Текст книги "Узел (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6
Носик «уточкой»

Они давно спали, мои родители и сын. Он, по возрасту менее чуткий, перед сном пробовал пару раз позадавать наводящие вопросы, вроде: «откуда эти американские журналы?», «где пропадал, пап?» и «а чего это ты делаешь?». Но когда на третий подряд вопрос я лишь молчаливо покачал головой, не оборачиваясь к нему, по-прежнему ночевавшему на матрасе на полу, унялся. Знал, что папа три раза повторить может, а вот четвёртый – уже вряд ли. И к тем, кому приходится повторять много раз, отношение родитель имеет не лучшее.

Петя сопел, снова вывалив ногу из-под одеяла. Возле подушки у него время от времени как-то очень деликатно жужжал смартфон, сообщая, видимо, о каких-то уведомлениях. Хорошо быть молодым – на всё хватает времени, сил и внимания. Я давно отключал в смарте все уведомления всех приложений, кроме будильника и мелодии звонка. На ней у меня с третьего курса стоял проигрыш к песне «Песочный человек*» одной очень известной группы моей юности. Без слов, только вступление. Не знаю, как-то очень нравилась мне эта страшная колыбельная. Мы в те годы чего только не слушали, этот трек среди многих других вполне безобидной детской сказочкой можно было считать. А рекомендации вокалиста из припева, «спи вполглаза, крепче держись за подушку», для многих в те годы в Твери были вообще обязательным условием выживания.

* Metallica – Enter Sandman: https://music.yandex.ru/album/4766/track/57703

А вот все остальные уведомления я давно отключал. Давая себе время раз в два-три часа на то, чтобы посмотреть их быстро, а не вертеть трубку в руках постоянно, будто жду важного звонка или сообщения. Нет, на работе, конечно, всякое бывало. Застрянет фура с оборудованием где-то, а заказчики уже начинают метать. Пока только гневные взгляды на меня и мою команду, но, кажется, вот-вот начнут и икру. И очень хорошо, только метать, а не рвать и метать. Там были через одного персонажи, способные изорвать так, что и штопать было бы уже нечего. И некого. Вот тогда, конечно, телефон из рук не выпускал. Но подобные, как сейчас говорили, «кейсы» уже почти не случались, присмирела жизнь с тех пор значительно. Потому и поводов для постоянного залипания в смарт, как многие молодые и те, кто отчаянно хотел походить на молодых, я старался себе не давать. Трубка и сейчас лежала экраном вниз. Эта модель умела в таком положении затаиваться, переходить в беззвучный режим самостоятельно.

Сам я перешёл в беззвучный ещё раньше. Когда положил под настольной лампой, плафон которой повернул так, чтобы свет не мешал засыпавшему сыну, блокнот бабули-генерала-лейтенанта.

Там было, что почитать, говоря сдержанно. И было, от чего удивиться, говоря вовсе уж деликатно. Вот я и занялся сразу и тем, и другим. С листочком бумаги и отцовским карандашом.

Вводные мёртвого патологоанатома были, в принципе, несложными. Мотивация – понятнее не придумаешь. Изложенные данные по прогнозам «перехода по лучу» лучились оптимизмом. Разительно отличаясь от меня. Я не лучился вообще. Зато, кажется, начинал тлеть. Ну, подпекать точно начинало.

Я дважды ходил на кухню за чаем. Ступать по старому паркету неслышно маленький Мишутка научился в далёком беззаботном детстве, поэтому не боялся потревожить ни сына, ни родителей, двигаясь бесшумно, даже не обращая на это внимания. Тень Петли зажигала газ, грела чайник, тот самый, без свистка, тренажёр от Альцгеймера, доливала кипяточку в крепкую заварку – и уползала в то давнее логово с окнами на проспект, где светила мягким оранжевым светом настольная лампа. Не мешая Петьке. Но, увы, не особо помогая мне самому. Вязь былин бабы Яги надо было просвечивать мощным прожектором, как и мои мозги, наверное, чтобы стало хоть немного понятнее. Список фактов и даже терминов, требовавших уточнения и проверки, рос неуклонно. Буквы, что выводил уже основательно притупившийся грифель «Конструктора», от патологоанатомической каллиграфии отличались разительно. А к трём примерно часам ночи мне стало ясно, что и мозги мои, кажется, стали уже очень похожими на тот карандаш. Простыми и основательно притупившимися.

Работа, проведённая прабабкой и её неизвестными, но, судя по всему, тоже легендарного или фольклорного масштаба персонажами-коллегами, впечатляла. Даже в сухом, тезисном изложении. Представить объёмы проделанной работы и расчётов я не мог. Я и так за ту ночь слишком часто вспоминал про эффект Даннинга-Крюгера. И про аксиому Эскобара тоже, неоднократно.

А ночью мне снился сон. Короткий, но невероятно яркий, эмоциональный, каких давно не было. Ну, до того, как я «взял моду», как папа говорил, спать на печке и добавлять в чай что ни попадя. До того времени либо мучали кошмары, пусть и редко, либо… что-то, похожее на них. Но там никого не убивали, ни за кем не гнались с топорами, ножами и пистолетами. Там я и сам прекрасно справился, всё разрубил, порезал и убил. Там мы были со Светой.

Она была и во сне, что пришёл в ту ночь. Живая, весёлая, счастливая. Такая же, как и я сам рядом с ней. И как щекастый румяный Петька в коляске, которую мы катили двумя руками: одной моей, и одной Светиной. И кольца у нас на пальцах были одинаковыми, ну, разве что у неё поменьше. Как улыбки. Только у неё шире и искреннее, добрее моей. Я слишком давно отвык так улыбаться, наверное, поэтому даже во сне не получалось.

И когда надо мной лучи восходящего Солнца осветили лепнину старого потолка моей комнаты в родительском доме, когда скрипнула дверь в спальню мамы и папы, когда зашаркали на кухню мамины тапки, я уже совершенно точно знал, что отказаться от предложения бабы Яги не смогу. В жизни Михи Петли не всегда получалось делать правильный выбор, как и в любой другой. Сперва я, бывало, давал волю эмоциям. Потом слишком долго запрещал себе это. Но второй раз испортить всё, делая одни и те же ошибки – перебор даже для меня. Особенно зная, что я – единственный, возможно, человек, имеющий шанс их исправить. И не только свои.

Я встал, потянулся, совсем как в детстве, прислушиваясь к звукам с кухни, и подошёл к столу. Ступая привычно, избегая тех досок, что скрипели сильнее других. Года не проходило, чтобы отец не обещал перестелить в сердцах старый паркет. Но не менял. И старый дом продолжал говорить привычным с давних пор голосом.

На столе лежал блокнот бабы Яги и листок, на котором были мои пометки. Их накопилось порядком, и наверняка добавится ещё, когда я начну разбираться – всегда так бывало. Один вопрос тянет следом другой, за другим – ещё пара-тройка, и для решения каждого нужно читать, звонить, говорить, встречаться, узнавать. Но это не колдовство, не мистика и не страшные сказки, не вся та мутота, верить в которую я перестал давным-давно. И никак не мог начать снова, хоть и столкнулся с ней лоб в лоб. Со слов бабули выходило, что это всё сплошь советская наука, такая же гуманная, как советские суд и медицина. Но мне почему-то казалось, что эта наука выходила скорее суровой и беспощадной, как совершенно другие ведомства. Проверять не хотелось вовсе. Но было надо. Опять было надо.

Блокнот и листок с записями положил во внутренний карман куртки, когда шёл умываться и чистить зубы. И вспомнил про что-то в нагрудном кармане, оставленное там вчера товарищем патологоанатомом. Тем «чем-то» оказалась игральная карта, шестёрка пик. На ней были написаны два мобильных номера. Рядом с одним стояла буква «Я», рядом с другим было написано «Таня». А в голове внезапно заиграла песня про цыганку с картами и дорогу дальнюю. Будь я поближе к уголовным элементам – хотя, казалось бы, куда уж ближе – я б наверняка оскорбился, разозлился бы на выжившую из ума старую ведьму: это кто тут «шестёрка»⁈ Но я был, по крайней мере пока, самим собой. Со своим, личным оптом, и со своими, персональными, не обобщёнными, «понятиями». Готовясь к одному из очередных мероприятий, вполне себе мистического и почти эзотерического сценария, я даже запомнил значения некоторых карт, простых, игральных, «атласных», на которых гадали до того, как в моду вошло Таро и прочие метафорически-ассоциативные. Пиковая шестёрка как раз и означала дальнюю дорогу. Карта, которую я, задумавшись, чуть сдавил с боков, внезапно разделилась на две, будто вторая была приклеена к первой позади, и сейчас отлепилась, начав падать. Я поймал её на лету. Перевернул рубчатой рубашкой вниз и увидел бубновую девятку. Которая «опозналась», как «успех в делах, если получится всё хорошо и без спешки обдумать». На лице сама собой расцвела ещё кривоватая, но уже вполне искренняя улыбка. Такие знаки Вселенной мне нравились. И даже то, что передала Она их мне через мёртвую бабулю, не пуга́ло. Обдумывать без спешки я любил с раннего детства. И продолжил.

Глядя на собственную физиономию в зеркале, пока брился и чистил зубы, пробовал найти слабые места в мотивации товарища бабушки. Пробовал – и не находил. Снова понимая, что старые чекисты наверняка продумали всё, и не раз, как у них, скорее всего, было заведено и принято. Работа, судя по записям, ими была проделана поистине колоссальная. Были выявлены, просчитаны и оценены те точки в исторической реальности, воздействие на которые могло сплести причудливый узор реальности совсем по-другому. Сшить-соштопать ткань бытия по новым выкройкам. Подготовленным двумя древними старухами и одним выжившим из ума старичком.

…У Авдотьи Романовны была дочка, Лидочка. Та, которая оказалась в деревне совсем малышкой, выросла в семье чужих людей, дочки загадочного Ивана Силантьевича, который якобы бывал с Романом Дмитриевичем Гневышевым в Вене и Париже. А потом, как и все, вышла замуж. И родила двойняшек, Лену и Таню. Лена никогда не выбиралась из родной деревни дальше соседской Сукромны до той поры, пока вместе с мужем и сыном не переехала сперва в Бежецк, а из него и в Тверь. А вот судьба Танечки сложилась иначе.

Она поступила в Институт иностранных языков КГБ в Ленинграде, а оттуда перевелась в Москву, в Высшую Краснознаменную школу КГБ СССР имени Ф. Э. Дзержинского, основное здание которой располагалось тогда на Ленинградском проспекте. А пока училась там, кто-то очень наблюдательный и умный, от чего наверняка крайне опасный, отметил визуальное сходство курсантки с одной малоизвестной и очень секретной фигурой, которую давным-давно считали погибшей. И предложил Тане участие в одном совершенно секретном проекте, связанном с разработкой нового «перспективного средства защиты от мирового империализма и загнивающего Запада». И было то, что привычно не называли ни оружием, ни даже «изделием», как-то связано с переносом сознания советского человека по временному лучу. И с той поры Леночка Танечку больше не видела. От сестры приходили раз в год красивые яркие открытки без обратного адреса, с одинаковыми поздравлениями, приветами и пожеланиями. Сперва только «сестрёнке Лене», потом «Лене и Пете», а с того года, когда я родился, уже «Лене, Пете и Мише». После того, как мы семьёй перебрались в Тверь, открытки приходить перестали. На почте говорили, что отправлялись они откуда-то из Хабаровска, но ни кто был отправителем, ни как можно было найти его новый адрес – не знали. И что-то в их взглядах из-за стеклянной перегородки было такое, эдакое, после чего мама перестала ходить на почту и задавать вопросы.

Опыта, знаний и аппаратного веса заслуженной прабабушки не хватило, чтобы узнать, ни где находилась Таня, ни кто курировал проект, ни где базировалась группа или отдел. Авдотья Романовна потратила не один десяток лет, но конкретики так и не набрала. Набрала лишь очень узкий круг добровольных помощников в Тверском управлении уже переименованной службы, в которой по-прежнему служили рыцари с холодными головами, оснащённые уже гораздо лучше, чем только плащами и кинжалами. Которые и дали понять, что даже неявный, тщательно скрытый интерес к определённым сотрудникам и фактам их биографий мог привлечь совершенно ненужное внимание. Но в части персон, коллегами не являвшихся, информацией снабжали исправно. Поэтому и смогла товарищ Гневышева узнать о том, что непутёвый правнук после нелицеприятной сцены на улице Освобождения и краха личной жизни пропал со сцены на несколько дней, а объявившись продемонстрировал вдруг резкий и неожиданный интерес к генеалогии. Притом крайне осторожно и аккуратно, будто был не владельцем пиар-агентства, а тоже, так скажем, коллегой. Петя Шкварин входил в тот самый узкий круг товарища прабабки. Хоть и не знал о том, что Евдокия Петровна Гневышева была покойной Авдотьей Романовной Кругловой. И исключительно поэтому я в день нашей с ним нечаянной встречи не поехал, как изначально предполагал, кататься на скучной машинке со скучными куда хуже меня дяденьками в домик с колоннами на набережной.

Вот тогда-то баба Яга и сработала по «старому протоколу», предположив, что балбес Мишутка вполне может надумать посетить её могилку не в один из трёх привычных дней в году. И снова не ошиблась. Они, старой школы ученики, вообще, как мне казалось, не ошибались никогда. Хотя об этом записки мёртвого патологоанатома говорили обратное.

Три ключевых узла выделили уникальные профессионалы, Дуня, Фрося и Володька. Каждый из которых мог быть кем угодно: бабой Ягой, Кикиморой Болотной или Кощеем Бессмертным. Хотя нет, Кощеем был говорящий котейка, имевший крайне невысокую оценку касательно моего умственного развития. В те трое нашли три точки, три участка во времени, откуда оно смогло бы легче и спокойнее всего пойти-потечь по новому руслу. И каждый из предложенных вариантов меня изумил до глубины души. Потому что при всей своей глубоко и профессионально развитой фантазии, при всех навыках предлагать самые оригинальные варианты решения задач, я был, оказывается, страшно далёк от по-настоящему масштабных решений. Которые были, сказать мягко, крайне, катастрофически неожиданными даже для меня. Особенно для меня.

На последней странице блокнота были приклеены две фотокарточки. Одна совсем уже старая, с трещинами по глянцу, с жёлтыми отметинами и тревожного вида бурым пятном на правом нижнем углу. На ней была красивая женщина, неуловимо похожая на маму. Одинаковый разрез глаз, и нос «уточкой». Только у этой, на фото, взгляд был цепкий и холодный. И вместо платьев и украшений, характерных для фотографий той, предвоенной, поры – китель. И на нём петлицы с ромбиком, похожим, наверное, на застывшую каплю крови. Это, кажется, даже на чёрно-белом фото было заметно. Рядом была подпись, сделанная тем самым почерком, строгим, но изящным: «Майор государственной безопасности Круглова А. Р., 1937 г.».

На фотографию ниже я вчера, а вернее уже сегодня, едва не опрокинул чашку с чаем. Потому что узнал её. Я её уже видел раньше. На этом фото, уже цветном, где-то на солнечном юге, среди белых камней и зелени стояли Степан и Лидия, обнимая двух веснушчатых девчушек с выгоревшими волосами. Тремя руками на двоих. И носов «уточками» на фото тоже было три. И я узнал их, хоть на них и были приклеены бумажки, по тогдашней моде, когда из солнцезащитных кремов была доступна одна сметана.

То, что товарищ прабабушка хотела уберечь Танюшу от своей судьбы и своего пути, было понятно и вполне объяснимо. Но вот пути, выбранные ею и её такими же насквозь тайными и секретными коллегами, поражали. Как поражали и неожиданные фамилии на квадратиках блок-схем. Я знал из них, пожалуй, только три. Не знал Батюшина, Воейкова, Шавельского, Быстрова и Симановича. Знал Брусилова. Столыпина. И Распутина.

Глава 7
Три узла

– Миша, ты там заснул что ли? – голос отца из-за двери ванной вытащил меня из глубин памяти и размышлений. Да, со мной такое случалось: задумаешься крепко, начнёшь строить в голове любимые схемки-чертёжики, и тут бац! Или есть пора, или спать, или вставать, или три дня прошло. Или сорок лет…

– Иду, пап, иду! – крикнул я, оттирая-отмывая со щеки присохшую уже пену.

Завтрак проходил по привычному и десятилетиями затверженному ритуалу. Снова обсудили планы на день, правда, родители и сын время от времени поглядывали на меня если не с открытой тревогой, то с некоторым ожиданием. Словно ожидали, что Миша сейчас скажет что-то вроде: «Отлично, но нет. Делать будем вот так…».

А Миша, признаться честно, говорить вообще не хотел. У меня где-то за глазами и между ушей колотились одна о другую мысли, озвучивать которые было решительно не к месту ни за завтраком, ни вообще. И приходилось регулярно одёргивать себя, только что не вручную отворачивая голову от мамы с папой. Потому что видеть их живыми всё равно было не вполне привычно. И то и дело лезли на ум те два памятника, серый и белый, на месте которых стояли сейчас, в этой версии настоящего, чужие кресты. И сохранялись отвратительные одиннадцать процентов вероятности того, что ситуация могла измениться. При всём уважении к неизвестному деду Володе, который начал путать «подкидного» с «козлом».

– А сам чем займёшься, сынок? – спросил отец. Не дождавшись, когда я вступлю в разговор самостоятельно. А мама кивнула, показывая, что тоже ждала ответа на поставленный вопрос.

– На службу поеду. Надо со Стасом обсудить помимо работы ещё и способы, какими можно сделать так, чтобы те циферки стали ещё больше, и нам за это ничего не было. У меня к концу недели командировочка может образоваться, не по этим золотым делам, по текущим задачам. Её тоже подготовить надо, не люблю впустую кататься, – ответил я. Кристально честно. Никогда не любил их обманывать.

– Надо крипту покупать! – уверенно заявил Петька. Да, повторюсь, молодым быть очень хорошо. Так легко быть уверенным в своих словах, в их правоте.

– Надо. Но надо ещё знать как, где, у кого. Чтобы не вышло, будто мы бегаем по Советской с транспарантами: «Куда бы пристроить прорву бабок, происхождение которых не можем объяснить!». Сейчас, конечно, гораздо попроще стало в Твери, сынок. Но желающие нахлобучить сладких пряников по-прежнему есть. А ещё умеющие и вполне способные. Поэтому торопиться мы будем медленно, – вроде как согласился с ним я. Отметив, как категорический энтузиазм в его глазах сменяет сперва юношеское протестное пламя. А его потом гасит семейный петелинский прищур. И кивнул ему удовлетворённо, будто узнав в сыне себя самого.

– Иванычу приветы передавай, – велел папа. А мама снова кивнула и добавила: – Ты бы в гости его позвал на выходные, Миш? Они с отцом в санатории так в шахматы сражались, куда там Фишеру со Спасским!

– Ну ты сравнишь тоже, Лен, – смутился неожиданно папа. А я понял, что эта реальность совершенно точно нравится мне гораздо лучше предыдущей, исходной. И проклятые одиннадцать процентов будто враз ощутимо прибавили в весе. И в цене.

– Хорошо, и передам и приглашу. Он, мам, твои пироги с капустой очень хвалил, помнится, – новая память удачно подсунула «голограмму», на которой мамины кулинарные шедевры регулярно хвалили все, так что шансов ошибиться почти не было. – Может, к выходным затеешь печево?

– Хорошо. И вправду, давно что-то не пекла. Поможешь с тестом, Петь? – спросила она. Глядя почему-то на меня.

– Конечно! – хором ответили оба Пети, не уточняя, кому из них был адресован вопрос. А я понял, что пора выходить из-за стола и из квартиры. Пока проклятые проценты не выросли до тысяч и миллионов.

Рому снова оставил сыну. Петька собирался прокатиться до знакомой фермы, чтобы там разжиться капусточкой и яйцами для обещанных пирогов. Мне же до офиса было минут пятнадцать пешком, это если идти, как папа говорил, «нога за ногу, штопаный рукав». Я именно так и шёл. А в голове то одним, то другим боком крутились, будто похваляясь друг перед другом, те три узла, которые изложила в блокноте бабуля-генерал-лейтенант.

Они удивляли, все вместе и каждый по отдельности. Ждать от старушки со стажем секретной работы в ОГПУ, НКВД, КГБ и ФСБ, пусть и в статусе консультанта-пенсионера, увиденного в ровных строчках текста и квадратиках схем, я мог бы, наверное, в самую последнюю очередь. Но Авдотья Романовна умела удивлять. В этом не было никаких сомнений, конечно.

Предложенные варианты рассматривали возможность, как бы фантастически это ни звучало, спасти Столыпина и Распутина. Помочь провести по чуть скорректированному сценарию «Луцкий прорыв», который я в школе изучал, как «Брусиловский». Но результатом все три имели одно и то же. Победу Российской империи в Первой мировой, успешное завершение реформ, сохранение и усиление царской власти. И исключение возможности прихода к власти большевиков.

Да, для такого звания, полученного в таких органах, для всей истории сверхсекретной прабабки это были, скажем прямо, предложения неочевидные. Такие не лежат на поверхности, когда думаешь о том, что могла бы постараться исправить в своём прошлом фигура подобного ранга. Наверное, в этом и была моя ошибка, и именно поэтому мне было сложно понять выбор этих трёх узлов. Я только недавно узнал о том, что Время, бывает, шутит, идя не по прямой от прошлого к будущему сквозь неуловимый миг настоящего. Что Оно, случается, может и петлю сделать. Я не мог предположить, что с какого-то времени, с достижения или постижения каких-то знаний или тайн, человек готов исправлять в своём прошлом уже не свои ошибки. И я по-прежнему не понимал этого. Так же, как и не был уверен полностью в том, что Авдотья Романовна – человек. По крайней мере, в том смысле, какой я вкладывал в это определение до сих пор.

– Михаил Петрович, доброе утро! – Вера поприветствовала из-за стойки бодро и весело.

– Доброе, Вер. А чего, у нас ни студентов-практикантов, ни стажёров нету, что целый руководитель проектов сидит на ресепшене? – спросил я, заходя в холл. Подумав попутно про то, что делами фирмы можно было бы интересоваться как-то вдумчивее. И, пожалуй, почаще.

– Так ведь пост ответственный, босс. На переднем краю стажёров ставить – не по-нашему, – развела она руками. И я не нашёлся, чем ответить на это простое и искреннее заявление. Потому что был с ним совершенно согласен.

– Резонно. Попроси Иваныча и Стаса зайти, Вер, – велел уже из кабинета.

– Салют, Миш! Как жизнь? – дядя Саша снова прибыл первым и уселся на «своё» место за столом для совещаний. Но сперва подошёл к моему столу и пожал руку. Заглянув в глаза как-то особенно пристально.

– Нормально, думаю. Как говорили в годы моей юности: жив, здоров и на свободе, – честно ответил я, начав было разбирать рабочую почту, но решив, что эти конюшни пока подождут. Сперва надо было обсудить что-то более насущное. – Привет, Стас. Спасибо за то, что с Петькой прокатился. Очень он впечатлён был твоим этюдом «вотрись в доверие к библиотекарше». Ловко ты придумал с монетками.

Наш малообщительный юрист только кивнул, занимая своё место и подтягивая к себе из лотка три листка бумаги. Видимо, он не считал, что за это заслуживал какой-то отдельной похвалы. Зато подвинул ко мне по столу папку.

– Это ко встрече с Сергеем Леонидовичем? – на всякий случай уточил я, открывая и вглядываясь в первые строчки печатного текста.

– Так, – привычно чуть склонил голову Стас.

– Место мы выбираем, или они? – спросил я зама по безопасности.

– Они, Миш. В «Манилове» столик на семнадцать часов, – как всегда исчерпывающе ответил он.

– Странный выбор. Он же, насколько я помню, обычно за городом привык разговоры разговаривать? Откуда такая тяга к народу? – удивился я.

– Как я понял, там будут ещё двое-трое из «городских», – кивнул как-то чуть влево головой Иваныч. Наверное, в сторону здания городской администрации. – От нас двоих-троих готовы принять, на шестерых столик взяли. Кого подтянешь?

– Наверное, никого, дядь Саш, – проговорил я медленно, не отводя глаз от текста, который подготовил умница-Стас. – Тут по уму надо было бы Славика позвать, конечно. Но я его уже проводил. Так получилось. И обратно откапывать, как ту стюардессу, не стану.

Мужики хмыкнули, зная старый неприличный анекдот.

– Может, я посижу там где-нибудь в уголке? – предложил как всегда Иваныч.

– Ты так и так где-нибудь в уголке посидишь, или бойцы твои. Но на виду нужно быть мне одному. Старший Откат наверняка сперва будет по привычке бычить и авторитетом давить. Будет больше целей – будет дольше орать. У меня нет ни лишнего времени, ни малейшего желания его слушать дольше, чем нужно. Но уж больно случай выпал удачный, как ни парадоксально это звучит, – так же задумчиво и неторопливо пояснил я.

Зам по безопасности со Стасом перестали улыбаться разом, моментально и абсолютно синхронно. Мне всегда нравилось подмечать такие мелкие и, казалось бы, незначительные детали. Которые подтверждали, что окружавшие меня люди были совершенно точно «на одной волне», как теперь говорили. А вот сейчас эта фраза вдруг напомнила о гармоническом резонаторе, перфорированном по спирали Фибоначчи. О дырявом медном чайнике.

– Что, Миш? Плохое подумал, я же вижу. Ждёшь чего? – насторожился Иваныч.

– Нет, дядь Саш, это не по этой встрече. Тут плохого не жду. Приятного, правда, тоже. Так, а чего там по дресс-коду? Обидно будет, если не пустят без смокинга, – я закрыл папку и потряс чуть головой, будто прогоняя мысли о дырявых чайниках и прочих научно-технических сказках о потерянном времени, которые сейчас совершенно точно были мне ни к чему.

– Бизнес ф-ф-фо́рмал, – сообщил Стас, глядя на меня пристально. Оно, конечно, не к добру, когда на тебя так юристы смотрят, тем более такие, как он. Но он был наш, мой, свой, и в этом я был уверен. И это воодушевляло. Как и те выкладки, что он подготовил.

– Нормально. Не люблю бабочки, – кивнул я. Галстук-бабочка мне и вправду не нравился с самого детства, когда их приходилось надевать на утренники. Резинка наминала шею. А я уже тогда не любил, когда что-то наминало Петле шею.

– Зря, Миша! Бабочки – они ох какие разные бывают! Вот я, помнится, в Фергане служил одно время… – оживился было дядя Саша, как всегда бывало, когда он чувствовал, что в ближайшее время опасности не предвидится и можно скрасить досуг личного состава очередной байкой.

– Потом про Фергану, Сан Иваныч, потрещим, – поднял я руку, останавливая его на полуслове. – Сейчас недосуг.

– Ну, не до них, так не до них, – легко согласился он, вызвав у Стаса кривую улыбку.

Я раньше удивлялся, как они умудряются так ладить, мои сотрудники? Такие разные, интеллектуальные, креативные, эрудированные с исполнительными, ответственными, внимательными, сложные с простыми и, что ещё невероятнее, сложные со сложными? Потом перестал удивляться. Решил, что просто повезло. Просто повезло за эти двадцать лет собрать вместе совершенно разных людей, которые никогда бы не встретились при других обстоятельствах, а если бы и встретились – вряд ли задержались рядом надолго. Наверное, это был тоже какой-то тайный талант Михи Петли, собирать вокруг себя увлечённых. Или просто хороших. Удача? Пусть будет удача.

– Добро, мужики. Тогда каждый по своим задачам. От меня ничего нового не будет. Во сколько выезд?

– В шестнадцать тридцать, – отозвался Иваныч. – На Тверском у «Олимпа» дорогу расковыряли опять, асфальт в снег кладут, пока не сошёл он, снег-то. По Волоколамскому поедем, а там тоже чуть подвстать можно будет, потому и с запасом.

– Лады. За работу тогда!

Они вышли, и Стас снова идеально ровно задвинул стул за собой и за дядей Сашей. Тот лишь глянул через плечо, уже стоя в дверях, но ничего не сказал. Эти двое к индивидуальным особенностям друг друга привыкли давно, поэтому один почти не морщился больше от военного юмора, а второй почти не поддевал-подкалывал его за то, что раньше считал придурью.

Встречаться с Сергеем Леонидовичем не было, конечно, ни малейшей охоты. Я с огромным удовольствием отказался бы и от поездки, и от общения и с ним самим, и с неизвестными «городскими», которых анонсировала встречающая сторона. Беседы с такими гражданами всегда вызывали у меня тоску и некоторую острую идиосинкразию, как Кирюха говорил. Он, правда, был полностью уверен, что это сложное слово состояло из «идиот» и «крэйзи», и означало, что от идиотов – один головняк. И в девяти из десяти случаев бывало именно так. Или чаще. Более-менее нормально получалось общаться только с руководителями и сотрудниками подведомственных учреждений, с теми, кто от нашей работы получал реальную пользу: информирование горожан, привлечение их на открытия после ремонтов, посещения выставок и прочих мероприятий. Больницы, библиотеки, школы – с ними у агентства были хорошие и дружеские даже отношения. Они не зарабатывали на нас каких-то невнятных показателей-«галочек» в не менее мутных отчётах. И «благодарить» за «возможность принять участие в городской жизни» мне приходилось не их. К сожалению.

Люди из зданий «под гербами», из кабинетов «под портретами», были другими. Я с изумлением отмечал, как из года в год эволюционировало крапивное семя. Они осваивали современные и даже новейшие технологии, с изяществом бронепоезда врывались в социальные сети, внедряли всё новые и новые метрики и показатели, за которые бились сами с собой и со здравым смыслом не на жизнь, а на смерть. Ребята и девчата из нашего отдела социальных, городских и областных проектов каждый раз сдержанно жаловались на это. Но исключительно риторически. Потому что каждый понимал полную, полнейшую бессмысленность жалоб на систему. Игра имела свои правила. Беда была в том, что свеч та игра не стоила, но проиграв в ней, имелись все шансы огрести лишних проблем в виде пристального внимания всяких разных органов и служб. Нам оно было не нужно совершенно. И не потому, что нам было, что скрывать, или у нас был бардак и чернота в бухгалтерии, нет. Агентство давно и привычно работало исключительно «по-белому». Просто мы прекрасно понимали, что один-единственный ретивый ярыжка способен «запороть» работу нескольких десятков людей, поэтому старались расходиться бортами не только с дядями и тётями, но и даже с мальчиками и девочками с Советской площади или площади Ленина.

Из привычно структурированного и идеального списка Стаса получать данные было чистым праздником. Мы достаточно давно знали друг друга, чтобы он мог подавать сведения так, будто я их сам для себя готовил. На листах был лаконичный текст, разбитый на абзацы. Были блок-схемы и картинки там, где без них было бы хуже, чем с ними. Наверное, если бы наш юрист не был нашим юристом, из него вышел бы идеальный репетитор, гувернёр или наставник. Ну, если бы он чуть лучше говорил и меньше сторонился людей.

Его сводка показала, о чём и вправду был смысл поговорить с Сергеем Леонидовичем, человеком с тяжёлым взглядом, тяжёлыми щеками, руками и прошлым. Но давно и успешно трудившегося на благо города и области. И ещё ряда граждан. Ну, и себя тоже не забывая. В голове привычно возник образ, всегда всплывавший при мыслях о чиновничьем аппарате и их присказке «рука руку моет». Мухи. Серые, чёрные, бронзово-зелёные, искристо-синие. Большие или маленькие, суетливые или вальяжные. Мывшие руки себе и друг другу. Старший Откат ещё не приобрёл окончательной бронзовой патины, не стал барельефом или памятной доской себе самому. Но был уже явно близок к этому. Поэтому общение с ним было похоже не попытку переспорить церковный колокол. Но было надо. Тьфу ты…