Текст книги "Узел (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12
Байки из склепа

Если тезисно, в общем, то история новизной не подкупала. Те самые три узла, которые нужно было перевязать по-новому. Но вот о том, кому и как именно это предстояло сделать, я и подумать не мог.

Бабушки и дедушка, мирно сидя в могилке, то есть в дедушкином фамильном склепе, пусть и не сразу, но более-менее освоились в расширенном составе. Мной расширенном. И начали говорить наперебой, чаще обычного используя слова и выражения, за которые их на предыдущем месте службы вряд ли погладили бы по головке. А я изо всех сил старался не удивляться. И перестал через некоторое время присматриваться излишне внимательно к деду Володе, ища в его поведении что-то такое, чего можно было бы ожидать от того, кто «козла» с «подкидным» путал. Но не находя. Видимо, дедуля и впрямь, как я и предполагал раньше, на людях исключительно валял дурака, притворялся. Здесь же это был собранный и жёсткий старик, в котором помимо высших образований и научных степеней чувствовался и долгий опыт службы и работы отнюдь не научной.

– Я и говорю: процесс до конца не изучен! Но, Бог даст, и не придётся изучать. Тебе дел, Миша – всего ничего. Баиньки лечь, проснуться в прадедушке Фаддее, передать одну весточку, уснуть и проснуться ещё раз. Оглядеться, отдышаться, в сети пару запросов сделать. И ещё раз выспаться хорошо. И вторую депешу передать, – дед говорил уверенно, хоть и негромко.

– Да чего ты ему из пустого в порожнее-то льёшь, пень старый! То, что надо сделать, не только он, я и то уж поняла. Ты про «как» давай, да про «как именно»! – не выдержала баба Дуня. А я кивнул ей с благодарностью, потому что сам очень хотел сказать примерно то же самое, но опасался обидеть дедушку. Не то, что она.

– Как именно? А на кой ему это, Дунь? Он же докторскую защищать не собирается? – нахмурился лысый дед, поглаживая богатую бороду.

– Ему, Володь, и впрямь не докторскую защищать, – она впилась в него взглядом, который я бы однозначно определил, как угрожающий. И захотелось поёжиться. Но не удалось.

Удалось взять со стола предпоследний апельсин и начать его чистить. Будто пробуя найти спасение в простых и понятных действиях. Невозможно старые люди в древнем склепе. Складная мебель из закрытого по нынешним временам шведского магазина всякой всячины. И яркий, бодрый аромат цитруса. Сумасшедший дом.

– Ну да, – странно ссутулился под взглядом патологоанатома старик, – не докторскую… Ты, Мишаня, если мы всё верно рассчитали, много кого защитишь, многие тысячи, сотни тысяч спасёшь. Миллионы русских душ.

– Опять за своё⁈ Хорош причитать досрочно! – рявкнула баба Дуня. Так, что даже баба Фрося, кажется, вздрогнула. Вряд ли это мог дёрнуться с перепугу свет кемпингового диодного фонаря, большого, мощного.

– Ладно… – дед стрельнул на неё глазами как-то аж свирепо. Наверное, никак не мог привыкнуть к тому, что не он был главным. Или ещё по какой-то причине, мне неизвестной. Как и очень многое другое. – Давай, Миша, так. Ты примерно план представляешь. Задавай вопросы мне, а я буду отвечать. Так, верно, быстрее будет.

Я к этому времени как раз закончил делить апельсин на дольки и выложил его на столике поверх кожуры. Что мандарины, что апельсины я с юности чистил одинаково: сперва отделял полоску шкуры «по меридиану», а потом просто раскрывал оставшиеся половинки, отделяя их от мякоти. Получившуюся в результате оранжевую фигуру кожуры Кирюха называл нецензурно. Я же уверял, что это слоник. Сейчас в «ушах слоника», половинках шкурки, лежали ровные дольки. А я потянулся за старинного вида не то стаканчиком, не то рюмкой – вроде как и на ножке, но на короткой, и, кажется, из серебра. На ёмкость второй раз настоятельно покосилась товарищ прабабушка.

– Будемте здоровы, – выпала из какой-то из памятей странная формулировка. Но, кажется, вполне к месту. Покойники подняли и отсалютовали мне своими стаканчиками.

Пауза была очень к месту. Как и напиток. Кажется, тот же самый «Двин», что так ценил отец, и который теперь днём с огнём было не сыскать. Не к месту, по всей видимости, был только я сам. И имел все шансы вот-вот стать и не ко Времени…

– Так. Если я правильно понял, вы долго и упорно думали, рассуждали, дискутировали. И пришли к выводу, что то светлое будущее, которого так долго ждали большевики, вышло тёмненьким, – начал я.

– Испоганили идею, рвачи-перерожденцы, – загудел было дед. Но товарищ генерал-лейтенант, изрядно удивив меня, просто молча вделала ему по голени. На этот раз на ней были не валенки с калошами, а берцы. Поэтому дед Володя айкнул и мысль развивать не стал. А я продолжил.

– Обладая опытом и знаниями, каких нет и не было ни у кого и никогда, вы отобрали в начале двадцатого века три точки, воздействуя на которые можно изменить ситуацию.

– Узлы, Миша. На точку воздействовать нельзя, некуда усилие приложить. Узел – это совокупность… – и баба Фрося тоже оборвала лекцию, наткнувшись на взгляд патологоанатома. В могиле он почему-то был особенно ярким и запоминающимся. Кажется, лучше бы пнула.

– Хорошо. Три узла, перевязав которые по-новому есть вероятность того, что всё пойдёт по-другому. Высокая вероятность, – я сделал вид, что ни одна из реплик-ремарок меня ничуть не сбила. Трое невозможно пожилых товарищей кивнули синхронно. Глядя на меня очень выжидательно.

– Вопрос первый. Почему не раньше? Почему не Отечественная война восемьсот двенадцатого? Не «Золотой век» Екатерины Великой? Не эпоха Петра Алексеевича, тоже Великого?

Владимир Ипатьевич глянул на Авдотью Романовну с мольбой и только что руку не вскинул, как первоклассник на уроке. Та милостиво качнула ресницами, позволяя пояснить.

– Во-первых, потому что из всей плеяды самодержцев Российских, перечисленные тобой, Миша, Александр Павлович, Екатерина Алексеевна и Пётр Алексеевич были одними из тех немногих, кому помогать – только портить, – он умудрялся как-то сочетать академические ноты с заметным желанием упростить то, что говорил. Лысый дед в древнем отцовском склепе, в поношенном камуфляже и битых молью валенках.

– А во-вторых, и в-главных, между тем, чьё сознание переносится по временно́му лучу влево, и реципиентом, если перенос осуществляется не в телесную оболочку непосредственно переносимого, должна быть кровно-родственная связь. А помимо неё – мощный эмоциональный мост.

Я слушал внимательно, даже не задумываясь о том, что выражало в данный момент моё лицо. Хотя, кажется, оно ничего и не выражало.

– Это понятие, когда только изучать начинали, назвали «Айнфюлунг», «вчувствование». Потом уже придумали модное слово «эмпатия». На самом деле, оба подходят лишь отчасти, но Бог с ними, с терминами. Смысл в том, что ты должен сочувствовать и сопереживать тому, в кого будешь перенесён. И не просто сочувствовать, я ярко, эмоционально, будто сам переживаешь его жизнь. В этом случае, исключительно в этом, перенос возможен в принципе.

Звучало ничуть не хуже определения гармонического резонатора, перфорированного по спирали Фибоначчи. Но и не лучше.

– Это по аналогии с самопереносом: там тоже лучше всего выходит, когда вспоминаешь какой-то эпизод, который выступает «временны́м якорем», наводит сознание на нужный узел. И обратный, возвратный переход тоже должен сочетаться с воспоминаниями о том узле, из которого ты перенёсся. И тоже максимально эмоциональными, – продолжал лекцию дед Володя.

– Данные подтверждены лабораторно? – спросил я неожиданно, перебив докладчика, чего почти никогда себе не позволял.

– Касательно самопереноса – да. О переносе сознания в родственников – больше аналитически, для лабораторных мало материала было, – ответил с довольной улыбкой заинтересованного учёного старик. А обе бабушки переглянулись едва ли не с восторгом. Видимо, я спросил вовремя и что-то правильное, нужное.

– В передков переноситься выходило только у нас троих, Миша. Из русских, я имею в виду. Потому Фрося успела убедить прапрабабку книжки её перепрятать и с хутора уехать ночью, чтоб добрые селяне спалить их не успели, ни её саму, ни хутор с роднёй и работниками. Тёмный народец-то был в те годы, от столиц вдалеке, – грустно вздохнул он. И Евфросиния Павловна вздохнула в унисон. Я подавил в себе желание начать высчитывать, о каких годах могла идти речь, и тем более уточнять, о каком удалении от столицы. И какой из них.

– Дуня сладила свадьбу родителей раньше на несколько лет. И это… как его, беса? – нахмурился он.

– Слияние капиталов, Володь. И активов. Земли и репутация Львовых с деньгами и амбициями Гневышевых нашли друг друга раньше, как и мама с папой, – кивнула Авдотья Романовна. Тоже со вздохом.

– Вот-вот. Изначальный план был в том, чтоб побольше богатств в тайники те на болоте легло, с каких она потом собиралась золотишко на дело партии передать. А потом вон оно как вышло-то… Моя вина, ошибся в расчётах я. Чудом тогда спаслась Дуняша, уберёг Господь.

И они втроём перекрестились и склонили головы перед распятием на дальней стене склепа, которое я только теперь различил в полумраке. Как и неожиданную дверцу под ним. Всё-таки алтарь?

– А я вот наладил папеньку по старой традиции склеп заложить, а не обычную могилку, как он хотел. Ну и подкопить тоже кой-чего удалось. Тут, Миша, на двадцать пять аршин вниз из лиственницы сруб под нами. Нынешними-то бонбами, может, и подорвут, а до Второй Мировой ничем взять нельзя было. Да и поди знай ещё, куда кидать-то их, бонбы те?

Я вежливо кивнул, признавая дальновидность поступка. Отмечая, что так популярные нынче увлечения бункерами и прочие приготовления к БП, как называли грядущий неминуемый апокалипсис на форумах выживальщиков, имели глубокие корни. На три этажа почти что глубиной, если я не путал соотношения метров с аршинами.

– Мы находили в памяти истории, рассказы стариков и соседей, всё, что могло послужить «якорем». Архивы вывозили, изучая генеалогию. Жгли, правда, потом, – смутился он. – Опасно было, могли лишние люди узнать, что троица из спецотдела, надежда и опора Феликса Эдмундовича и Вячеслава Рудольфовича выходила сплошь из «контриков». Объясняй потом, что ты искренне предан…

Одинаковые тени легли на морщинистые лица, сделав их похожими на тёмный мрамор стен.

– Но, как ни парадоксально, мы всем сердцем верили, что спасти Родину можно только так! Революция была неминуема, неизбежна. И сохранить страну можно было только террором, – горячо воскликнул старик. Хоть и горько.

– Ага. Потом только поняли, что порушили мир одного насилья, чтоб создать на обломках самовластья другой, хуже прежнего, – сокрушённо вздохнула баба Дуня. А баба Фрося кивнула. И тоже с горечью.

– И про то, откуда ноги росли у борцов за идею, тоже поздно прознали, Миша. А как поняли, куда могла привести любая ошибка, любой промах в узловых моментах, было поздно уже. Володька трое суток высчитывал и перепроверял. И вышло, что лучше, чем большевики, ничего тогда у страны не было. Там такие простыни у него были – устали читать. И волосы приглаживать, что дыбом стояли. Эсеры, кадеты, монархисты… Ведь, вроде бы, и программы были хорошие, и тезисы. И даже персоны, что в первых рядах стояли, у многих были не самыми последними людьми… – прабабка только рукой обессиленно махнула.

– Последние стояли во вторых рядах. Сидели на мешках с деньгами заграничными. Стравливали первых с первыми, выводили новых, как коней на скачках. Ставили на них. Только целью была не честная победа скакуна. А сорванный банк на ставках, – поддержала баба Фрося.

– А когда пан Вацлав дал команду затаиться и уничтожить все данные, всю базу, поняли мы, что не одни были такие умные. И даже радовались одно время. Пока помирать не устали, – вздохнула товарищ патологоанатом.

– Да уж. Нам-то проще малость было: я бобылём жил, Фроська тоже семьи-деток не нажила, – подхватил старик. – Дуне труднее всего было. И вон только когда аукнулось прошлое-то. Всегда аукается оно…

Я слушал, как изливали души новому человеку старые люди. Как вспоминали общих знакомых, от которых не осталось ни следов, ни могил, даже братских. Как говорили о войне. Как рассказывали свои бесконечно долгие по привычным меркам жизни. В которых счастливые дни можно было пересчитать по пальцам. Ещё утром мне казалось, что крепче увериться в правоте своего выбора возможности уже не будет. Но снова оказалось, что зря казалось.

Каждый из этих троих вынес и пережил столько, сколько не вынести ни троим, ни пятерым. И последние три с лишним десятка лет их удерживало по эту сторону земли только упрямство. Злое или горькое, как слёзы на похоронах друга или родителей. Бессильное. И вера. И удержала, пожалуй, именно она. Они верили в то, что когда-нибудь смогут передать знания тому, кому по силам будет исправить ошибки. Чужие ошибки. Распутать петлю. Или связать новый узел.

– Расскажи про Фаддея, бабушка, – хрипловато попросил я, когда в склепе повисла очень уж по-кладбищенски затянувшаяся пауза.

Фаддей, ефрейтор лейб-гвардии Семёновского полку Первой Гвардейской пехотной дивизии, проходил излечение после ранения, полученного под Ковелем, в Петрограде. В зимнем Петрограде 1916 года. Пережив ужасы передовой, бред и жар санитарного поезда, тиф и ад госпиталей, он выжил. Во многом, если не во всём, благодаря милосердной сестричке, что подолгу сидела подле героя войны, говорила с ним, писала с его слов письма матушке под Смоленск. Которая, знать бы ещё, жива ли была в ту пору. Фаддей, награждённый «Георгием» и серебряной медалью «За усердие», изнурённый ранениями, тифом и голодом, выжил только благодаря ей. Ему, почти тридцатилетнему мужику, до слёз было совестно, что за ним ходит стройная, как тростиночка, девчушка семнадцати лет. Что нянчится с ним, как с мальцом голопузым. Что, кажется, своё довольствие отдаёт ему, солдату, защитнику. Но она как-то так по-доброму это делала, что он сдался. Георгиевский кавалер сдался на милость этих глубоких серых глаз. И носика «уточкой».

– Он из лазарета на фронт ушёл. А я, как поняла, что понесла, домой, в родную деревню поехала. Еле добралась. Там Лидусю родила. Там и оставила, – говорила мёртвым голосом мёртвая не единожды бабушка. – Искала его потом, долго, трудно. Да не сыскала, Мишаня. Тогда ох как много шансов было помереть. Выжить – мало, а вот помереть – сколько угодно. Потерялся след Фаддеев в горниле революции, дотла выгорел.

Молчали все. Не знаю, слышали ли они эту историю раньше в таких деталях. Но слёзы в глазах бабы Фроси и деда Володи говорили о том, что она трогала их, сильно, до боли, до му́ки. Наверняка, перекликаясь с какими-то своими, личными. Сам я, кажется, не плакал редким чудом. Будто обеими руками вцепившись изнутри в маску Михи Петли, висевшую на лице тем самым серым мрамором, что окружал нас. Прячась за ней.

– Вот кабы вышло у тебя, Миша, добраться до него, до Фаддеюшки… – слёзы перехватили дыхание железной прабабки. Внезапно оказавшейся по-настоящему живой. – Что делать – сам знаешь, читал. Неволить не станем, говорила уж. Но многое, ох, и многое по-другому сложиться могло бы, кабы жив он был. Просто жив. Пусть не со мной и Лидусей. Лишь бы живой только…

Я встал со складного креслица, которое жалобно всхлипнуло. Точно так же, как генерал-лейтенант Комитета Государственной Безопасности. Оказавшаяся живой женщиной. Очень старой, очень одинокой. И всё, что я мог сделать – это склониться над ней, обнимая за плечи. Стараясь поделиться теплом, любовью, благодарностью. Чем-то, что могло хоть немного заглушить её лютую боль, мучившую уже больше века. Авдотья Романовна Гневышева-Круглова вцепилась в мои руки так, будто падала с вершины, или её утягивало в омут чёрным водоворотом. И зарыдала, как, наверное, никогда до сих пор. Поднялись и обняли нас обоих мёртвые старик со старухой. Гости в чужой могиле.

Глава 13
Время на сборы

Сколько так простояли вокруг затихшей уже бабы Дуни – не знаю. Казалось, само Время остановилось, давая нам себя. Чтобы лишний раз вздохнуть, провести ладонью по спине, плечу или руке, заглянуть в мокрые прозрачно-серые глаза и улыбнуться, пытаясь поддержать. Попытаться улыбнуться.

Когда расселись обратно по коралловым шезлонгам, неожиданным в древнем склепе, как, впрочем, и всё остальное, помолчали ещё некоторое время. Будто давая возможность улечься, чуть успокоиться тому цунами чужих эмоций. Которым, как я был совершенно уверен, нельзя было не сочувствовать, не сопереживать. При всей так долго культивируемой фирменной Петелинской душности.

– Дед Володя, сколько по статистике требуется переносов для выполнения подобного задания при моём опыте? – от звука моего голоса не вздрогнули в могиле, кажется, только стены. И я.

– От пяти до девяти, Миша, – через некоторое время отозвался старик, сжимавший обеими руками бороду. Смотревший на мёртвый неподвижный свет кемпингового фонаря на столике.

Желтовато-оранжевый, такой свет обычно называют тёплым. Могу сказать с уверенностью: в этом ничего тёплого не было. Хотя, чего я хотел, сидя в склепе, среди покойников? Пусть и говорящих. Тем более говорящих.

– Нормальный расклад. Два шанса при хреновом сценарии. В два раза лучше, чем ничего, бабуль. Выше нос, прорвёмся, – начиналась эта фраза без уверенности. Наина Иосифовна из театрального кружка вряд ли была бы довольна. Но вот завершить удалось вполне убедительно. И я увидел, как поднимается подбородок и расправляются плечи товарища прабабушки.

– Не передумал, что ли, внучок? – уточнила она каким-то скрипучим тоном, утирая последние слёзы невесть откуда взявшимся платочком. Кажется, даже кружевным.

– Я, бабуль, обычно очень много чего передумываю. Но только до того, как говорю. И я уже сказал: «готов!». Пионером не был, разминулись мы с пионерией, но зато потом жизнь долго и крайне убедительно учила меня отвечать за свои слова. Так что отставить сомнения, товарищ Круглова!

А тут последняя фраза прямо удалась. Спины стали прямее, а взгляды – острее у всей троицы.

– Ну сокол! Орёл! Я б с тобой в разведку пошёл! – дед Володя аж в ладоши хлопнул.

– На Наполеона? – улыбнулся я. Почувствовав, что теперь можно было и пошутить. И даже, пожалуй, нужно.

– Да хоть на Андреаса фон Фельфена, – весело воскликнул старик. – Такие, брат, в любую пору нужны были, на вес золота, да кабы не дороже. Чтоб не дуриком в атаку бросаться, народ тыщами губя, но и не тянуть лишку кота за…

То, с каким тревожным видом он заозирался вокруг, давало понять, что репутация у Кощея была сомнительной не только среди меня.

– Гуляет он, не слышит тебя, не дрейфь, Вовка, – со смехом успокоила оглядывавшегося старика баба Дуня. – Они, Миша, тоже не ладят. С тех пор, как Володя предложил Кошу кастрировать в тридцать восьмом, чтобы возможных случайных мутаций среди московских кошек избежать.

– Ну-у-у, как так можно⁈ Это же не по-товарищески! – вполне искренне возмутился я.

И вслед за этой репликой в древних стенах рассмеялись уже мы все вчетвером.

Перед самым выходом, говоря романтически – когда старики уже собирались отвалить камень пещеры Иосифа Аримафейского, баба Фрося протянула мне пузырёк тёмного стекла. Я удивлённо поднял на неё глаза.

– Ты ж причастился малость святых даров-то, – пояснила она. А я вздрогнул. Видимо, библейские настроения распространялись здесь, в склепе, даже на героических чекистов. – Нам не с руки, чтоб тебя что-то отвлекало от основной задачи.

Я послушно откупорил старинного аптечного вида скляночку с притёртой стеклянной пробкой, какие, кажется, только в музеях видал, и хлебнул. По телу будто искры пробежали, и я, по-моему, даже их видел. Волосы, по крайней мере, точно встали дыбом.

– Ого, – только и смог вымолвить Миха Петля, когда воздух проник в лёгкие и вылетел из них. Пахнувший, кажется, кофе, хвоей и какими-то травами, опознать которые я не мог.

– Ого-го! – гордо подтвердила вторая старуха, точно так же, как и первая, после того, как отпоила меня чем-то вслед за посещением адской парилки. Видимо, это была фирменная присказка бабы Фроси, которую озвучила тогда баба Дуня. А «ого!», наверное, говорил любой из тех, кому довелось испробовать её зелий.

– Вам, Евфросиния Павловна, можно очень неплохие деньги зарабатывать в фармакологии, – искренне заявил я, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, глоток-другой крепкого совершенно точно не лишил бы меня способностей к прямохождению или логическому мышлению. Но старая привычка контролировать и тело, и мысли, показывала, что любимый напиток Черчилля пропал впустую. Голова была совершенно ясная, а выдыхал я исключительно безалкогольные пары́.

– Мне, Мишаня, деньги давно ни к чему. Я, считай, исключительно из любви к искусству варю всякие зелья-снадобья. Для личного пользования, начальник, – она усмехнулась, но перед этим сделала исключительно честное лицо, будто сотруднику ГНК клялась в верности уголовному кодексу.

– Верю, какие могут быть вопросы? Приятный напиток. Спасибо большое, баба Фрося, – честно признался и поблагодарил старую ведьму я.

– На здоровье и во благо, Миша, на здоровье и во благо, – задумчиво кивнула она. Выходя из тьмы во тьму передо мной.

Дед Володя, шедший замыкающим, фонарик погасил до того, как баба Дуня открыла бесшумно мраморную стену склепа. Видимо, чтобы не нарушать старых правил светомаскировки.

– Мля-а-а, – раздалось снаружи знакомым басом, нечеловеческим. Потому что кошачьим.

– И тебе не хворать, старый демон, – буркнул старик у меня за спиной.

Кот встречал нас, как генерал на плацу: смотря пристально и едва не обнюхивая, подступая и заглядывая в глаза каждому. Так сходу и не припомню, когда последний раз ловил на себе такой внимательный взгляд. Но, кажется, даже кот не уловил лишнего. Значит, гаишникам тем более ничего не светило.

– Ну что, всё обшарил, морда? – ласково поприветствовала кота баба Яга.

Тот издал какой-то звук, который я, по крайней мере, точно определил, как утвердительный.

– Пошли, ребята. Чисто, – махнула рукой товарищ генерал-лейтенант. И мы вышли из склепа в кладбищенский мрак.

– Вас подвезти? – поинтересовался я вежливо.

– Спасибо, Мишаня, но нам в разные стороны, – непонятно ответила бабушка. – Давай так: ты завтра отработай без спешки и суеты, штатно. Вечерком тебе письмецо прилетит. Ты сделаешь романтическое лицо… ну, попытаешься, по крайней мере, велишь секретарю заказать букет, торт и две бутылки сухого, ну, или чего у вас там теперь заказывают в таких случаях. А потом попрощаешься с коллегами и с лицом, предвкушающим адюльтер, отчалишь. Справишься?

– Надо будет в словаре посмотреть значение слова «адюльтер». И перед зеркалом потренироваться, – с озадаченным видом отозвался я.

– Вот жук, а? Узнаю Дунькину породу, – дед Володя ткнул локтем в бок бабу Фросю. Улыбались они совершенно одинаково, одобрительно.

– Ну уж не наговаривай, глупее, чем есть-то, не кажись, – хмыкнула бабка. – Просто из тех слов, какими у вас нонче обозначают нужное событие, мне не нравится ни одно. А один францисканец давным-давно ещё советовал не плодить сущностей и не выдумывать новых слов взамен старых.

– Согласен. И куда мне надо будет ехать на… Нет, определённо, прав был тот монах. Куда мне следует прибыть к адюльтеру? – вовремя поправился я под сдавленное фырканье старика. Он натянул вытертую ушанку из искусственного меха, которая его образ старого полоумного бобыля дополняла идеально.

– Хорошо сказано, по-нашему: «прибыть к адюльтеру»! – одобрительно хмыкнула и баба Фрося.

– Прибудь к другу своему, где обелиск стоит. Там последние инструкции будут. Мы, сам понимаешь, разом сорваться из-под надзора не сможем, Мишань. Да и толку-то от нас особенно и не будет там. Так что на задание сам пойдёшь. Готов? – прищурилась на меня бабуля-патологоанатом.

– Всегда, – ответил я с восторженной интонацией слесаря-кустаря Виктора Михайловича Полесова, кипучего лентяя. Подумав вдруг о том, что мне это амплуа подошло бы идеально. Если бы не необходимость мир спасать, пусть и в прошлом.

– Орёл, орё-о-ол! – хлопнул мне по плечу странный старик, проходя мимо. За несколько секунд до того, как вся их троица исчезла из виду. И только едва различимые удаляющиеся скрип снега и хруст наста говорили о том, что встреча в склепе мне не померещилась.

– Миша, ты? – встретил дома голос мамы.

– Я, мам! – отозвался я. Снова ощутив, как потеплело на душе.

– Проходи на кухню, там ужин под полотенцем! – под бубнёж телевизора велела она.

Я уже доедал, когда вошёл Петька.

– Приятного аппетита, пап, – сказал он привычно. Но как-то чересчур равнодушно, чем насторожил.

– Спасибо, – вежливо ответил я, присматриваясь к сыну. – Мама?

– Откуда ты… Ну да, – вздохнул он и сел рядом, когда стул, сдвинутый моей ногой под столом, сам гостеприимно намекнул ему на это.

– Чего хотела? – последний кусок котлеты внезапно утратил вкус и стал суховат. Как и мой тон.

– Попивает, кажется, – безрадостно ответил он. – Звонит по сто раз на дню, плачет…

Я молчал. Мне, наверное, надо было что-то сказать. Но не было ни малейшего желания. Пропало, как и вкус у маминых котлет. Мама…

– Петь. Ты уже большой мальчик. Почти как я. И мы можем с тобой говорить честно. Можем же?

– Всегда могли, чего поменялось-то? – вскинул брови Петька.

– Ничего, думаю. Ситуация, сам понимаешь, неприятная. Тебе, мне, ей. Но начали не мы с тобой, так?

– Так, – кивнул он грустно.

– Через две недели судья нас разведёт. У мамы остаётся дом, бизнес, счета и активы, всё, что было оформлено на неё. Это очень прилично, Петь. Ты прости, что я так сухо и спокойно говорю.

Он снова кивнул. Наверное, понимая, что я мог бы и не говорить вовсе.

– Ты можешь и будешь с ней встречаться, видеться, общаться – это же мама. Просто я совершенно точно там жить не буду. Если ей нужна будет какая-то помощь – дай знать, всё решим.

– Хорошо. Просто неприятно это очень, – честно признался он.

– Конечно неприятно, Петь. Очень редко, когда бывает жизнь меняется в один миг, да так, чтобы это было приятно, – я сперва сказал, а потом подумал. Вспомнил свои эмоции, когда приехал из деревни, пришёл пешком с автовокзала в родительский дом. Чтобы увидеть здесь их живыми и здоровыми. И согласился сам с собой: такие мгновения бывали. Но очень редко.

– А что будет дальше? – он смотрел на меня внимательно. И, кажется, грустил уже поменьше. Совсем взрослый стал.

– Дальше, сынок, будет весна. Уже идёт. И утро. За ночью всегда бывает утро, – уверенно ответил я.

– Ты же не старый ещё, пап. Может, и состругаешь мне сестрёнку-снегурочку? Или братишку-снеговичка? – улыбнулся он. А я подумал ещё и о том, что смотреть с детьми старые фильмы – это очень правильно.

– Я подумаю. Ты же не обидишься, если я в этих вопросах без твоих советов обойдусь? А то ты доктор-то пока не настоящий, у тебя и диплома пока нету, – улыбнулся я в ответ.

– Не-не-не, тут уж точно сам! Ты ж учил всегда, что советчика бьют первым и все сразу! – выставил ладони он. Да, вырос сынок. Но нужное из детства запомнил. И, кто бы что ни говорил, а вечные ценности, как и старые фразы, семейные шутки и присказки, с годами значения не теряли. Штопаный рукав.

– А я на недельку уеду, – на привычной и обязательной утренней семейной «планёрке» моя реплика явно оказалась самой неожиданной.

Мама звякнула вилкой, неловко положив её. Папа нахмурился. Сын вскинул брови.

– Проблемы? – отец сразу искал самый худший вариант. Или наоборот пытался его исключить как можно быстрее.

– Неа, – легко ответил я, отпив чаю, – никаких. Ну, я, по крайней мере, в ближайшей перспективе их не вижу. Но для того, чтобы их и в обозримом будущем не возникло, надо некоторое время мне в другом месте провести.

– С холодильником как-то связано? – в логике и дедукции папе вряд ли можно было отказать. Как и мне – в знании собственного отца и хода его мыслей.

Я сделал неопределённый жест ладонью и бровями. Который вполне определённо давал понять, что столичный гость с двойным дном тут совершенно точно замешан. Холодильник заурчал, будто возмущался и пытался оспорить моё утверждение.

– Иваныч завтра с сумочкой придёт. Там наверняка бутылка будет, он – старой закалки человек, с пустыми руками в гости не ходит, даже точно совершенно зная, что у хозяев будет, чего на стол поставить, – начал я пояснять пантомиму. Спокойно, легко, будто не собирался сегодня вечером менять прошлое. – Так что ты, пап, лишку-то не бери в гастрономе.

Брови отца разошлись от переносицы, появилась улыбка у мамы. Петька ухмыльнулся, показывая, что дедовские посиделки с друзьями и сослуживцами видел не раз, и даже песни, которые непременно будут петь, знает почти все. Я и сам их знал. Жаль только, что в моём бывшем доме пели редко. Я же с самого детства был уверен, что там, где поют – там не ссорятся. Так оно и вышло, в принципе.

– А на обратном пути он денежки приберёт. Нечего им тут валяться. Твоя, Петь, канитель с холодными кошельками оказалась делом хлопотным. Вон, целого подполковника пришлось в носильщики нанимать. Но в этом я уверен. У него такие учёт с надзором – что ты!

Байки дяди Саши об армейских буднях тоже слышали все, поэтому улыбки стали только шире. Иваныч рассказывал о суровом быте, солдатском братстве и каптёрском кумовстве так, что хохотал каждый.

– А мне надо будет проследить кое за чем лично, чисто для гарантии. Там же, в этих современных технологиях, чёрт ногу сломит: сканирования сетчатки, отпечатки пальцев, – тут надо было подпустить чуть туману, что я и сделал. И даже сын, имевший, скорее всего, хоть какое-то представление о криптовалютах, ни слова не сказал. Папа с мамой же, уверен, после слов «современные технологии» вообще ничего не слушали.

– А когда вернёшься, Миш? – только и уточнила мама.

– Ну вот к концу месяца и вернусь, – для убедительности я даже посмотрел внимательно на календарь-численник, делая вид, что чего-то к чему-то прикидываю. – Неделя, ну, десять дней – максимум. Буду в Питере проездом, кому что надо оттуда?

Это тоже был вариант беспроигрышный. Когда думаешь о подарках, которые можно получить, мысли о прочем как-то не задерживаются. Петька запросил вяленой корюшки, мама – зефира фабрики «Кронштадтская». Отец долго отнекивался, но заказал кулёк пышек с Большой Конюшенной. Они всегда заходили туда с мамой, бывая в Ленинграде. Я старательно записал всё в телефонные заметки, уверив, что так точно ничего не забуду.

Серый руль Ромы холодил ладони. Двигатель гулко бормотал, обещая скоро нагреть салон, будто оправдываясь за то, что в весенней Твери значительно холоднее, чем в родном Техасе. Но я на любимого верного коня не обижался. И думал точно не о погоде, что за лобовым стеклом, что по другую сторону глобуса. На заднем диване лежал пакет с походными шмотками, который удалось вытянуть из дому незаметно. Ну, я, по крайней мере, думал, что ни родители, ни сын не обратили внимания на то, с чем я выходил. Папа был в кабинете, мама на кухне, Петька в комнате, так что мне не пришлось никому объяснять, с какой радости я покидаю дом с тёплыми вещами. Объяснять Иванычу, с какой радости я припёрся на работу в камуфляже, тоже не хотелось. Потому что, при всех своих талантах, я вряд ли смог бы удержаться в рамках исходной фабулы: «у меня всё в порядке, я предвкушаю адюльтер».