесь и обитает сама Смерть-старуха! Тогда Ванька Шустрый ухайдокал Миньку и его дружков неподалеку, теперь вот «вашбродь» нашел свой конец.

Новиков зябко передернул плечами, даже тягучая боль в паху отступила. «Перебор.». А с другой стороны. Жандармское благородие уже давно тяготить стало. Чево доброго ждать-то от голубых кровей?! И за всю жизнь на одной половице не стояли. Чужой был «вашбродь» в отряде. Беспокоил почему-то, тревожил, раздражал. Вроде и в дела не лез, а словноть прилип листом банным, не отлучается, не спит: Новиков постоянно ощущал присутствие «вашбродия» затылком. А уж то не знать, каковы они, эти молчуны из благородных, особливо со своей высокородной спесью. Ишь, в ранце-то и мыльце духмяное, как у девки, и прибор мельхиоровый с золлингеновской бритвой. Куды уж нам со своим рылом в калашный ряд!

И Новиков вдруг почувствовал, что терзавший последние дни страх отступил. Стих незаметно, как и боль в низу живота. Не-е-ет, дурак не Назар, а Горлов этот! Тем и кончиться должно было с «вашбродием». Гусь свинье. Но глазастый! М-да уж, ишь, как их туда, в охранку-то, подбирали. Всю внутреннюю трясучку узрел, гад!

Новиков снова посмотрел на труп и усмехнулся про себя: а, небось, думалось тебе, «вашбродь», что трясучка-то моя из-за красных приключилась! Точно, «вашбродь», – полный дурак ты, гусь дворянский! Знал бы ты, куда нас в этой драпатне от большевичков вынесло-то! Царствия тебе небесного, «вашбродь». Все – по Божьему умыслу. Авось и сложится еще всё без всей энтой, хрен ее знает, какой Маньчжурии.

Глава 9. РУНГЕ, 13 мая 1993 года

ДВАДЦАТЬ восемь ступенек, погружающие в прохладу и сумрак, были обречены на вечную молодость. Желающих вкусить местного нектара еще от входа отпугивала стильная надпись на металлическом зеркале: «Элит-кафе АРИАДНА». Пониже и помельче значилось: «Если Вы не настолько состоятельны, чтобы пользоваться дешевым общепитом – Вы пришли по адресу!».

Те, кто адресом не ошибся, сойдя по ступенькам вниз, могли полюбоваться блестящей гладью пола, покрытого экзотической для Читы узорной плиткой, антиком золотистых бра, стилизованной с намеком на древнегреческий антураж драпировкой колонн и стен. Тяжелые скатерти свешивались до пола с маленьких кругляшей уютных столиков. Такой же, вишневый с золотом, панбархат закрывал мнимые оконные ниши (какие окна в подвале стандартной панельной пятиэтажки, облюбованном хозяевами «Ариадны»!).

Некоторый диссонанс в общий античный декор вносили никель и пластик барной стойки, вращающиеся высокие стульчаки вишневой кожи и хрустальный блеск подвески с бокалами и фужерами над стойкой. Цены, затаившиеся на страницах меню и винной карты, заключенных в тисненую кожу, категорически исключали посещение «Ариадны» злобствующими и взыскательными эстетами с историческим образованием, для которых так важна гармония стиля конкретной эпохи и прочая подобная лабуда.

Стриженный до условного ежика молодой человек в белой сорочке, короткие рукава которой, казалось, вот-вот лопнут от бугрящихся бицепсов, лениво двигал занятыми резинкой челюстями, укрепившись на своем рабочем месте за стойкой настолько прочно и незыблемо, что только чрезвычайно уверенный в себе посетитель смог бы нарушить эту служебную негу.

В конце концов, если вы таки сподобились посетить сие заведение – сядьте за столик и не мельтешите. Длинноногая девочка в коротенькой тунике тут же нимфой возникнет из-за портьеры и развернет перед вами кожаную папочку меню.

Редкие смельчаки, уже при входе достаточно подавленные «забугорным» интерьером, на столь смертельный риск не шли и в глубоком смущении пересчитывали мраморные ступеньки «Ариадны» в обратном направлении, с облегчением вырываясь из кондиционерной прохлады интимного полумрака под щедрое забайкальское солнце. Эти редкие смельчаки, как правило, были приезжими. Блиц-экскурсии в элит-кафе резко поднимали в их глазах рейтинг областного центра. Но одновременно оказывали как раз то самое пагубное воздействие, которое в недалеком советском прошлом квалифицировалось как тлетворное влияние Запада на умы и сердца граждан СССР. Нынче же, после позапрошлогоднего распила в Беловежской пуще «могучего и нерушимого» на суверенные нацтерритории, вред былых идеологических диверсий мирового империализма сводился к нарастающим атакам на психику новоиспеченных россиян. Оказывается, западный шик или его подобие вполне можно было лицезреть уже и в Чите, а не только в кинофильмах производства Рижской киностудии.

В общем, психике отечественных граждан приходилось туго, посему за восьмью столиками «Ариадны» сегодня тоже было традиционно пусто. Исключение являл девятый, самый дальний от входа и стойки бара. Его занимали двое мужчин, удивительно напоминающие персонажей осточертевших рекламных роликов РТР и его квазиконкурента – телекомпании «Останкино»: тех, кто в рекламе улыбчиво и умно решает грандиозные вопросы развития предпринимательства и доморощенного бизнеса на постсоветском пространстве, предлагая всем и вся активное сотрудничество с растущими почище грибов банками, товарно-сырьевыми биржами и прочими торговыми домами. Это вам не Леня Голубков, любимчик супернадежного «МММ», по-прежнему, тем не менее, жрущий с братом-экскаваторщиком на затрапезной кухоньке сивушную водчонку под незамысловатый закусон.

Громада украшающего угол барной стойки музыкального центра потихоньку выливала в зал через скрытые панбархатной драпировкой акустические системы ненавязчивые мелодии Нино Рота и Поля Мориа, что окончательно поглощало для бармена содержание неспешной беседы посетителей за столиком в углу.

ОДНОМУ из них, только что прикурившему от золотой пластинки «ронсона», было чуть за пятьдесят. Тщательно уложенные волнистые волосы цвета вороньего крыла серебрила благородная седина. Отдавал благородством и неторопливый поворот головы, которым ее владелец удостоил юную парочку, сунувшуюся по недомыслию и в результате уличного перегрева в прохладу «Ариадны», но тут же ретировавшуюся по уже известным читателю причинам.

Благородством было наполнено движение руки с сигаретой, коснувшейся резко очерченных губ над волевым, достойным хронического аглицкого сэра, подбородком. Аристократичен был и темно-серый костюм, который вкупе с однотонной кремовой сорочкой и тщательно подобранным в тон галстуком свидетельствовал, что его хозяин непринужденно и органично следует в одежде и образе жизни тому рекламному девизу, который владельцы «Ариадны» увековечили на своей вывеске.

Собеседник благородного джентльмена, безусловно, уступал оному в аристократическом антураже, но не до скандала. Скорее всего, из-за разницы в возрасте и по причине пребывания в несколько ином социальном страте. Спортивную фигуру тридцатилетнего мужчины облегал песочный батник-сафари, светлые легкие брюки, заканчивающиеся невесомыми «саламандрами» бежевой дырчатой кожи. Общий интимный шарм элит-кафе могли нарушить зеркальные солнцезащитные очки, но они были отложены в сторону, открывая собеседнику светло-серые, чуть навыкате глаза, под тонкими темными бровями.

Лицо молодого человека было приятным, из тех, что нравятся интеллектуальным девушкам-студенткам педагогических вузов, пока они еще верят в светлые и романтические постулаты Ушинского, Макаренко, Януша Корчака и других песталоцци. Есенинский, в общем, такой тип лица.

В гармонию дневной беседы вписывались две крохотные чашечки с остывшим кофе, хрустальные коньячные «тюльпаны», пузатенькие и коротконогие, в которых благородная жидкость едва прикрывала дно. Почти полная бутылка армянского коньяка «Юбилейный», блюдечко с лимонными солнышками и сахарной пудрой по кромке, изломанная на дольки плитка черного шоколада на другом блюдечке, пепельница и плоская коробочка великобританских сигарет «Бенсон энд Хэджес», кои не водились в Чите даже в «Ариадне», доводили гармонию до совершенства в духе покойного государя Николая II и (не к ночи будь помянут!) красного сноба Лаврентия Павловича. Оба были большими любителями коньячка под лимончик с сахарком. Первый эту моду ввел, другой настырно пропагандировал, хотя истинные знатоки коньячного священнодействия почитают оный тандем за дурной тон, мол, желтый цитрус как раз аромат напитка и гасит. А вот шоколад – самый цимес! Но где они эти истинные знатоки на российской земле! Одних сгубило участие в белом движении, других – ревностные усилия Лаврентия Павловича, его предшественников и подчиненных по искоренению инакомыслия в большевистскую фазу отечественной истории. Имеем, что имеем. В том числе и приобретаемую респектабельность.

Увы, последняя, несмотря на все присутствующие за столиком «Ариадны» атрибуты, лишь внешне облекала собеседников, а уж с содержанием их тихой беседы не вязалась вообще.

–     Со всей этой партизанщиной давно пора кончать, – Благородный «сэр» в очередной раз тронул губы сигаретным фильтром. – Через Китай пошли стоящие грузы, но вся эта шушера. Босота биндюжная, бомбящая контейнеры от Забайкальска и практически до Читы, – обрыгла!..

Губы молодого тронула едва заметная усмешка, что говорившему не понравилось, но напор монолога не уменьшило.

–    Было бы смешно обращать внимание на эту тараканью поживу. Но! – Сигарета вертикальным столбиком на мгновение застыла у седого в руке. – Шелупонь ежедневно и настырно злобит ментов, что уже начинает приносить беспокойство и нам. Наступило время радикальных мер.

–    По Забайкальску и Приаргунску, да и в Краснокаменске, мы кое с кем уже разобрались, – подал голос молодой, но осекся, увидев иронию в глазах собеседника.

–    Твои дебилы, кроме кабацких скандалов и «стрелок» со стрельбой, видимо, ни на что больше не способны. – Сигарета снова проделала путь от губ к пепельнице. – Не кулаками махать надо. Что-то быстро из тебя университетский лоск выветрился. Кстати, на студенческой скамье классиков марксизма-ленинизма, надеюсь, ты достаточно усердно изучал? Нет? Это не есть хорошо, дорогой мой Юра. Нынешний наезд на классиков бродившего когда-то по европам призрака, Юра, это – явление временное, буйство, так сказать, недоучившегося диссидентства. Гений в кепке, Юра, прозорливо и точно подчеркивал, что политика есть концентрированное выражение экономики. У нас тоже экономика.

Благородный джентльмен снизошел до улыбки, больше похожей на гримасу от зубной боли. Это на мгновение подпортило его аристократический облик. Но только на мгновение.

–     Тоже экономика, – повторил седой, – только, как пишут в газетах, своеобразная. Экономика в тени, так сказать.

–    Теневая, – уточнил было молодой, поименованный Юрой.

–      Не умничай. Раньше надо было интеллектом ворочать. Мне так больше нравится. В тени не припекает. Хотя. Давно пора из тени выходить.

«Сэр» выдержал солидную паузу, занявшись пузатым бокалом и лимоном, чему последовал и молодой собеседник.

–      Так вот, Юра. Базис, значит-ца, у нас имеется. Но в какую политику он концентрируется? В фуфло он превращается! Мордоворотная у нас политика. Следовательно, что? Уголовно наказуемая.

Спортивный молодой человек Юра непроизвольно передернул плечами: в ноздри словно ударило выплывшее откуда-то из подсознания амбре, неуловимо присутствующее в казенно-аккуратном помещении приема передач читинского следственного изолятора. Тревожный запах неволи.

Юра на мгновение даже ощутил прилив какого-то счастливого восторга: в местном «централе» он сподобился побывать только в качестве посетителя той самой комнаты. А вот двое хлопчиков, которыми Юра распоряжался, как Урфин Джюс своими деревянными зольдататен, похоже, сели крепко: ментовка взяла на горячем – на акте чистого рэкета. И «бойцы» во всю мощь теперь вдыхали камерные ароматы – ассорти из хлорки-карболки, дыма дешевого табака, запаха пота и прочих выделений хомо сапиенсов.

Тут до Юры дошло, что он невнимательно слушает Евгения Михайловича. Так звали седого. По крайней мере, он так установил его называть. И не любил, когда ему внимали слабо.

–       .Подставляться нам не следует, – продолжал Е.М., – посему закручивать надо гайку твоим мальчикам. Быковать – вчерашний день. Пора босоту брать под контроль. На свет, Юра, надо выходить, на свет. И ассимилироваться с госструктурами. Ферштейн, Юра? Что там в Забайкальске, у Реваза? Кто мутит воду?

–        Серьезных кодл, в общем-то, нет. Самопальные одиночки. Сбиваются в кучки, хлопают ширпотреб на контейнерных стоянках или лезут на вагоны, шмонают их пару перегонов. Все – местные уроды, иногда гастролеры-мелочевщики выныривают.

–        С этими – жестко. Аборигенам тоже хвосты щемить с эффектом, чтобы другим неповадно было. А покрупнее рыбешка?

–    Некий «Арнольд». Погоняло такое.

–    Замусорил ты речь.

Молодой хмыкнул:

–    С кем поведешься.

Тут же, сообразив про двойственность сказанного, пояснил:

–       Орел на бодибилдинге заклинен. Шварценеггера за икону держит. Сам из Иркутска, но опирается на местных. Нашарил с десяток прилипал, подобие своей сети налаживает.

–          Ревазу скажи, чтобы прокачал этого Арнольда-качка. – Седой улыбнулся невольному каламбуру. – Пусть побалакают на убеждении. Или иркутянин входит в дело без встречных условий, или. Но без шумихи. Лишнюю мокроту не разводить. Если заартачится, самый лучший вариант – сдать ментам. Челюсть подбери, Юрок! На днях в Забайкальск областная милиция подкрепление засылает. Вот сыскарям заделье и найдется. Преступная деятельность иркутской мафии на забайкальской земле. Красиво звучит, особенно для газетных писак.

–    Нет вопросов! – усмехнулся молодой.

–         Теперь по мелочи. На старом рынке твои идиоты спалились? Твои. Значит – и твоя головная боль. Понял? Молчуны или как?

–    Оба пацана – упертые. Могли бы сгодиться не на раз.

–       Тогда вытягивай. Но учти – дело на них в прокуратуре ведет некая Алейникова. Злая на работу дамочка. Это она в позапрошлом году по мокрухам тем, из-за бумаг, работала. Чудом выскреблись. На нее тебе надо выйти, Юра-Юрок.

ДА, МОТИВЫ убийства летом девяносто первого зампредседателя строительного кооператива Александра Петровича Лоскутникова для следствия так и оставались темным пятном. Через пару месяцев после убийства пятно разбухло в иссиня-лиловую грозовую тучу над головами старшего следователя прокуратуры области С.В. Алейниковой и старшего опера РОВД Центрального района Читы Д.С. Писаренко.

Конечно, это было несправедливо, по крайней мере, по отношению к капитану Писаренко. Убили-то Лоскутникова на территории Железнодорожного района! Пока Дима работал в областном УРе, территориальная принадлежность являлась понятием относительным. А при нынешней «центрально-районной» ипостаси капитана Писаренко?! Начальственным произволом выглядело взваливание на его молодые плечи последующих эпизодов, связанных с делом Лоскутникова: один опять же по Железнодорожному, а два других – по Ингодинскому и Читинскому, «сельскому», району. Три новых уголовных дела объединили с делом

Лоскутникова и навесили на Писаренко! Хотя, чего уж там. Если бы эти эпизоды прояснить, то наверняка выплыли бы и мотивы убийства кооператора-строителя.

А эпизодики были однотипны. Вдова убитого проживает на проспекте Советов. Там, неподалеку от родного дома, 31 июля позапрошлого года Лоскутникова и застрелили. А через месяц после похорон, в отсутствие хозяйки, квартиру перерыли до основания, хотя ничего из вещей, по свидетельству хозяйки, не пропало.

Получается, не банальная кража. Что-то другое искали у Лоскутниковых. Еще через полторы недели, пока старики были в Чите на сороковинах по сыну, аналогично перерыли дом родителей Лоскутникова в Атамановке,. И тоже ничего не пропало, но шмон проведен основательный. Наконец, точно также перетрясли квартиру уехавшего в отпуск приятеля покойного, в Антипихе, загородном поселке, входящем в Ингодинский район областного центра. И снова вещи преступников не интересовали.

Семейное гнездышко, родительский дом, квартира приятеля. Значит, искали что-то, самым непосредственным образом связанное с Лоскутниковым, подытожил Писаренко. По характеру этих «поисков» можно было предположить, что искали какие-то документы. Именно документы, а не вещи, потому как особенно тщательно перетрясались и выгребались из всех мест бумаги. Антипиховский приятель Лоскутникова заявил, что убитый ничего ему не оставлял. Тупик, глухой тупик!

Но Дмитрий чувствовал: истина – в бумагах. Их важность очевидна, если в дело пошло оружие, если ничего не стоила человеческая жизнь, если убийцы так старательно «выпасали» Лоскутникова и настырно устраивали обыски. К кооперативной деятельности убитого бумаги вряд ли имеют отношение: строительный кооператив – мелочь пузатая. Смешные объемы, невеликая прибыль. Тогда чем владел Лоскутников?

Сыскной задор капитана Писаренко вышестоящее начальство, несколько пригасило, настоятельно «посоветовав» сосредоточиться на более прозаических и реальных задачах: розыске Лёнчика – гражданина Лешукова Л.П. и неизвестного третьего. Не факт, конечно, что Лёнчик и этот неизвестный, а также перевернувшийся насмерть на своей иномарке Алик, он же гражданин Султанов А.А. – та самая троица, совершившая убийства владельца «Жигулей» Портнягина, Лоскутникова и Олега Мельникова, первого «хозяина» злополучного «кольта». Связь между ними слабенькая: пальчики Султанова на патронах к «кольту», свидетельство вечного студента, а ныне арестанта Орехова, что он продал пистолет Лешукову, показания таксиста, как с проспекта Советов он увозил 31 июля троицу парней в микрорайон «Северный». И все! Таксист Султанова и Лешукова на фото не опознал, а ФИО и рыло третьего и вообще остается «за кадром».

В окружении и биографии Лоскутникова тоже пока никаких зацепок. Кроме предположения, что искомые документы касались каких-то перемен в жизни Лоскутникова. На такую мысль наводила оброненная его вдовой фраза: мол, супруг вообще собирался с кооперативом завязать. Почему? Чем планировал заняться? На эти вопросы ответов не было. Дела в кооперативе шли вполне устойчиво, это давало Лоскутникову неплохой заработок. Но если он намеревался заняться чем-то иным, то это иное, получается, рассматривал как нечто более прибыльное?.. Только никто не мог ничего определенного о планах убитого поведать. Ни вдова, ни родители, ни коллеги, ни приятели и друзья, о которых Дмитрий смог узнать.

Ответ нашелся только на один вопрос: откуда убийцы были хорошо осведомлены о житейских маршрутах зампредседателя «Домстроя». Выяснилось, что за пару месяцев до убийства некий симпатичный молодой кавказец по имени Алик закадрил бухгалтершу стройкооператива, двадцатитрехлетнюю пышечку, оказавшуюся страшно словоохотливой с горячим, щедрым, обходительным и любознательным южным другом. Надо ли продолжать, что опознала на фотографии перепуганная болтушка гражданина Султанова А.А.?

–         Наш горячий Алик вовремя перевернулся на своей «лайбе», – криво усмехнулся «Юрок». – А Ленчик и Щука вовремя сделали ноги. Кстати, оба уже снова в строю, хватит отлеживаться, думаю, их и бросить в горячее.

«Сэр» брезгливо отмахнулся.

–     Твои проблемы, кто там и где у тебя. хм. в строю! «Пехота» твоя, Юрок, мне абсолютно по барабану. Мне нужны бумаги Лоскутникова!

Последнее произнес раздельно, отчеканивая каждый слог.

–     Знать бы где.– тоскливо протянул молодой. – Мы ж тогда все перерыли.

–       Херово рыли! А может, ты, Юрок, нюх потерял? – Седой пристально уставился на молодого. Спортивный «Юрок» непроизвольно поежился.

–      Нервничаешь? Правильно, Юра, правильно. Самое время. Два года улетели псу под хвост! Успокаивает одно: бумаги пока нигде не всплыли, – движения не прослеживается. Но они есть! Вполне возможно, что «следаки» по делу Лоскутникова что-нибудь надыбали, да не поняли что. Нам бы дело это почитать.

Седой раздраженно прищурился.

–          Вот что, Юрок. Дело в прокуратуре. Скорее всего, судя по времени, приостановлено. А это означает, что пылится оно в шкафу или в сейфе и никакого интереса не ни у кого не вызывает. Кроме нас. Значит, так. Пора, Юра, тебе непосредственно включаться в дело. Кстати, чаще улыбайся, это тебе перед бабами дополнительный козырь дает. А так – ничего, красавчик. Бабам такие нравятся, и это обнадеживает. Но лыбишься ты понапрасну, – пресек самодовольную реакцию молодого на похвалу седой. – Еще надо, чтобы в твоей башке шестеренки быстро и правильно крутились, чему пока – бо-ольшой напряг.

–    Не понял.

–        Вот и я о том же. Плохо, Юрок, плохо! Невнимателен. Повторяю: продумай, как подкатиться к Алейниковой. Госпожа прокурорша молода, смазлива, незамужем. Хомутай – не хочу. Подкатись. Но не торопись. Интересно, деньги возьмет?

Е.М. прищурился, любуясь янтарной искоркой в бокале, помолчал и продолжил:

–        Деньги ей, наверно, еще не предлагали. Большие – тем более. Если настоящие предложить, не жопничая. Люди слабы. Но, думаю, пока превращать передового работника прокуратуры в оборотня мы не будем.

Седой отставил бокал и внимательно посмотрел на собеседника.

–Займись девушкой, Юра, полюби ее. хотя бы временно. А главное – влюби ее в себя. Бабья злость на работу – она же, Юрок, как правило, из двух причин проистекает: с одной стороны, комплекс присутствует – карьеры хочется и власти, а с другой. Как в песенке– то поется? «Был бы милый рядом»? Во-от. И – ничего не надо. Ни карьеры, ни власти. Школьное-то время не забыл или русский язык учил неважно? Три исключения помнишь? Уж, замуж, невтерпеж.

«Сэр» назидательно поднял указательный палец.

–         Вот когда они, эти исключения, в одну формулу собираются – самый точный бабский портрет и появляется! Влюби, Юрок, влюби дамочку! Нам нужно знать их наработки по Лоскутникову. Возможно, это выведет на бумаги.

Е.М. неторопливо вынул и раскрыл бумажник, положил перед молодым собеседником небольшую фотографию: правильное, красивое женское лицо, белокурая модная стрижка, воротничок строгого делового платья или костюма.

Накрыл фото пятисоткой. Юрий протестующе отодвинул купюру. Седой нахмурился:

–    Не имею привычки на халяву.

Поднимаясь из-за столика, на мгновение оперся обеими руками, нависая над молодым.

–         И вот что, Юра. Бумаги – главное. А не два твоих урода, погоревших на рынке. Надо будет – новых найдешь. Так и строй комбинацию с прокуроршей. Понял? Ну и молодец. Вернусь из Иркутска, созвонимся. Будь здоров, Юра.

Молодой проводил седого к выходу, терпеливо дождался, пока тот неспешно прошагает к белой новой «Волге», задняя правая дверца которой предупредительно открылась. На мгновение мелькнуло лицо перегнувшегося через сиденье водителя – бесцветный тридцатилетний блин, круглый и пышный, наполовину скрытый под черными очками. «Волга» бесшумно тронула с места и, миновав под желтый свет перекресток, скрылась за углом.

А молодой вернулся в прохладу «Ариадны». Крепыш за стойкой уже не дремал. Поймав взгляд, еле заметно кивнул себе за спину. Юрий открыл низенькую дверцу за баром, прошел в тесный короткий коридорчик. Миновав две оцинкованные складские двери с внушительными амбарными замками, распахнул третью.

В крошечной глухой комнатке, почти перегороженной столом, заваленным бумагами, облокотившись на облупленный несгораемый шкаф, когда-то крашеный голубой эмалью, стоял плечистый рослый парень. На мясистом лице, больше похожем на опухший утюг, совершенно терялись маленькие бесцветные глазки, полуприкрытые прямой светлой челкой.