Текст книги "Комсомольский патруль"
Автор книги: Олег Грудинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
НИЩИЕ ДУХОМ
Электричка плавно тронулась с места, перрон поплыл назад; легко перестукиваясь с рельсами, зарокотали колеса.
На душе у меня было празднично.
Я сидел у окна и думал «ни о чем». Как это хорошо, когда можно думать без спешки, когда можно никуда не торопиться, зная, что у тебя впереди целый свободный день. Я отдыхал.
В другой половине вагона ехало много каких-то студентов, и они пели песню, от которой становилось еще приятнее отдыхать вот так, в покачивающемся вагоне электрички. В душе к чувству радости примешивалась приятная грусть.
Слова этой песни были мне знакомы:
Я не знаю,
где встретиться
нам придется с тобой.
Глобус крутится, вертится,
словно шар голубой.
И мелькают города и страны,
параллели и меридианы,
и каких маршрутов только нету,
по которым нам бродить
по свету...
Поезд шел в Зеленогорск. Все получилось в общем неожиданно, но интересно.
На днях после очередного рейда Костя Лепилин спросил меня:
– Что-то у тебя, Валентин, вид плохой? Похудел ты и синяки под глазами... Устал, что ли?
– Устал, – честно ответил я Косте, – измотался с этим хулиганьем. Ведь каждый день приходится с ними встречаться. Трудновато.
Услышав мои слова, Костя помрачнел.
– У меня бывает такое чувство, – сказал он, не глядя на меня, – что кругом одни жулики. Вот идешь по улице и кажется: что ни человек, то жулик или хулиган... Так можно и человеконенавистником стать, – помолчав, добавил он горько. – Я понимаю, это чепуха, но чувство есть чувство.
– У меня тоже был такой период, – признался я. – Это в общем... слабость. Понимаешь, концентрация грязи вокруг нас – членов штаба – большая, каждый день их ловим, люди этих хулиганов, может, и вообще не видят, а мы с тобой каждый день. Вот нам и кажется...
– Я это понимаю, – вдруг улыбнулся Лепилин, – я уже сказал себе, что нельзя из-за небольшого количества дряни смотреть на всех людей с подозрением. Но только ты, Валентин, уже вылечился, успел уже побороть в себе это чувство, а я еще нет. Такое чувство – это, так сказать, «издержки производства». Отдыхать нам надо побольше. А представь себе Дзержинского, – неожиданно добавил он немного погодя, – Дзержинский не раскисал. Нет, большую веру в людей надо иметь, – решительно заключил Костя. – Если любишь людей, тогда и со всяким злом бороться не трудно.
Поговорив, мы разошлись.
И вдруг сегодня утром, когда я еще спал, раздался телефонный звонок.
– Ракитин? – прогудел голос в трубке. – Это Лепилин говорит, не узнаешь? Ты чем решил сегодня заниматься?
Переступая босыми ногами по крашеному полу и топчась на одном месте, я объяснил Косте, что сегодня воскресенье, поэтому сначала я буду читать книгу, потом займусь расчетами одного рационализаторского предложения, которое мы готовим с товарищем по цеху. Потом буду обедать, потом заниматься, а потом поеду в клуб – на очередной рейд, Косте там быть тоже не мешало бы.
– Брось, – неожиданно сердито прервал меня Костя. – Это обычная песня – заниматься, работать, другого от тебя и не слышишь. Давай-ка, Ракитин, – голос его вдруг стал вкрадчивым, – давай-ка, друже, поедем сегодня в Зеленогорск. Там море, солнце, пока еще приятное, хотя почти уж не греет, пообедаем где-нибудь в ресторанчике под резной крышей – пока они еще не закрылись, – на веранде, а? Ух, и здорово будет! Давай хоть напоследок на волю, к природе.
– Едем, – еще не подумав, согласился я. – Твое предложение, знаешь, очень хорошее, но только...
– Что только, – заорал на другом конце провода Костя, – что только?! Слышать ничего не хочу! Сухарь! Воздух же, море! Чтобы ты не передумал, я сейчас еду, а встретимся в Зеленогорске на вокзале. Чтобы через полтора часа был там, понял? Беги одевайся. Пляшешь небось босиком на голом полу?
Костя довольно захохотал и повесил трубку.
И вот я в вагоне. Поезд быстро летит в Зеленогорск – к соленому ветру, морю, к отдыху, и замечательная студенческая песня заставляет отбивать такт ногой:
...мы детей своих вырастим
в факультетской семье,
мы их запросто выучим,
как ходить по земле,
потому что мы народ бродячий,
потому что нам нельзя иначе,
потому что нам нельзя
без песен,
чтобы в сердце не забралась плесень...
– Идиоты, – гнусаво произносит кто-то за моей спиной. – Они детей своих вырастят в факультетской семье! Коллективно, так сказать, сообща! Папы, мамы перепутались, папы путают мам... А лично бы я в этом деле колхоза не потерпел... – Раздается громкий хохот.
Мгновенно, как будто избитый цинизмом этого «высказывания», я оборачиваюсь.
Только теперь я замечаю, что все соседнее купе заняла компания стиляг. Лица как будто знакомые. А может быть, я ошибаюсь, у них у всех лица на один лад: одинаковые прически с коками, одинаковые бакенбарды, вытягивающие и без того длинные, худосочные физиономии, одинаковые галстуки «кис-кис» на тощих, немощных шеях, незнакомых со спортом.
Даже смех у них какой-то одинаковый: деланный, показной. Как будто они смеются не для себя, а для «уважаемой публики». И девицы у них на один лад: крашеные до уродства, с толстым слоем пудры на лице. И это молодежь?
Интересно, как же они летом загорают на пляже? Ведь такой слой пудры ни один ультрафиолетовый луч не пробьет.
– ...Дети у них вырастают и тоже превращаются в одну семью, – продолжает между тем гнусаво острить стиляга. На нем желтые бархатные брюки. Он длиннонос и на вид немного полнее других. Выражение лица у него цинично-брезгливое, улыбка кривая, глаза странные, почти без ресниц; где я его видел? Он явно доволен всеобщим вниманием и рисуется.
Уж не та ли это компания из квартиры Табульша, о которой рассказывала Нина? И штаны у этого длинноносого бархатные, и девицы на тех как будто похожи...
Я тут же гоню от себя эту мысль. Может быть, совсем не они... Такие компании однотипны. А длинноносый двадцатилетний циник мелет уже минуты три одну и ту же пошлость «о папах и мамах». Наконец я не выдерживаю.
– Послушайте, – говорю я, вставая и наклоняясь над спинкой скамейки соседнего купе, – неужели вам не стыдно? Ведь то, что вы говорите, это гадость. Ведь у вас у самого есть мать. Вы при ней тоже так вот, с издевкой произносите это слово?
«Оратор» замолкает. На его лице появляется выражение откровенной злобы. Даже циничная улыбка медленно сходит с губ.
– А вам какое дело? – вдруг кокетливо спрашивает одна из девиц.
Она несколько раз оглядывает меня и, видимо, довольная, переглядывается с подругой. Вторая тоже начинает играть глазами. Конечно, это они флиртуют со мной. Безграничная глупость! Черт знает что! Парни хоть ведут себя иначе, и то спасибо.
Они все встали, физиономии злющие, кулаки стиляг сжаты. Кажется, они сейчас кинутся на меня.
Но страха у меня нет. Есть возмущение и... удивление. Я их не понимаю.
– Спокойнее, братцы, спокойнее... – Кто-то мягко берет меня за талию и легонько отодвигает в сторону. Я и не заметил, что к нам подошли студенты. Это, кажется, геологи. У них форменные куртки, у одного на плечах круглые, шитые золотом погоны горняка.
– Так ведь можно и до драки дойти, – говорит тот, который отстранил меня от стиляг. Он светловолосый, плотный, с заломленной назад фуражкой. Все лицо его покрывают крупные рыжеватые веснушки. Особенно много их на курносом носу и около глаз. Он мне нравится. У парня хорошее русское лицо, задорное и уверенное, лицо спокойного человека.
– Что здесь происходит? – осведомляется он, посматривая то на меня, то на стиляг. – Что не поделили?
Стараясь быть спокойным, я рассказываю, в чем дело.
– Мы никому не позволим вмешиваться в нашу личную жизнь, – вдруг говорит длинноносый стиляга. Он у них, кажется, «идеолог» и претендует на первую роль. – Мы не позволим каждому лезть в наши души!
Это у них-то души? Я вдруг начинаю хохотать. Наверное, в этом смехе выливается все мое напряжение последних минут.
Глядя на меня, улыбаются и студенты. Их в вагоне очень много, куда больше, чем стиляг, которых всего шестеро.
И компании циников ничего не остается делать, как тоже улыбаться.
– Вот что, ребята, – говорит кто-то из студентов, – давайте, пока едем до Зеленогорска, поговорим, а? Вы тоже до Зеленогорска? Ну и чудесно! Посидим, потолкуем. Сели?
Этот разговор запомнился мне на всю жизнь. Начался он вопросом:
– Друзья, вы знаете, кто такой Олдридж? «Друзья», к которым был обращен вопрос, нерешительно переглянулись.
– Это какой-то писатель, – пошевелив перед собой пальцами, решил выручить друзей «идеолог».
– А Григ? – совершенно серьезно задал вопрос геолог. – Кто такой Григ?
– Григ – это тоже писатель, – мило улыбнувшись и делая глазки, вступила в разговор одна из девиц. – Он еще написал как будто какую-то вещь...
«Идеолог» опять хочет ответить, выручить, но его снова перебивают вопросом:
– Скажите, ребята, а как называется пакт, который заключили против нашей страны на Востоке?
В первое мгновение я даже не сумел сообразить, почему шестеро стиляг разом заулыбались.
– Мы политикой не интересуемся, – наконец пояснил за всех «идеолог», – пусть лошади думают о политике, у них головы большие.
– Так... – Мой сосед, веснушчатый студент, закрыл рот платком и стал кашлять.
«Тактичный парень, – подумал я, – а мне вот трудно удержаться от смеха».
– Так, – перестав кашлять, повторил студент. На глазах у него блестели веселые слезинки. – А чем вы вообще интересуетесь? Нет, правда, без смеха, чем-нибудь интересуетесь?
– Мы интересуемся спортом, – неожиданно вмешался в разговор молчавший до того второй стиляга.
– Спортом? – Девушка-студентка из стоявших в первом ряду полукольца, окружившего стиляг, внимательно посмотрела на того, кто это сказал. – Каким же видом спорта? Дело в том, что я мастер спорта, – добавила она, чуть запнувшись, – я занимаюсь легкой атлетикой и парусом. А вы?
– А мы плаванием и греблей.
– Что-то не похоже, – усомнилась студентка. – А вы не скажете, кто на последних Олимпийских играх получил золотую медаль по плаванию?
– Нет, я соврал, мы занимаемся автомобилями, – сразу же без тени смущения ответил стиляга. – У моего предка есть автомобиль. Я учусь на нем ездить. Это тоже спорт.
– Безусловно. – Глаза девушки потухли, она чуть вздохнула. – Папина «Победа»?
– Нет, у отца «ЗИМ», – не поняв иронии, поправил ее парень. – И еще я занимаюсь живописью, так что вы зря подсмеиваетесь.
– Вам нравится Рембрандт? – послышался тут же вопрос. – А какого вы мнения о творчестве Веласкеза?
– Я видел их творчество, – скривил губы «живописец». – У нас с вами, наверно, разные точки зрения, я вообще не понимаю классики, она устарела.
– Устарела? Вы хотите жить без классики?
– Нет, зачем же. Она может лежать, храниться в музеях. Но сейчас другой век. Сейчас век атомной энергии, век темпа. Жизнь несется. Сейчас нужно уметь изображать мир точкой.
– Чем, чем?
– Точкой. Точка – это скорость, темп, а классика медленна. Классическая литература тоже устарела, сейчас идут, – он так и сказал «идут», – детектив, комиксы – там динамика. Нам, современным людям, нужно действие, а не рассуждения. Такой век.
«Живописец» посмотрел на мое лицо и, запнувшись, замолчал.
Потом мало-помалу на его губах опять появилась всезнающая усмешка. Он победным взглядом искоса оглядел свою компанию. Особенно едко он посмотрел на «идеолога», видимо считая, что заткнул его за пояс своей эрудицией.
– Я в прошлом году был на практике, – задумчиво проговорил мой сосед, – и искал как раз урановую руду. Вот, значит, я-то и строю век атомной энергии, но ведь я строю его на основе классики. Наш век тоже будет классическим для будущих поколений. Какая там точка. Тут точкой не отделаешься. Тут нужны широкие, вдохновенные полотна. Ясные, реалистические. И картины, и книги, и все что угодно лишь с трудом смогут объять наши дела. А вы – точка!
– Да, жизнь летит, – добавил кто-то, – жизнь несется. А вам не кажется, ребята, что несется-то она мимо вас? Вы не обижайтесь, ведь это правда.
Когда мы вышли из вагона в Зеленогорске, студентка – мастер спорта – вздохнула:
– Хорошо-то как! Воздух, простор! Жизнь продолжается. Мальчики, я когда с ними говорила, мне так и казалось, что несет мертвечиной! Это же мертвецы. Разве это люди?
– Я смотрел на них и думал, – вставил шагавший рядом с ней студент, – вот такой псих, желающий передать жизнь точкой, может любую гадость сделать. Дай ему в руки взрывчатку, подучи... и взорвет что-нибудь. Точка – взрыв, и ничего нету. По его словам, это и есть жизнь. Бред какой-то!
– Это не его мысли, – сурово ответил светловолосый веснушчатый студент, – это чужие мысли, которые он берет на веру, даже не пытаясь их обдумать. Такие мысли о жизни – точке – это психологическая диверсия, идущая к нам из-за океана. А эти парни и девушки – неучи, поддаются диверсии. У них нет ничего своего. Они, знаете, кто? Они нищие! Нищие духом. Их надо заставить учиться.
– Слушайте, – повернулся он вдруг ко мне и подошедшему к нам Косте, – пошли, братцы, с нами. Проведем день вместе? У нас будет весело.
– Пошли, – ответили мы с Костей разом, не раздумывая, – Мы с удовольствием.
– Ну, тогда будем знакомы. Меня зовут Иван – Ваня, а вот его – Мирза, а его – Юлиус, а ее – Мариан, а ее Анна Витес. Целый интернационал. Ох, и хорошо же здесь, братцы!
Мы с Костей весело рассмеялись. И вдруг я вспомнил.
– Костя! – закричал я еще более веселым голосом, страшно довольный своей памятью. – Я же вспомнил, где мы видели этого длинноносого дурака в бархатных штанах! Во время нашего самого первого рейда! Не помнишь? У кинотеатра. Ну, значит, тебя тогда рядом не было. И компания, кажется, та же.
О ВОДКЕ И ЧТО ТАКОЕ «ПЛАН»
С тех пор как штаб комсомольского патруля начал активную борьбу с пьянством, в нашем районе резко уменьшились случаи хулиганства и нарушений общественного порядка.
Правда, добиться того, чтобы водку продавали только там, где положено, оказалось не так-то легко.
Сначала то и дело в штабе раздавались телефонные звонки:
– Начальство? Тут около кинотеатра ларек «Пиво-воды», знаете? Так вот, продавец водкой из-под прилавка торгует, так сказать, по знакомству. Что делать?
– Как что? Составьте немедленно акт, завтра добьемся, чтобы его уволили.
– А если он подписывать не хочет и даже в ларек не пускает?
– А вы и не ходите. Завтра сам к нам прибежит крокодиловы слезы лить. И подписывать не давайте, обойдемся без его подписи.
– Тут пьяницы волнуются, – понизив голос, в самую трубку шепчет командир группы, – просят, чтобы не трогали его, говорят, что он это по их просьбе, по доброте душевной делал.
– Знаем мы эту «доброту душевную», – зло отвечает Костя, – он им от этой «доброты» на каждые пол-литра сто граммов не доливает.
Через полчаса снова звонок.
– Валя, тут около «Гастронома» прямо на улице компания собралась, водку распивают. Стакан им в «Гастрономе» дали.
– Кто дал?
– Да какая-то уборщица, тетя Даша.
– Найдите милиционера. Он оштрафует пьяниц, а заодно и директора «Гастронома». Пусть следит за своими работниками и за тем, что около магазина делается.
Но не все происходило так просто. Иногда, для того чтобы раскрыть хитроумные пути, по которым доставляется водка в клуб, патрулю приходилось вести настоящую «исследовательскую работу».
На контроле при входе все «танцоры» были как стеклышко. Там стоит наш пост, он имеет категорический приказ – пьяных и тех, от кого разит водкой, на танцы не пускать!
Мы часами ломали головы: как проникает водка на танцевальные вечера?! Все подозрительные лазейки были под наблюдением. Карманы брюк и пиджаков не оттопыриваются – за этим тоже строго следит наш глаз. И все же факт, как говорится, налицо: в танцевальном зале есть пьяные.
– Ребята, узнал! – ворвался однажды в помещение штаба сияющий Костя Лепилин, – Они бутылки под брюки прячут! Привязывают их к ногам, там, где брюки раструбом. Я совершенно случайно обнаружил, прикоснулся ногой, чувствую, что-то мешает. А у него там бутылка. Сейчас приведут хитреца.
– Нет худа без добра, – глубокомысленно заметила Нина, – стиляги, значит, не могут водку проносить, у них брюки узенькие, сразу заметно.
Вот во время одной из таких «исследовательских» операций мы и столкнулись с непонятным явлением.
С некоторых пор комсомольский патруль стал обращать внимание на то, что кое-кто из молодых людей ведет себя в клубе чрезвычайно странно.
Человек не пьян, водкой от него не пахнет, и все же он заговаривается, бормочет чепуху, глаза у него мутные. Он явно в болезненном состоянии. Честное слово, мы даже ходили к врачам справляться, нет ли какой-нибудь болезни с такими симптомами. Врачи ответили: такой болезни нет.
Однако мы чувствовали, что происходит что-то отвратительное. Их было немного, этих почти невменяемых людей, но все же они попадались, и что ни месяц, то больше.
Разгадка пришла неожиданно. Уже несколько раз ребята докладывали, что кое-кто из мальчишек, которых мы подозревали в карманном воровстве, все чаще говорят между собой о каком-то «плане».
Сначала мы решили, что речь идет о плане расположения служебных лестниц клуба, по которым иногда «зайцы» пробираются на танцы.
– План? – спросил нас подполковник Топорков, присутствовавший на заседании штаба, когда мы подводили итоги работы за месяц. – Где вы слышали это слово?
Мы рассказали. Подполковник нахмурился.
– Завтра я пришлю к вам своих людей, – сказал он, – покажите им тех парнишек. «План» на жаргоне преступников означает папиросы, набитые табаком, смешанным с опиумом. Давно уже не наблюдалось этого рецидива. Последнюю крупную группу торговцев опиумом мы выловили в тридцатых годах.
Подполковник при нас же позвонил своему начальству и доложил о случившемся.
Только теперь нам стало ясно, кто такие люди с мутно-мечтательными глазами.
– Вы, – сказал подполковник, – кажется, помогли нам нащупать нить, ведущую к преступлению. Теперь сами ничего не предпринимайте, даже не показывайте вида, будто что-нибудь знаете. Вытянуть одну нитку не интересно, нужно распутать весь клубок. И помните, – Топорков поднял палец, – полный секрет.
МОКРАЯ НОЧЬ
– Дедушка Игнат – веселый человек, – говорили в свиносовхозе «Красный партизан» о ночном стороже Игнате Филипповиче Сидорове, – его послушать – обхохочешься. Инвалид, а не унывает. Молодец!
На самом деле сторож Сидоров совсем не был веселым человеком. Такая слава пошла о нем из-за одной-единственной прибаутки, которую он повторял всем и каждому.
– Меня фактически уже нет, – говорил он, уморительно подмигивая сперва правым, а потом левым глазом. – От бывшего Игната Филиппова Сидорова осталось лишь одно кровяное давление. Ага, что?
Шутка звучала одновременно и смешно и грустно, поэтому все жалели старика.
– Герой, не сдается! Из нас в его годы песок будет сыпаться.
Сидоров действительно был серьезно болен, но болен в основном из-за собственной глупости и безволия. Лет двадцать назад ему пришлось удалить аппендикс. Операция, как известно, несложная. Но Игнатий Филиппович так кричал и плакал, так жаловался на то, что у него все болит и ему и. уснуть, что ему через каждые несколько часов делали уколы морфия. Морфий для безвольных людей – опасная вещь.
Пролежав в больнице из-за своего нытья недели на две больше, чем положено, Сидоров вышел оттуда почти морфинистом. С тех пор он всякими правдами и неправдами старался раздобыть морфий.
Должность ночного сторожа при племенном свинарнике в совхозе устраивала его по многим статьям. Во-первых, днем масса свободного времени и можно шляться из поликлиники в поликлинику, из аптеки в аптеку, выпрашивая ампулы с наркотиком. Во-вторых, работать он вообще не любил, а у ночного сторожа что за работа – сиди да поглядывай. В-третьих, уколами морфия он наслаждался поздними вечерами, когда обычно все уже ложатся спать. В-четвертых, как ни странно, он сочинял, правда очень безграмотные, стишки и любил природу. Свинарник же находился на окраине совхоза, рядом с лесной дорогой, над которой по ночам было ясно видно созвездие Большой Медведицы.
«Дедушке» Игнату было всего сорок восемь лет, но выглядел он глубоким стариком, так изуродовала его пагубная страсть.
С каждым годом доставать морфий становилось все труднее и труднее. Наркомана Сидорова уже знали во всех больницах, поликлиниках и аптеках, он состоял на учете в психоневрологическом диспансере. Его клятвы, обещания, просьбы и мнимые припадки все реже и реже помогали ему. Люди не хотели его убивать.
Но с некоторого времени Сидоров вдруг переменился. Он стал меньше бегать по больницам и все чаще стал рассказывать о своем кровяном давлении. Если бы окружающие его люди были понаблюдательнее, они заметили бы, что перемена эта наступила как раз тогда, когда к директорской дочке стал захаживать длинный молодой человек в узеньких брючках, желтых заграничных ботинках и с удивительно смешной прической – коком. Дочка директора Люся Чиженюк называла его Валерочкой. Но, к сожалению, люди, работавшие с Сидоровым, мало интересовались личными делами «дедушки» и продолжали держаться общепринятого мнения: «герой», «шутник», «старый дуб все не валится». Эта история «старого дуба» стала известна комсомольскому патрулю при очень неожиданных обстоятельствах.
Темной, мокрой осенней ночью Митя Калмыков и Паша Сергеев возвращались домой. Оба они и работали и жили в нашем районе. Оба они этой ночью по заданию штаба проводили рейд в общежитии молодых строителей, которое находилось за городом, неподалеку от свиносовхоза. Друзья устали, а идти до города оставалось еще километра полтора-два.
На пустынном ночном шоссе, по которому они шли, внезапно остановилась грузовая машина. Присмотревшись, ребята увидели, как из нее выскочили двое людей – один из кабины, другой из кузова – и, перепрыгнув через кювет, побежали к маленькому одноэтажному дому, стоявшему за пустырем, чуть в стороне от рабочего поселка.
– Слышь, Калмыков, – сказал Сергеев, останавливаясь передохнуть. – Давай подойдем попросимся у шофера, может, подвезет?
– Не подвезет, – ответил Калмыков, – нынче шоферы такие пошли деляги. Сразу по пятерке попросит. А у нас денег нет.
Друзья поравнялись с машиной. Увидев ребят еще издалека, шофер открыл капот и стал рыться в моторе.
– Нету места, – буркнул он в ответ на робкую просьбу ребят. – Машина срочным грузом забита.
– А что вы везете так срочно? – поинтересовался Сергеев. – Может, поместимся все же?
– Да катитесь вы отсюда к чертовой матери, – каким-то охрипшим, неестественным голосом закричал шофер, не поднимая головы, – что я, каждому обязан докладывать, что ли? Идите своей дорогой!
– Видишь, – Калмыков дернул за рукав Сергеева, – я же говорил, без денег ничего не получится. Пошли, Пашка!
«А что они все-таки везут?» Быстро обойдя машину, Калмыков из свойственного молодости любопытства приподнял край брезента. В лицо ударил теплый запах крови и мяса.
– Свиньи, – шепотом определил Митя, – только что заколоты. Откуда он их везет, как ты думаешь?
– Пошли! Нечего время терять, – тянул его за рукав Сергеев, – какое тебе дело?
Друзья двинулись дальше.
– Послушай, – вдруг остановил товарища Калмыков, когда они шагов через триста подошли к перекрестку, где шоссе соединялось с проселочной дорогой, – послушай, Сергеев, а откуда он все-таки их везет? Тут рядом и бойни-то нету.
– Откуда, откуда, – передразнил Сергеев, – ясно откуда, из совхоза «Красный партизан». Там свиней выращивают, не знаешь, что ли? Пошли быстрее. Я, знаешь, как с тяжелыми опоками днем намаялся, спать охота.
– Нет, постой! – Калмыков вдруг перешел на шепот. – Чует мое сердце, здесь что-то нечисто. Сейчас такое время, что свиней еще не колют. И потом, почему они не освежеваны? Из кузова даже кровь капала.
Волнение товарища подействовало на Пашу.
– Пошли, – порывисто сказал он, повернув назад, – мы только проверим документы у шофера и номер машины запишем на всякий случай. – Хотя, наверное, ты ошибаешься, – добавил он.
Но проверять документы комсомольцам не понадобилось. Увидев, что ребята спешно возвращаются, шофер, закрыв лицо согнутым локтем, бросился бежать в поле. Сильные, ловкие ребята довольно быстро нагнали его, с ходу повалили на землю. Пряча лицо, он яростно сопротивлялся.
– Еще ругался, – сердито бормотал Митя, – еще ругался, собака! Говори, откуда свиней везешь? – Тяжело дыша, Калмыков нагнулся к шоферу, связывая ему руки ремнем. – Ты?! Вот тебе раз! – воскликнул он, отпрянув. – Да ведь это же Болтов из штаба!
– Ты что? Не может быть! – Сергеев поспешно наклонился. – Болтов? Как ты очутился в машине? Чего ж ты убегал от нас?
– Развяжите, – не отвечая на вопрос, тяжело дыша, потребовал Болтов. Он напряг мускулы, пытаясь разорвать ремень. Затем выругался.
– Да развяжите скорее, вы что, с ума сошли?
Сергеев, начавший уже развязывать ремень, вдруг выпрямился.
– Постой, постой, а почему ты везешь неосвежеванных свиней? Ты же, говорят, теперь на бойне работаешь? Но там как будто так не делают. На месте и свежуют. Верно, Калмыков?
– Я тебе уже говорил, что не делают. Нигде так не делают, вот что странно. Иди-ка сюда.
Еще раз заглянув в кузов и посоветовавшись шепотом, друзья решительно заткнули Болтову рот носовым платком, связали ноги рубашкой Сергеева и положили его под куст прямо на мокрую землю.
– Подождем твоих спутников, – мягко объяснил Калмыков. – Ты, Болтов, не обижайся. Сам бы так же сделал. Из кузова-то кровь капает.. И свиньи плохо забиты, одна даже еще ногой как будто дергает, понимаешь...
...Укрывшись за кузовом машины, друзья стали терпеливо ждать.
– Попадет нам по первое число, – внезапно проговорил Митя Калмыков, – а вдруг он никакой не преступник, просто так побежал? Не узнал нас, думал, к примеру, что ограбить хотим. Вот будет позор! Может, развяжем?
– Брось! – зло ответил Сергеев. – Заварил кашу, а теперь на попятный? Нет уж, давай до конца, вот только без рубашки холодно.
Ответить Калмыков не успел. От домика отделились и направились в сторону машины два человеческих силуэта.
– Дождь еще брызжет, черт, – выругался Сергеев, – ничего не видно.
Люди приближались к машине.
– Что-то шофера нет, – проговорил один из них, – заснул, что ли?
– Заснешь тут, как же, – хрипло ответил другой. – Эй, Болт, – крикнул он вполголоса, – ты где?
Не сговариваясь, ребята вскочили. Но тут произошло неожиданное: один из неизвестных резко выбросил вперед руку, раздался негромкий сухой треск. Сергеев вскрикнул. В тот же момент ранивший его человек повернулся и бросился бежать, чуть прихрамывая. Другой, замешкавшись на секунду, засеменил за ним. Эта секунда решила его судьбу.
Воспользовавшись заминкой, ребята быстро настигли его, ударили по голове, скрутили назад руки.
Человек с пистолетом, высоко вскидывая ноги, бежал по пустырю. Пробежав метров двести, он остановился, еще раз выстрелил и уже медленнее побежал дальше. Пуля просвистела высоко над головами.
– Брось, не догоняй, – хрипло проговорил Сергеев товарищу, – рытвины там, канавы. Да одному и несподручно, а у меня рука ранена.
– Покажи, – нагнулся Калмыков. – Ух ты, кажется, в ладонь навылет. В больницу скорее надо, кровь сильно идет.
– Ничего, я пока платком перетяну. Ну и птиц, кажется, мы поймали, а? Гляди только, чтобы не ушли.
Калмыков угрожающе шагнул к связанным.
– Я им так руки перетянул – не пикнут. Жаль только, штаны теперь у меня сваливаются.
– А ты у Болтова ремень возьми.
– И то правда.
Посоветовавшись, комсомольцы решили, что кому-нибудь одному отправляться за помощью нельзя – опасно. Да и другому здесь оставаться тоже нельзя. Вполне вероятно, что в домике остались сообщники воров. Единственный выход – срочно везти в город тех, кого удалось задержать. Стали заводить машину. Стартер, завывая, гудел, но мотор почему-то не работал. Сергеев зло выругался.
– Что будем делать?
– Нести одного на спине сможешь? – спросил Калмыков. – Болтова, он, кажется, полегче.
– Смогу, – подумав, ответил Паша, – а машина? Этих унесем – машину угонят? Пойди потом доказывай, что в ней было.
А мы сейчас. – Калмыков полез в кабину, достал инструменты. Выпустив из баллонов воздух, он закинул ключи, домкрат и насос в канаву.
– Теперь не уведут, – удовлетворенно кивнул он головой. – Паша, давай нагибайся, я помогу взвалить твоего на спину.
Через минуту друзья, пошатываясь под тяжестью живого груза, двинулись к городу.
– Не брыкайся, – кряхтя, посоветовал Калмыков своему «ездоку», – а то опущу на землю да морду набью, слышишь? Чего молчишь?
– Он не ответит, – проворчал через несколько минут Сергеев, – я ему рот рукавицей шоферской заткнул.
Паша поморщился от боли. Висящая плетью рука начала сильно ныть. Болтов оказался очень тяжелым и все время сползал со спины.
«Перекресток близко, – подумал Сергеев, – там передохну у кустиков». Он с надеждой всматривался в. темноту. Наверно, именно потому, что Паша так жаждал поскорее добраться до этих кустов, он и заметил, что за одним из них кто-то шевелится.
– Митя, гляди, – повернулся он всем туловищем к товарищу, – там...
Договорить он не успел. Из кустов раздался выстрел. Болтов на его спине сильно дернулся. Сергеев упал на мокрый асфальт. Рядом с ним, сразу оценив обстановку, упал Калмыков и загородил себя связанным бандитом.
Несколько минут прошло в напряженном ожидании. Но больше ничего не было слышно, лишь монотонно шуршал дождь да в груди у обмякшего Болтова что-то клокотало и булькало.
– Это он в меня метил, а я как раз к тебе повернулся, он в своего и угодил, – вдруг тихо сказал Сергеев и скрипнул зубами. – Ух, не могу, прямо на руку свалился. Больно. И оружия нету.
– Встать сможешь? – так же тихо спросил Митя.
– Придется.
– Ну, тогда вставай и Болтовым прикрывайся, я тебе его на плечи подам. Если хотят, пусть в своих бьют.
Как бы в ответ на эти слова Болтов перестал хрипеть, еще раз дернулся и затих.
– Понесли, – решительно скомандовал Калмыков, – помрет еще у нас на руках.
Выстрелов больше не было.
Минут через десять комсомольцы встретили на шоссе двух рабочих. Те сбегали за милиционером.
– Мокрая ночь сегодня, – сказал через полчаса сотрудник уголовного розыска, смотря на руку Сергеева, – крови сколько! В машине-то полкузова натекло от свиней. А этот ваш Болтов мертв, зря тащили.
...Под утро директор свиносовхоза «Красный партизан» Прокопий Иванович Чиженюк зажег в комнате свет и разбудил дочку.
– Люся, – растерянно сказал он, держась за сердце и с усилием глотая воздух, – проснись! Какие-то люди племенных свиней порезали, которых мы на выставку готовили... В Москву... Годы труда... и сторожа вот... зачем же они?..
Внезапно побагровев, Прокопий Иванович рухнул на пол. Потрогав зачем-то дрожащими пальцами губы, Люся закричала и в одной рубашке выбежала на крыльцо.
