Текст книги "Узел (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Попахивает вселенским заговором, – снова хрипло предположил я. Отвар почему-то не успевал промочить горло, пересыхало оно быстрее.

– Для вселенского заговора, Миша, нужно, во-первых, несколько вселенных. И несколько сил, равных по масштабу, в каждой из них, во-вторых. Поверь мне, все эти тайны, демоны и прочая чертовщина всегда очень успешно объяснялась глупостью одних и подлостью других. Управлять запуганными глупцами проще, чем свободными и разумными. И этим с начала истории пользуются те, кто хочет именно управлять, – вздохнула бабушка-генерал. И зябко повела плечами под халатом. Который был с красным знаменем цвета одного.

– Там, откуда я начинал, отец умер семь лет назад. Мама прожила ещё три. Точнее, именно просуществовала, – заговорил я тускло. И Таня впервые подняла на меня глаза. – В первый раз я попал в 1986-й год, в среднюю группу детского сада. И ничего особо сделать не успел, так, трём мальцам помешал четвёртого за верандой дерьмом измазать. А когда проснулся и добрался до Бежецка – узнал, что они живы, все трое. Хотя в моей первой памяти, я точно знаю, до тридцати ни один из них не дотянул. А уже в Твери оказалось, что и четвёртый жив-здоров. Мало того, имеет голову холодную, а сердце горячее.

Длинная фраза удалась с трудом. После бани часто бывает, что пить хочется сильно, будто с пОтом не только шлаки вышли, но и вообще вся вода из тела. И я благодарно кивнул Тане, что подлила мне ещё. Заметив слёзы, снова стоявшие в её глазах.

– А второй раз был летом 1989-го. И тогда я поспорил с отцом, что он не начнёт курить, пока я не начну. И вот они с мамой живы. И не только они, да. Я не хочу ничего больше менять. Кроме…

Дорожки слёз на лице Тани. Холодный, мёрзлый какой-то даже, отблеск в льдисто-серых глазах тайной бабки. И неожиданно обжигающий холод где-то под диафрагмой. Из которого, как сияющий ледяной кристалл, родилось вдруг чёткое понимание того, что именно я хочу изменить. Но сразу вслед за этим волной, похлеще недавного банного, по телу прокатился жар. Потому что вторым родилось понимание того, чем может обернуться это желание. Точнее, отсутствием чего. И, что гораздо страшнее, кого.

– Догадался, я вижу, – вздохнула прабабушка. – Плата, Миша. У всего есть цена. Даже у того, чему цены нет. И зависит всё от того, как далеко ты готов зайти?

А меня едва не током, как она опасалась, «дёрнуло». Потому что обе мои памяти разом выдали двух киногероев, известных, очень. Из картин двух режиссёров, ещё известнее. В обоих фильмах хватало потустороннего и непознанного. И оба актёра, что Джонни, что Джейсон, задавали себе и зрителю именно этот вопрос.

Как далеко ты готов зайти?

Глава 3
Мотивация

Мысли жгли голову, кажется, даже снаружи. Образы перед глазами менялись, один за другим.

Вот Кирюха бежит вдоль берега Волги по мелководью, поднимая тучи брызг. С Танюхой. И они оба хохочут. И Солнце смеётся вместе с ними, и мы со Светой. А вот он снова улыбается. Но уже один. Монохромно. С фото, где в углу чёрная ленточка.

Вот Петька делает первые шаги, неловко, удивлённо, растопырив руки в разные стороны, будто не доверяя ни своим ногам, ни полу, что внезапно ушёл так далеко вниз. Алина смеётся. В ней пока нет ни ботокса, ни прочих кислот и ядов, но зато есть, кажется, искреннее счастье. То, которое совершенно точно не купишь. А вот та последняя запись на странице Светы в соцсети. Про то, что света в мире стало меньше. И небывало острое чувство фантомных боли и стыда. Никогда ничего подобного не испытывал, потому что был уверен, что прошлого не изменить. До того самого момента, когда понял, что ошибался. Получив подтверждение того, что произошедшее было не случайностью и даже не совпадением, а закономерностью. И то, что подтверждение было получено от прабабушки, тридцать пять лет как покойной, не смущало. Было от чего смутиться и кроме этого.

Таня, что ждала меня в этом настоящем столько лет, и кто знает, встретила ли бабу Дуню с Кощеем в той версии, где у меня уже не было мамы с папой.

Сама товарищ судмедэксперт, не известно, вскрывавшая ли себя, скрывавшаяся ли, там, откуда я перебрался сюда.

Как вообще всё это устроено? Остался ли я сам в том варианте событий? Проснулся ли в старом, брошенном, умершем и вновь воскрешённом доме? Надо ли мне это знать⁈

– Трудно, Мишаня. Ох, как трудно это. Ты погоди думать пока, лишку надумаешь. Послушай ещё меня немножко, – она не приказывала, не рассказывала и не учила. Она просила меня. С какой радости ей было просить не самого умного Миху Петлю? «С той, что он для чего-то ей нужен» – сообщила хвалёная петелинская душная логика. Удивив самим фактом своего наличия.

– А что будет там, откуда я ушёл? – этот вопрос волновал сильнее того, откуда взялась логика.

– А тебе к чему? Хорошо ли там, где нас нет, плохо ли – нам-то какое дело? Нас же там нет, – развела руками бабуля-генерал. И я не смог с ней поспорить.

– Баб Дунь… А если я, например, гипотетически чисто, попаду ещё раз в прошлое. И даже в тот самый его отрезок, где смогу спасти Кирюху… Об этом же не узнаешь ни ты, ни Таня? Ни даже я. Если какой-то «я» в принципе тут останусь.

– Всё так, Миша, всё так, – судя по лицу товарища генерала–лейтенанта, беседа мало того, что представляла для неё интерес, но и доставляла удовольствие. Почему? «Потому что шла так, как бабке было надо» – вылезло опять рациональное мышление.

– Тогда зачем?.. – продолжить, завершить, оформить корректно этот вопрос я не смог. Просто беспомощно посмотрев на Танюху. На её улыбку. Сквозь слёзы.

– А вот это, внучок, самый главный секрет и есть, – проговорила мёртвая бабушка. – В том он, Миша, что на самом деле должно двигать вперёд прогресс, науку, мироздание. И само Время. Не идеалы, Мишаня, какими бы светлыми и гуманистическими они ни были. И не вера, хоть в те самые идеалы, хоть в кого хошь.

– А чего тогда? – ещё сильнее растерялся я. Хотя обе памяти мои давали совершенно определённый ответ на этот краеугольный вопрос. О том, что же именно привело меня сюда. А до этого – на кладбище. А ещё раньше – на Чайковского, 44. К живым родителям. Но сам я будто снова не мог ни признаться в этом себе, ни даже сказать вслух.

– Любовь, Петля. Любовь, – произнесла Таня. А прабабка лишь кивнула утвердительно. И на лице её были гордость и горечь. Но гордости было больше.

Мы посидели ещё некоторое время, но сложных разговоров уже не вели, ни научных, ни исторических, ни философских. Потому что всё, видимо, было уже сказано. Дело, как водится, оставалось за малым. Изменить прошлое. И понять, какое мнение по поводу Танюхиной любви имели американцы, китайские и, возможно, иранские товарищи. Не говоря уж о наших, родных.

Но на наводящие вопросы на этот счёт бабуля то отшучивалась какими-то древними прибаутками, то переводила разговор в другое русло. Давая понять, видимо, что для него было не место. Или не Время. Которое я, кажется, тоже начал вежливо именовать именно так, с заглавной буквы.

Утром я проснулся, удивляясь себе самому. Тело будто и впрямь вчера, как в сказках, побывало в котлах с кипятком, ледяной водой и кипящим молоком. Странно, в молодости ты не чувствуешь этого, самонадеянно воспринимая такие подарки Вселенной, как данность. И лишь с возрастом некоторые начинают понимать старика Эпикура, говорившего, что для счaстья нужно совсем немного – это тело, не страдающee от боли, и душа, свободнaя от тревог. Его науку мне объяснял в марийских дебрях тот самый Рудияр, человек редкой по нынешним временам настойчивости и самообладания. Он говорил о том, как переврали и извратили учение последователи Эпикура, представив его банальным бегством от реальности, стремлением к наслаждениям и пустой, но красивой жизни. Общество потребления шагало по Земле давно, очень давно. А вот философия венаторианства появилась по меркам человечества буквально только что. Но мне нравилась своей прямотой и открытостью, такими же, как у её основоположника, черемисского шамана, тренера по групповому мордобою.

Не то, чтобы в свои сорок с копейками я чувствовал себя старой развалиной. Ну, по крайней мере, не всегда. Но это случалось уже значительно чаще, чем раньше – пятый десяток, как-никак. И уже поглядывал на мужиков «за полста» в зале без удивления, зато с пониманием. Сам только вот пока не дошёл до занятий спортом на постоянной основе. И, кажется, имел все шансы не дойти. По крайней мере, в этой версии развития событий.

Комната, которую вчера особо изучать не было ни времени, ни желания, напоминала стандартный гостиничный номер, советский. Только мебель была получше. И, как выяснилось, сантехника. Всегда почему-то удивляли ванные комнаты, отделанные кафелем, в старых деревянных домах – это же тяжело, нагрузка на лаги и пол какая. Но на этот раз не удивился, приняв душ с комфортом и удовольствием. Удивился, пожалуй, только тому, что шкура была цела и на месте. После вчерашних веников, будто из «колючки-"егозы», ожидал худшего.

– О, а вот и Мишаня проснулся! С добрым утром, внучок!

Бабуля-генерал восседала во главе большого стола в светлом зале, куда привёл коридорчик из моей гостевой спальни. С направлением ошибиться было невозможно: ароматы жареной грудинки и кофе направили бы любого, хоть слепого, хоть мёртвого.

– Садись, Миш. Чай, кофе? – уточнила Таня, что как раз поставила перед бабой Дуней плошку с, кажется, овсянкой, на которую старуха покосилась страдальчески.

– Чаю, Тань, спасибо. И доброе утро, да, – опомнился я, садясь за стол, повинуясь царственному жесту судмедэксперта-покойницы.

– Как спалось? Кошмары не мучали? – она отпила чего-то, по цвету напоминавшего зелёный чай.

– Спасибо, отлично спал. Вообще ничего не передавали во сне, лёг – как из розетки выдернули, – признался я, встречая большую тарелку в руках Танюхи с неожиданным энтузиазмом. Нет, плотно позавтракать я любил всегда. Но с тех пор, как появился Петя, Алина взялась следить за фигурой и ела по утрам какое-то сено и колючую дрянь с кефиром, а чтоб, к примеру, колбаски варёной пару ломтей с палец толщиной обжарить с яичком – этого уже не было. Я старался поддерживать её. Зачем-то.

– Значит, ладно всё прошло, успели мы. Повезло, – довольно сообщила бабушка, поглядывая на меня как-то очень уж внимательно, оценивающе. Я едва не поёжился. Не привык по утрам к таким взглядам от судмедэкспертов. И генералов-лейтенантов.

– Так, ты ешь давай пока, а я расскажу ещё чуток. Не о прошлом, не боИсь! О настоящем. Ну, и о будущем, если вдруг и до него речь дойдёт.

Но баба Дуня не угадала. Или знала, но не сказала. Речь коснулась и прошлого тоже. Поглаживая Кощея, что вдруг возник у неё на коленях сам собой, из ниоткуда, она говорила… как добрая старая бабушка. Но меня не оставляло ощущение, что это был процесс вербовки.

Не замечая вкуса грудинки, которая сперва казалась такой сочной и аппетитной, я слушал, так скажем, дополнительные вводные. И петелинская логика согласно кивала головой, подтверждая обоснованность бабулиной.

Полежать на печке можно было ровно двадцать один раз.

– После двадцать первого перехода… – голос доброй бабушки помертвел. – Сознание навсегда оказывается запечатлённым в текущем времени. Не может больше путешествовать. Привязывается, сидит, как собака на цепи.

Она замолчала, а кот взрыкнул, глянув на меня зло. Потом продолжила, и в голосе её появились нотки, которые я раньше уже слышал, но не в такой концентрации. Скорбь оттеняла безнадёжность. Или наоборот.

– Я переживала, – сказала она тихо. – Когда поняла, что больше не могу влиять на будущее. Пусть в одном-единственном его варианте. Я была в разных, Миша, мне есть, с чем сравнивать. Но осталась здесь. Где Союз распался. Где у меня почти не осталось родни… кроме двух внучек и семьи одной из них.

– Были лучше варианты? – я старался спрашивать ровно, без эмоций, как у риелтора, что показывает квартиру. Но даже у меня, культорга со стажем, не вышло.

– Всякие, Мишаня, были. Один, помню, уж на что хорош был, на что хорош… Рыдала в три ручья неделю, как вернулась. То, что нужно было, сделала, приказ выполнила, а горевала – хоть в петлю лезь. Там, Миша, в том варианте, Зиновьев, Григорий Евсеевич, многое успел. А вот его перед товарищем Сталиным очернить да опозорить не успели. И вышел самый настоящий коммунистический интернационал. От Японии до Португалии каждый твёрдо верил в дело марксизма-ленинизма. Латиноамериканские и африканские товарищи с нашей помощью стойко противостояли буржуазии. На закончили наши дивизии поход на Тихом океане…

Было видно, что воспоминания эти приносят ей горькую радость. Уже не раз пережитую, но не ставшую слаще с годами.

– Глеб Иванович тогда с Георгием Андреевичем часов шесть меня слушали, – вздохнула она тяжко. И пояснила, глянув на меня, замершего с куском у рта, – Бокий с Молчановым. Потом, на другой уж день, им повторила, а с ними Вуль пришёл, Леонид Давыдович, начальник МУРа. Слушали, вопросы задавали. Потом подписок взяли столько, сколь до той поры за всю жизнь, поди, давала. И велели молчать. Кто ж знал тогда, что Менжинского уже начали травить в ту пору, и что Яго́да станет главным… Одно хорошо, не передал все дела Вячеслав Рудольфович, пан Вацлав, как мы за глаза его звали, Генриху Григорьевичу. Который такой же Генрих был, как я – Мария-Антуанетта.

Тут стало понятно, что к руководству ОГПУ после Менжинского прабабка относилась с меньшим уважением. Её упоминания подобных имён и фамилий удивляли и шокировали, конечно, но уже меньше. И то, что она, передавая какой-то разговор или сцену, наверняка использовала те же слова и жесты, что и в первый раз, произнося их перед «оригиналами». Но после того свитера, подаренного в Гаване, мне было уже полегче.

– А было и хуже, Мишань, ох, как худо было. Там я и вовсе чудом спаслась, не сказать иначе. Три перехода потратила. В первом нашла захоронки отца и деда, которые перед революцией попрятали добро в лесах. Мне лет-то совсем мало было тогда, но нашла способ, передала сведения в ЧК. Вторым переходом узнала, что добыли они родительские богатства и даже до Петрограда довезли. Он в ту пору недавно только Ленинградом стал. А там откуда-то Исаев взялся…

Я едва чашку не выронил.

– Не, не Штирлиц, – «успокоила» товарищ прабабушка, – Блюмкин. Его ещё знали у нас, как Владимирова и Макса, как Жакоба Эрлиха. А после того взрыва кличку агентурную дали: «Живой». Он насчёт всего, что денег касалось, и впрямь очень живой был. Говорили, в двадцатом году с иранцев пароход золота получил, за бескровный захват Решта. А потом ещё от англичан – два. За то, что сдал им и Решт, и Энзели.

Да, это звучало менее вероятно, чем пересидеть взрыв гранаты в сейфе. Один-единственный еврей, пусть и на диво живучий, обыграл две страны. Нет, три даже! Он же после Персии, вроде бы, какое-то время дома прожил, и не год-два. Странно для того, кто «облегчил» Британскую корону на два парохода золота. Только если…

– Вот он-то, Яков Григорьевич, дорогой… очень дорогой… и прибрал в Ленинграде то, что я маленькая партии завещала. И пошли те денежки, с многими другими, кроме тех, что к рукам группы товарищей прилипли, в Германию. А там пёс уж их знает, кто и как их, бесов, надоумил, раньше срока ядро урана расщепили. Но об этом я в третий переход узнала. Когда тем самым чудом, о каком навсегда помнить буду, нашла дрова, растопила печь и чайничек тот медный талым снегом забила до отказа. С меня тогда уже кожа струпьями слезала. Не знаю уж, сколько сотен рад я тогда схватила. Но навсегда запомнила. Кругом пыль и пепел. Радиоактивные. Трупы обожжённые, вонь. В центре Москвы, Мишаня. Вот хуже этого ничего я не видала и видеть не хочу, честное слово. После Ленинграда двадцать пятого года вернулась я в Москву двадцать восьмого – а её нету. И никого, Миша, нету. И спросить, как так вышло – и то не у кого. Мёртвая я тогда засыпала, вот что. А проснулась маленькой, в Бежецке, в тот день, когда то донесение в «чрезвычайку» писала, про богатства Гневышевых. И не стала ничего никому писать. Больно уж страшно мне было. Два дня плакала, спать боялась ложиться. Фельдшера вызывали, укол делали, к кровати привязали… А проснулась в своём двадцать восьмом. В Москве, в нашем флигеле на Милютинском. И никому ничего не рассказала, только пану Вацлаву. Менжинскому.

Но от пояснений мне легче не стало. Потому что тяжело было не от того, что я не знал по имени того, кто возглавил ОГПУ после Железного Феликса.

– Он велел никому не говорить. Ни слова, ни намёка. Отчёты забрал с собой, засекретил так, что ни Глеб Иванович, ни Александр Васильевич никогда больше на этот счёт со мной даже не заговаривали. До тех пор, пока живы были… В каждом из переходов.

Кажется, не обратил внимание на мелькавшие фамилии и очень неожиданные факты из отечественной истории только кот. Вернее, из историй. Таких разных.

Таня убирала со стола, не обратив, кажется, внимания на то, что на моей тарелке ещё оставалась еда. Она точно знала, что ни я, ни Кирюха никогда так не поступали. Оставить не съеденное – обидеть хозяина дома. Или показать, что ты зажрался. И, наверное, она точно так же знала о том, что сказки бабули-генерала-лейтенанта отшибали аппетит похлеще отравления тяжёлыми металлами. Или так же.

– Может, спросить чего хочешь, внучок? А то чего-то разболталась баушка по-стариковски, ё-моё, – сейчас голос её звучал поживее. Гораздо живее того, каким она скупо, но как-то удивительно наглядно описывала Москву после ядерного апокалипсиса. Бомбардировка? Теракт? Что могло убить столицу в том двадцать восьмом году? Какая разница… Нас же там, слава Богу, нет.

– Два вопроса, баб Дунь, – отпив, проговорил я. Наврав, конечно, потому что вопросов было миллион. Или два. Ну, округлил.

– Давай с первого, – она не пошевелилась, кажется, но кот сорвался с её колен и пропал. Снова не издав ни звука.

– Почему Серёжа на въезде назвал тебя Евдокией Петровной?

Ну, с какого-то же нужно было начать? Этот просто сверху лежал.

– Потому что в этом доме в этом посёлке вот уже четвёртый десяток лет проживает Гневышева Евдокия Петровна, почётный ведомственный пенсионер, орденоносец. А лет двадцать тому приехала к ней правнучка, Голубева Татьяна Павловна, – с интересом глядя на меня, ответила баба Яга.

– Я Светкину фамилию взяла, Миш. Она первая мне на ум пришла. А теперь я, получается, и её память… храню, – объяснила Таня. Судорожно вздохнув на последних словах.

Очень хорошо. Мёртвый Миха Петля, угоревший и отравившийся аконитом и белладонной. Утопленница Таня, носившая фамилию мёртвой Светы. И глядевшая на нас с живым интересом неоднократно покойная товарищ генерал-лейтенант. Мёртвая по меньшей мере двадцать один раз.

– Я второй вопрос как же, Мишаня? – спросила она.

– Чего ты не успела, баба Дуня? Что задумала? Зачем тебе я?

Глава 4
Варианты прошлого

– Глянь-ка на него, Тань, – хмыкнула неожиданно старуха. – Гуманитарий, видно по нему. Обещал один вопрос, а всадил три, как очередью, с отсечкой на три патрона. И, главное, всеми тремя попал. Нет, зря я на Петелиных грешила, молодцы! Ну, или наша всё-таки порода.

Она смотрела на меня так, будто я преподнёс ей очень ценный и дорогой подарок. А я на неё – с той самой вечной, привычной и узнаваемой маской Михи Петли. Которую наконец-то впервые за это утро получилось надеть.

– Он очень умный, баб Дунь! – вступилась за меня неожиданно Танюха. – Кирюшка всегда говорил, что Петля – голова.

Упомянутая голова перевела на неё глаза. Этого варианта имени лучшего друга я не слышал очень давно. Ровно столько, сколько не видел его невесту. Называть его Кирюшей или Кирюшкой могли только родители. И она, Таня.

– Так я ж и не спорю, милая моя. Умный. И неторопливый. Ты, Мишаня, никогда не думал свой цирк с конями бросить и пойти Родине послужить? – последний вопрос прозвучал давешним металлическим голосом. Который как-то не «бился» с задорными молодыми искорками в старых льдисто-серых глазах.

– Я пешком постою, – вырвалась у меня фраза из какого-то давнишнего фильма.

– Во! Я ж говорю – умный! Ишь ты – Миш ты, прям профессиональный кураж в баушке распалил, так бы и завербовала тебя! – продолжала забавляться старушка.

– Тань, налей баушке холодненького, залить кураж. Не ко времени он, думаю. Только пламени революционной борьбы нам тут и не хватало, – попросил я ту из женщин, что была мёртвой не три десятка лет, а только два.

– Ну наглеть-то не надо, внучок, – гораздо серьёзнее попросила товарищ баба Яга. Но искорки из-под седых бровей никуда не пропали. А кот откуда-то из-под стола издал звук, в котором явственно, по крайней мере для меня, прозвучало: «Ха-а-амло-о-о!».

То, что чёрная зверюга регулярно ругалась на меня, уже становилось каким-то привычным делом. Единственным, пожалуй, что хоть как-то умиротворяло в этой странной реальности, где в закрытом чекистском хуторе, в доме с мезонином на отшибе мне довелось попить чаю в компании милых дам. Из которых одна скупо отчиталась о собственном вскрытии, педантично сдав протокол в архив, а вторая была признана безвестно отсутствовавшей, а после – объявлена умершей по решению суда, в соответствии с законом. Я знал это точно, я сам госпошлину вносил.

– Прости, баба Дуня, вырвалось. Сказки твои не улеглись пока в голове, иногда брыкаются. Поди пойми такое, во что и поверить-то не выходит, – покаянно вздохнул я. Говоря чистую правду. Чувствуя себя неожиданно маленьким и глупым, совсем не так, как привык. Но всё познаётся в сравнении.

– Верно говоришь, Мишаня, верно. Правда выходит такая, что ни пером описать… Но жить всё равно как-то надо дальше. И лучше, чтоб хорошо, чем плохо, – кивнула она, глянув на меня как-то непонятно. Будто оценивающе.

– Тут никаких возражений с моей стороны. Я тоже люблю, когда всё хорошо. Но, как папа говорит, «много хорошо плохо, штопаный рукав», – вернул я ей взгляд почти таким же.

– Прав батька твой, прав. И когда знаешь, что можешь потерять, становится очень трудно работать. У нас поэтому только круглых сирот брали. Я, когда в метрике фамилию выводила, так и сказала: Круглова, потому что круглая сирота, – уже вполне человеческим голосом согласилась бабуля-судмедэксперт. – Разное счастье нам выпадает, Миша. И поди знай, куда приведёт первый шаг, к каким последствиям может привести любое слово. Любое, Мишаня. Думаешь, добро делаешь – а, выходит, губишь человека. Да хорошо, если одного.

Взгляд прабабки будто утратил ведомственную чёткость. Она снова смотрела куда-то вдаль, мимо людей, пространства и Времени. Или насквозь.

– В двадцать восьмом году, в Париже, подписали пакт Бриана-Келлога. По нему изначально лягушатники и янки условились друг с дружкой не воевать. И под это дело подписали и остальные, мол, тоже миру – мир. А те, кто «в материале» был, подписывали и меморандум-приложение к нему, через год, в Женеве, на десятой Ассамблее Лиги Наций. «Пактом Кассандры» назвали его. Тогда в политике было гораздо больше романтики. Тогда ещё было…

Видно, заметно было, что многие знания в полном соответствии с заветами Соломона множили печаль. Кратно. Понятно было и то, что бабушка вряд ли делилась такими данными часто и со многими. Непонятным было всё остальное, по-прежнему. Почему она рассказывает об этом древнем мировом закулисье мне? Можно ли ей это делать? Как мне с этим дальше жить?

– А через месяц нашли мёртвым министра иностранных дел Германии, Штреземана. А он многое знал, Миша, ох, многое. Чуть ли не громче всех требовал, чтоб в «пакте Кассандры» прямо и поимённо были перечислены все, связанные с переносами сознания. Чтоб единая группа была создана, где поровну от каждой страны народу. Для того, чтобы по-немецки точно и педантично все списки обнулить. Говорили, отчёт он про Вторую мировую глянул, который кто-то из англичан или французов в прошлое закинул, да с того сердце и не выдержало. Не верили наши в это. И в то же время у американцев ихняя Уолл-стрит рухнула. Янки признались потом сами, что готовили «великий финансовый эксперимент», а получили «Великую Депрессию». И только тогда, на неё наглядевшись, согласились, что вмешательства в прошлое, которые могут приводить к последствиям такого масштаба, недопустимы. И к тридцатому году не осталось ни печей, ни медных резонаторов, ни людей…

Мы с Таней смотрели на неё не шевелясь. Вряд ли Танюха слышала все детали раньше, по лицу не было похоже. Очень уж сочувствовала она бабушке, слишком напуганной выглядела. А врать и играть никогда не умела, об этом обе мои памяти говорили твёрдо. Честная была и прямая. Как Кирюха.

– Меня пан Вацлав за три месяца вывел из отдела. Говорил, что не верит ни тем, кто подписывал бумаги на Женевском озере, на той вилле, ни тем, кто очень хотел бы вместо них их подписывать там. Всё про пророчества какие-то восточные толковал. Он уж болел тогда, сильно. И травили, видимо, тоже сильно, не щадя, как врага революции. Благодаря ему одному я и выжила. А те, кто меня перевёз и печку в доме сложил нужным образом из нужных, тех самых камней и металлов, что со мной вместе с Милютинского переулка вывезли… Они под баней лежат там. Баню-то после новую поставили, старая сгорела в тот год.

Если бы у горечи и боли были глаза – они были бы именно такими, водянисто-серыми, как ледяное крошево на чёрной, непроглядно чёрной реке. Реке Времени. На дне которой ох как много того, о чём нельзя знать и не хочется помнить. Если голограммы двух моих памятей хранили столько, то о тайнах бабы Яги страшно было даже пробовать догадаться. А сама она сейчас была похожа именно на Ягу: нос будто острее стал, волосы выбились из-под серого платка, пальцы плясали на кружке с горнистом. Который продолжал дудеть в свою трубу на год революции.

– А к твоим вопросам если, Мишаня… – вздрогнув, она будто вернулась откуда-то из глубины собственной памяти. Собственных памятей, множества, где одна была хуже другой. – По порядку отвечу. Не успела я, Миша, понять вовремя то, о чём вчера речь шла. То, что Таня поняла быстрее меня. Что не фанатичная вера, не драконья жадность, не тяга к власти и уж точно не жажда мести должны вести людей в прошлом, настоящем и будущем. Задумала я исправить одну-единственную ошибку свою. А ты мне для того, чтобы попросить тебя о помощи. А как уж выйдет – одному Богу известно.

Товарищ генерал-лейтенант поставила на стол чашку, которая предательски звякнула. И перекрестилась, подняв глаза к иконам в красном углу. Я их только сейчас почему-то заметил. И вздрогнул. Потому что узнал. Такие же нашлись под белым столичным гостем, в тайнике Авдотьи Романовны. Или те же самые?

Тишину, которую лично я, Миха Петля, нарушить почему-то отчаянно боялся, а женщины, старая и молодая, просто хранили, глядя с одинаковыми светлыми лицами на лики икон, прервал кот. В свойственной ему манере, он вышел с независимым видом из-под стола и направился в сторону коридора, явно по делам исключительной важности. По пути обернувшись, полоснув по мне взглядом огненно-оранжевых глаз и сообщив:

– Мля-а-а-а!

И я, что характерно, снова был с ним безоговорочно согласен.

– Тьфу, ё-моё, опять ты, чёрная морда! А ну пшёл прочь, паук-птицеед! – словно опомнившись, прикрикнула на него бабка.

Кот отвернул голову, задрал хвост, будто демонстрируя, где именно он видал всех и каждого с их советами и командами, и величаво отбыл во мрак коридора. С одной стороны непоправимо нарушив затянувшуюся торжественную паузу. А с другой – дав понять, что жизнь продолжается. Идёт. Вот как он сам, например.

– Вот как-то так, Мишаня. С ответом не тороплю, породу вашу петелинскую помню. Но не затягивай, прошу. Баушка старенькая, может, не ровен час, и дуба врезать. И тогда на могилке тебя один Кощей, тварь такая, будет встречать, – сообщила Авдотья-Евдокия Круглова-Гневышева.

– Прости, баб Дунь, за нескромный вопрос… А ты в каком году родилась? – удивил я вопросом даже себя самого. Но на этот раз лежал сверху именно этот.

– В девяносто восьмом, Миш. В одна тысяча восемьсот девяносто восьмом, – размеренно ответила она, не обидевшись на очередное хамство нахала-правнука.

– Мама говорила, ты в революцию маленькая была, – теперь о стол звякнула моя чашка-бокал, да звонко так.

– Мама говорила то, что ей её мама говорила. А той уже я. А я, милый мой, правду-то не всегда могла себе позволить рассказать. Даже почти никогда, скорее. Это только в последние годы получше стало. Домишко вот Родина подарила, сторожат баушку волки лютые в лесу дремучем. Глядеть глядят, а слушать – не слушают. Ну, то есть когда приглашают – тогда слушают, а постоянное наблюдение только визуальное. И то с вежливого вполне расстояния. Так, чтоб если сесть с умом, и по губам не прочитать ничего, – пояснила она.

– А приборы, которые со стекла по вибрации считывают? – блеснул я знаниями из книг и фильмов.

– А против тех приборов есть стеклопакеты в несколько камер с напылением с внешней стороны, да с инертными газами внутри. Покрытия стен, которые вибрацию гасят. Рамы специальной конструкции. Про которые в книжках про шпионов не напишут, – хмыкнула она в ответ. Зря я взялся блистать в генерал-лейтенанта, конечно. Опрометчивый поступок, не наш, не петелинский.

– Но если Родина знает, хоть и не всё слышит, и при этом хранит твой покой так, что буквально в морг не войдёшь, чтоб не спросили: «А Вы по какому вопросу, товарищ? Как Ваша фамилия?», то уверена ли ты, бабушка, в том, что хоть один шанс есть на то, чтоб исправить твою ту ошибку, одну из многих? – голос мой звучал ровно и спокойно. В отличие от того, как начинало молотить внутри сердце.

– Хорошие ты вопросы загадываешь, добрый молодец, радуешь бабушку на старости лет, – не обиделась и не насторожилась, кажется, она. Хотя с её опытом всем лучшим актрисам мира, пожалуй, и рядом нечего было ловить. – Но эта попроще загадка будет. В этой реальности, Миша, как и во многих из бесконечного множества, и в нескольких, где мне довелось побывать самой, Менжинскому удалось уберечь тайну. И тех, кто хранил её, тоже. До двадцать первого века не все, конечно, дожили, трое нас осталось, хотя, почти двое – Володька-то плохой совсем. Я знаю место хранения капсулы переноса. Фрося травы и их соотношения помнит. Володя мог рассчитать вероятности событий, лучше всех, кто был в отделе. Схему отверстий резонатора он выдумал. Но заговаривается уже давно…

Она благодарно кивнула Тане, что подлила ей в чашку с пионером горячей, парИвшей в солнечных лучах, жидкости. Судя по запаху, это был не просто зелёный чай.

– И живём мы все здесь уже давно. В город выбираемся для консультаций или лекции почитать. Надо же как-то оправдывать существование и те средствА, что на нас, плесень старую, тратит ведомство. А вот дети-внуки в этой реальности были только у меня. И есть. И мне тоже это очень важно, дорого и сердцу мило. Но была пара веток, где было лучше. Детям, Миша, лучше, а не мне. И знаю о том, что один из потомков прошёл моим путём, только я. И готова отказаться, милый мой, и от знания этого, и от памяти давней, что жжёт и давит, зараза.