Текст книги "Сергей Есенин. Биография "

Автор книги: Олег Лекманов

Соавторы: Михаил Свердлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

 
Так хорошо тогда мне вспоминать
Заросший пруд и хриплый звон ольхи,
Что где-то у меня живут отец и мать,
Которым наплевать на все мои стихи,
Которым дорог я, как поле и как плоть,
Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.
Они бы вилами пришли вас заколоть
За каждый крик ваш, брошенный в меня.
 

Мало того, что мысленное возвращение к деревенскому прошлому дает дополнительную мотивировку скандалам (на это опять-таки с проницательным остроумием указал Дон Аминадо: “А оттого, говорит, я хулиганю, / что я такой черноземный”). Оно к тому же призвано усилить у читателей и слушателей чувство вины по отношению к не понятому ими поэту. При этом его позиция остается крайне двусмысленной, как, например, в стихотворении “Все живое особой метой…”:

 
Как тогда, я отважный и гордый,
Только новью мой брызжет шаг…
Если раньше мне били в морду,
То теперь вся в крови душа.
 
 
И уже говорю я не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
“Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет”, —
 

в котором оскорбительные инвективы в адрес публики (“сброд”) не мешают “забияке и сорванцу” рассчитывать на ее сочувствие.

И что же? При всем непочтительном отношении к ближним и дальним поэт-хулиган все-таки добивается своего, более того – обретает над ними немалую власть. Секрет есенинского воздействия на собеседников, слушателей, читателей – в рискованной игре контрастами, доведенной им до полного совершенства. В быту – после очередной выходки никто, как Есенин, не умел “отмыкать души”[733]733
  Слова Р. Ивнева о Есенине: “…необыкновенная улыбка, отмыкавшая самые суровые души” (Сергей Александрович Есенин: Воспоминания. С. 34).


[Закрыть] “широтой и всеобъемлемостью” своей улыбки, обезоруживать “обаятельной гримасой”, “ласковостью”, лучащейся “вокруг глаз”, усмехающихся, жалующихся, извиняющихся [734]734
  Асеев Н. Сергей Есенин //Асеев Н. Родословная поэзии: Статьи. Воспоминания. Письма. М., 1990. С. 183.


[Закрыть]. Похожий прием он использует в стихах: для читателей и слушателей, только что шокированных “особо зловонными и бесчинными”[735]735
  См. злобное высказывание А. Крученых: “Есенинское ковырянье в навозе и раскопки в помойных ямах неизменно выращивают цинизм и вкус ко всему особо зловонному и бесчинному” (Крученых Л. Хулиган Есенин. М., 1926. С. 25).


[Закрыть] пассажами, поэт припасает свои самые трогательные строки – о жеребенке (в “Сорокоусте”), о детстве – “Я нежно болен воспоминаньем детства…” (в “Исповеди хулигана”). Так две личины (“шармера” и “скандалиста”) сливаются в одну – “нежного хулигана”, “одновременно милого и жестокого, великодушного и циничного”[736]736
  McVay G. Esenin: A Life. L., 1976. P 118.


[Закрыть]. Этот двойной, мерцающий образ был канонизирован Есениным в знаменитом стихотворении “Мне осталась одна забава…” (1923):

 
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
 
 
Дар поэта – ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
 
 
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
 

Поистине, Есенин обладал даром внушения; в дальнейшем словно эхо строк о розе и жабе прокатилось по критическим статьям, мемуарам и поминальным стихам: поэта называли “благочестивым русским хулиганом” (И. Северянин)[737]737
  Из стихотворения “Есенин” (1934).


[Закрыть], писали, что “он сумел сочетать песнь хрустальной чистоты с кабацкой скверной” (И. Березарк)[738]738
  Литературный Ростов – памяти Сергея Есенина: Сборник статей, воспоминаний и стихотворений / Под общей ред. П. Кофанова. Ростов-на-Дону, 1926. С. 13.


[Закрыть]; что за его “дерзким жестом и грубым словом” “трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души” (Л. Троцкий)[739]739
  Троцкий Л. Памяти Сергея Есенина // Правда. 1926. 19 января. С. 3.


[Закрыть].

Но душа Есенина-имажиниста менее всего была “незащищенной”. Напротив, поэт для того и пользовался этим своим рецептом – “ласкать и карябать”, всаживать в “ладони читательского восприятия занозу образа” (А. Мариенгоф)[740]740
  Поэты-имажинисты. С. 34.


[Закрыть], а затем смазывать рану, – чтобы сделать читателя беззащитным против его чар. В поэте, по словам Р. Ивнева, “билось жадное, ненасытное стремление победить всех своими стихами, покорить, смять”[741]741
  Ивнев Р. Об Есенине // Сергей Александрович Есенин: Воспоминания. С. 10.


[Закрыть], – вот для чего он бил по нервам публики самыми сильными средствами. Насколько эффективно действовала эта артиллерия, можно судить хотя бы по воспоминаниям А. Жарова:

Вызывающе прозвучало начало “Исповеди <хулигана>”, особенно “Мне нравится, когда каменья брани летят в меня, как град рыгающей грозы”. Эти строки Есенин не прочитал, а сердито проскрежетал. И вдруг перешел на примирительно задушевный тон, снявший настороженность публики.

Нежно, мягко, вкрадчиво полились слова как бы интимного признания <…> воцарилось глубокое умиление, вызванное образами воспоминаний крестьянского детства. <…> зал слушал Есенина с доверчиво-затаенным вниманием, ожидая <…> “нежное”. Но… дождался от поэта строк о желании помочиться на луну.

Этого слушатели вытерпеть не могли. Скандал! Минут пять, вероятно, шум и протестующие возгласы не давали Есенину завершить чтение.

Но Есенин стоял, невозмутимо взирая на протестующих своими трогательными “васильками”, потом он склонил золотокудрую голову, как бы признаваясь виновным. И дочитал “Исповедь”. От вспышки законного негодования в зале не осталось и следа. Победил талант поэта. Восторжествовала любовь к нему[742]742
  Жаров А. Сергей Есенин // О Есенине… С. 415–416.


[Закрыть].

Есенин постоянно испытывал свою власть над аудиторией, то провоцируя, то очаровывая ее, – чтобы лишний раз почувствовать себя “хозяином в русской поэзии” [743]743
  См. “Предисловие” к “Стихам скандалиста” (Берлин, 1922): “Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смело произнесенного мной слова, а на читателе или на слушателе. Слова – это граждане. Я их полководец” (Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 5. С. 221).


[Закрыть]. Один из таких есенинских экспериментов описывает А. Безыменский:

Как только назвали его (Есенина. – О. Л., М. С.) имя, тихий, ласковый, милый Есенин надел шляпу, встал и, вертя перед собой трость, медленно-медленно пошел на авансцену. Естественно, что его встретили шумом и криками: “Нахал!”, “Хулиган!”, “Безобразие!”, “Долой со сцены!”. С разных сторон стали свистеть.

Есенин оглядывал зал, прохаживаясь по сцене, а затем заложил два пальца в рот и так свистнул, что люстры задрожали.

– Все равно меня не пересвистите, – добродушно сказал он, когда ошеломленный зал на секунду затих.

Ему ответили смехом, новыми выкриками. Есенин дождался относительной тишины и столь же добродушно, по-приятельски, сообщил залу:

– Ведь все равно будете мне аплодировать, когда стихи прочту…

Аудитория не успокаивалась.

– Мы еще посмотрим! Нахал! Долой!..

Но публика мигом затихла, когда золотоволосый красавец поэт прочитал первые строки стихов[744]744
  Безыменский А. Страница воспоминаний // О Есенине… С. 382.


[Закрыть].

Когда поэт закончил читать, “овации были нескончаемыми”.

6

Выбор имажинистами их амплуа – часть большой игры; ставка же в этой игре – литературная власть. В приключениях Есенина и его друзей, в их сражениях и праздниках всегда присутствовала осознанная цель – завоевание московского и российского Парнаса. Невольно приходит на ум аналогия с известной ленинской формулой политического переворота – “почта, телеграф, мосты, вокзалы”. Имажинисты следовали столь же четкому плану – “кафе, залы, пресса, типографии”.

Реализуя этот план литературной экспансии, имажинисты в отношениях с большевистской властью решили не отказываться ни от рискованных авантюр, ни от парадоксальной эквилибристики.

“Поэтическая политика”[745]745
  Выражение Шершеневича (Мой век… С. 577).


[Закрыть] четырех “образоносцев” отличалась поистине мушкетерской удалью – в их приключениях больше всего удивляло сочетание дразнящей смелости с ловкостью расчета. Превзойдя девиз д’Артаньяна: “Не покоряться никому, кроме короля, кардинала и господина де Тревиля”, имажинисты, при всей видимой невозможности подобной установки, вообще не собирались никому покоряться.

Гроссмейстеры “ордена” не уставали подчеркивать свою независимость от большевистской опеки, более того – отчаянно фрондировали. Неслучайно Мариенгоф призывал своих соратников “аннулировать” содержание[746]746
  В статье “Имажинизм” Мариенгоф писал: “Аннулированному нами в поэзии содержанию противопоставляется форма. Пиши о чем хочешь – о революции, фабрике, городе, деревне, любви – это безразлично, но говори современной ритмикой образов” (Летопись… Т. 2. С. 275).


[Закрыть] и повести “флот образов” не под красным флагом, а под пиратским “черным вымпелом” (цикл “Друзья”):

 
Под мариенгофовским черным вымпелом
На северный безгласный полюс
Флот образов
Сурово держит курс.
 

Октябрьская революция всего лишь давала Есенину и его друзьям материал для метафор – и повод объявить о наступлении своего, “имажинистского Октября”[747]747
  Выражение Шершеневича: “В Союзе поэтов произошел “имажинистский Октябрь””, то есть переход власти к имажинистам (Мой век… С. 607).


[Закрыть].

“Мы, имажинисты, – пишет Шершеневич на страницах анархистского журнала “Жизнь и творчество русской молодежи” за 1919 год, – <…> не становились на задние лапки перед государством.

Государство нас не признает – и слава Богу!

Мы открыто кидаем свой лозунг: Долой государство! Да здравствует отделение государства от искусства. <…>

Да здравствует диктатура имажинизма!"[748]748
  Шершеневич В. Листы имажиниста… С. 375.


[Закрыть]

Через два года в браваде имажинистского Цицерона появятся горечь и надрыв, но он по-прежнему будет стоять на своем. “То, что сейчас происходит, – скажет он на одном из диспутов[749]749
  На обсуждении во Всероссийском союзе писателей своей прозы (“Электрический Арлекин”).


[Закрыть], – оценивается мною как торжество мирового обывателя. Обывательщина и в нашей “диктатуре пролетариата”, которая, по существу, ничем не отличается от тирании 30-ти в Афинах. <…> с одной стороны Госиздат, с другой – Народный суд, с третьей – Луначарский. Отсюда мне прямая дорога – на Лубянку!”[750]750
  Летопись… Т. 3. С. 101.


[Закрыть]Оппозиционные выступления Шершеневича вовсе не ограничивались лозунгом отделения искусства от государства. В марте 1922 года он (совместно с М. Ройзманом) выпустил сборник “Мы Чем Каемся”; заглавные буквы в названии на обложке были нарочно выделены так, чтобы они читались аббревиатурой МЧК, с явным намеком на Московскую Чрезвычайную Комиссию. Книга, конечно, не прошла незамеченной. “Первые буквы слов заинтересовали кой-кого, – вспоминал Шершеневич, – и хотя в сборнике не было ничего недозволенного, но книга была конфискована”[751]751
  Слова Шершеневича записаны И. Розановым (цит. по: Мой век… С. 628).


[Закрыть]. Мемуарист по понятным причинам лукавил: то “недозволенное”, на что прозрачно намекала обложка, было расшифровано и развернуто в стихах – прежде всего в “Ангеле катастроф”. Отзываясь на голод в Поволжье 1920–1921 годов и расстрел Гумилева в августе 1921 года[752]752
  Об этом см. в комментарии Э. Шнейдермана к стихотворению в кн.: Поэты-имажинисты. С. 481.


[Закрыть], Шершеневич бил имажинистскими метафорами по советской власти:

 
Счастлив кажется турок, что на кол
Был посажен султаном. Сидел
Бы всю жизнь на колу да охал,
Но никто никуда бы не гнал.
 
 
Казначейство звезд и химеры…
Дурацкий колпак – небосклон,
И осень стреляет в заборы
Красною дробью рябин.
 
 
Красный кашель грозы звериной,
И о Боге мяучит кот.
Как свечка в постав пред иконой,
К стенке поставлен поэт.
 
 
На кладбищах кресты – это вехи
Заблудившимся в истинах нам.
Выщипывает рука голодухи
С подбородка Поволжья село за селом.
 
 
Все мы стали волосатей и проще
И все время бредем с похорон.
Красная роза все чаще
Цветет у виска россиян.
 
 
Пчелка свинцовая жалит
Чаще сегодня, чем встарь.
Ничего. Жернов сердца все перемелет,
Если сердце из камня теперь.
 
 
Шел молиться тебе я, разум,
Подошел, а уж ты побежден.
Не хотели ль мы быть паровозом
Всех народов, племен и стран?
 
 
Не хотели ль быть локомотивом,
Чтоб вагоны Париж и Берлин?
Оступились мы, видно, словом
Поперхнулись, теперь под уклон.
 

Основная тема – тотального разочарования в революции – здесь сплетена из трех лейтмотивов: это и навязчивый красный цвет, обещающий вместо всеобщего счастья всеобщее кровопролитие; и бессмысленная гонка за химерами (не отклик ли это на появившуюся как раз в 1921 году песню “Наш паровоз”: “Наш паровоз, вперед лети, / В коммуне остановка…”?); и непоправимое осквернение веры (“Мы бормочем теперь непотребство, / Возжелав произнесть “Отче наш””).

В “Ангеле катастроф” Шершеневича нетрудно обнаружить ряд перекличек с поэмой, задавшей тон имажинистским политическим инвективам, – “Кобыльими кораблями” Есенина (осень 1919):

 
Если волк на звезду завыл,
Значит, небо тучами изглодано.
Рваные животы кобыл,
Черные паруса воронов.
Не просунет когтей лазурь
Из пургового кашля-смрада;
Облетает под ржанье бурь
Черепов златохвойный сад.
Слышите ль? Слышите звонкий стук?
Это грабли зари по пущам.
Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.
 

Неслучайно стихотворения близки по размеру и принципам рифмовки (расшатанный, с отступлениями, четырехстопный хорей; неточные рифмы у Есенина, рифмы на диссонансах у Шершеневича). Сходство “Ангела катастроф” с “Кобыльими кораблями” не только в том, что одну есенинскую метафору Шершеневич прямо цитирует (“Красный кашель грозы звериной” – “Из пургового кашля-смрада”[753]753
  Кроме того, явно цитируется Шершеневичем метафора из “Я последний поэт деревни…” (“Как свечка в постав перед иконой, / К стенке поставлен поэт” – “Догорит золотистым пламенем / Из телесного воска свеча”) и “Сорокоуста”: “…осень стреляет в заборы / Красною дробью рябин” – “Головой размозжась о плетень, / Облилась кровью ягод рябина”; только у Шершеневича “кровавая рябина” означает расстрелы, а у Есенина – самоубийство.


[Закрыть]), а другую переосмысляет (“Выщипывает рука голодухи / С подбородка Поволжья село за селом” – “Облетает под ржанье бурь / Черепов златохвойный сад”). Главное другое: общая тема – страшного, гибельного пути. Кричащие об этом есенинские афористические строки постоянно напоминали о себе со стены имажинистского кафе “Стойло Пегаса”, но они и без того глубоко запечатлелись в сознании современников: “Веслами отрубленных рук / Вы гребетесь в страну грядущего”.

Выступая на различных диспутах в 1920–1921 годы[754]754
  Например, в Политехническом музее на диспуте о пролетарской поэзии (январь 1920 года); см.: Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 7. Кн. 1. С. 343.


[Закрыть], Есенин высказывался еще резче, чем Шершеневич. “Старые писатели примазывались к властям – сейчас больше примазываются”, “нельзя свободно написать ни одной строки, относящейся к искусству – дай политики”, – с обидой выкрикивал автор “Кобыльих кораблей” после лекции В. Брюсова в сентябре 1920 года[755]755
  Из статьи Е. Бахметева “Валерий Брюсов в современной литературе” (Летопись… Т. 2. С. 396).


[Закрыть]. Со слов Скитальца, на одном из таких выступлений[756]756
  Заседание пролетарских писателей в ЛИТО в первой половине 1921 года (см.: Летопись… Т. 2. С. 40).


[Закрыть] автор “Кобыльих кораблей” обрушился на пролетарских писателей едва ли не с бранью: “Здесь говорили о литературе с марксистским подходом! – начал он своим звенящим голосом, – никакой другой литературы не допускается!..

Александр Кусиков Портрет работы Б. Р Эрдмана. Начало 1920-х

Это уже три года! Три года вы пишете вашу марксистскую ерунду!

Три года мы молчали! Сколько же еще лет вы будете затыкать нам глотку? И на кой черт и кому нужен марксистский подход? Может быть, завтра же ваш Маркс сдохнет!..”[757]757
  Русское зарубежье о Есенине. Т. 1. С. 169.


[Закрыть].

Несколько месяцев спустя, в августе 1921 года, поэт снова будет атаковать пролетарских писателей, теперь в связи со смертью Блока. Вспоминает В. Кириллов:

“В конце вечера (вечера ВАПП памяти Блока. – О. Л., М. С.) в зале появился Есенин. Он был очень возбужден и почему-то закричал:

– Это вы, пролетарские писатели, виноваты в смерти Блока!”[758]758
  Есенин в восп. совр. Т. 1. С. 273.


[Закрыть]

“Почему-то закричал” – почему же? Кого (или что) обвинял Есенин в лице пролетарских писателей? Мотивы есенинского бунта во многом раскрывает его письмо к Е. Лившиц от 11 августа 1920 года: “Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений”[759]759
  Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 6. С. 116.


[Закрыть]. Итак, по Есенину, Блока убил социализм (и его строители) – убил своей ограниченностью и скукой, тупым отрицанием “личности” и “мостов в мир невидимый”. Ту же участь, еще до блоковской смерти, Есенин предрекал и себе: “Скоро белое дерево сронит / Головы моей желтый лист”.

И все же в этой пикировке с государством имажинисты были движимы прежде всего не отчаяньем и гневом, а игровым духом и страстью к интригам. “Орден” не боролся с властью, скорее – пародировал ее. Ведя постоянную полемику с пропагандистским государственным аппаратом, “командоры” особенно любили жонглировать его же лозунгами и клише. Имажинистов обвиняли в “деклассированности” – они иронически соглашались: “Да, нашей заслугой является то, что мы УЖЕ деклассированы. К деклассации естественно стремятся классы и социальные категории. Осознание класса есть только та лестница, по которой поднимаются к следующей фазе победного человечества: к единому классу”[760]760
  Гостиница для путешествующих в прекрасном. № 3. С. і.


[Закрыть]. Их клеймили за аполитичность – они оборонялись софистикой, весело играя словами:

Октябрьская революция освободила рабочих и крестьян. Творческое сознание еще не перешагнуло 61-й год.

Имажинизм борется за отмену крепостного права сознания и чувства[761]761
  Там же. С. 2.


[Закрыть].

“Орден” словно в кривом литературном зеркале отражал идеологическое творчество власти. У партии большевиков есть ЦК – свой ЦК появляется и у “рыцарей образа”. Государство выпускает декрет за декретом, воздействует на массы средствами наглядной агитации, переименовывает улицы – имажинисты отвечают на эти действия своими “шутейными” рекламными акциями.

Пусть не все из этих акций вызывали нужный “банде” ажиотаж – это не смущало ее заводил: они и поражения умели превращать в победы. Ни обыватели, ни пресса так и не обратили внимания на трюк с переименованием улиц (ноябрь 1921 года). А ведь какова была идея – и себя показать, и весело посмеяться над топонимическим волюнтаризмом большевиков! И как тщательно была спланирована операция!

“Имажинисты отправляются в магазин, – повествует Шершеневич, – и заказывают нормальные эмалированные дощечки улиц: “Улица Есенина”, “Улица Кусикова”, “Улица Мариенгофа”, “Улица Шершеневича”. На вопрос продавщика: “Кто эти люди и почему в их честь переименовываются улицы?” – мы отвечаем, удовлетворяя любопытство:

– Это красные партизаны, освободившие Сибирь от Колчака!

Через некоторое время таблички готовы. Кусиков расплачивается за них”[762]762
  Мой век… С. 602.


[Закрыть].

Получается, напрасно Есенин боролся с Кусиковым за главную улицу Москвы? “Я получаю Никитскую, на которой я живу, – продолжает Шершеневич. – По тому же принципу Мариенгоф получает Петровку. Есенин и Кусиков обхаживают друг друга в отношении Тверской. Каждый приводит доводы. Есенин больше упирает на свою гениальность, Кусиков на то, что за дощечки платил он. Не помню, как именно, но Рязань и тут обошла Армавир. Кусиков удовлетворился Дмитровкой”[763]763
  Мой век… С. 602.


[Закрыть]. Нет, не напрасно: имажинисты столько раз рассказывали эту быль, что в конце концов превратили ее в легенду[764]764
  Легенды о своих акциях имажинисты начали слагать еще до того, как засели за мемуары. Уже в “Автобиографии” 1922 года Есенин напоминал: “Во время нашей войны мы переименовывали улицы в наши имена…” (.Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 7. Кн. 1. С. 13). В 1923 году о том же пишет Мариенгоф: “Опять перед глазами сограждан разыгрывалась буффонада. <…> Переименовывались московские улицы в Эсенинские <так!>, Ивневские, Мариенгофовские, Эрдманские и Шершеневичевские…” (Гостиница для путешествующих в прекрасном. № 2. С. 1; информацию о появлении Ивневских и Эрдманских улиц другие источники не подтверждают).


[Закрыть].

Впрочем, другие акции имажинистов были гораздо успешнее – особенно первая, состоявшаяся в конце мая 1919 года: комически подражая государственной антирелигиозной пропаганде, Есенин и его друзья расписали стены Страстного монастыря своими стихами. Вот зарисовка из “Великолепного очевидца” Шершеневича: “К стенам Страстного монастыря была приставлена лестница, и <художник> Дид Ладо под диктовку поэтов начал расписывать стены монастыря аршинными буквами имажинистических стихов”[765]765
  Мой век… С. 598


[Закрыть]. По ходу дела между участниками акции затеялось состязание. “Кисть, обмакнутая в масло, – продолжает Шершеневич, – ходила весело и легко. Мы уже жалели, что стена слишком мала, а лестница ниже, чем пожарная. Уже дрались за размер цитаты и площадь стены. Такая книжная страница досталась нам впервые”[766]766
  Там же. С. 599.


[Закрыть]. Первенство в хулиганской хлесткости стиха, конечно, досталось Есенину. Где уж было тому же Мариенгофу, с его строками: “Граждане! / Душ меняйте белье исподнее!” – угнаться за есенинским сногсшибательным четверостишием:

 
Вот они, жирные ляжки
Этой похабной стены, —
Здесь по ночам монашки
Снимают с Христа штаны.
 

Сложнее, как обычно, определить, кто на этот раз оказался победителем по части ловкости и хитроумия – Есенин или Кусиков. По свидетельству Шершеневича, “рязанский озорник” превзошел-таки всех и в находчивости:

…Кусиков и Есенин приняли на себя недоумение милиционера.

– Что это вы делаете?

– Работаем. Поторапливайся! Пиши скорей!

– Гм!<…>

После этого “гм” нас могли молниеносно забрать. Однако “гм” было миролюбивое. Кусиков решил это миролюбие использовать бешеным кавалерийским рейдом:

– Дело в том, что скоро праздники, вот нам и поручили революционные лозунги написать. Мы – художники.

Наглость Есенина переросла кусиковскую:

– Прохожие мешают, товарищ милиционер! Чуть было лестницу не столкнули. Товарищ сверху чуть не ссыпался. Несознательность! Не хотите ли папиросу?

Милиционер, которому понравился наш энтузиазм и трудность оригинальной работы, почесал затылок:

– Чего же вы не огородили лестницу?

– Некогда!

В рязанском мозгу мелькает последняя мысль:

– Вы бы, товарищ милиционер, последили, чтоб нас не толкали, и мы подержим лестницу. <…>

Милиционер включился в нашу работу[767]767
  Мой век… С. 599–600.


[Закрыть].

Другой версии придерживается Ройзман, который приписывает ход с милиционером все же Кусикову:

Буквы (надписей на стене Страстного. – О. Л., М. С.) были настолько крупные, что некоторые подогреваемые любопытством прохожие старались протиснуться сквозь наши ряды и прочесть надпись. Тогда Кусиков подошел к милиционеру и сказал, что могут толкнуть стремянку и художник полетит на тротуар, расшибет голову или сломает ногу. Не сходя с поста, милиционер стал кричать назойливым москвичам:

– Проходите, граждане, не задерживайтесь![768]768
  Ройзман М. Все, что помню о Есенине. С. 54.


[Закрыть]

Так или иначе, а затея удалась в полной мере, в чем друзья-имажинисты смогли убедиться на следующее утро:

Подойти к нему (Страстному монастырю. – О. Л., М. С.) было невозможно. Вся площадь была запружена народом. Толпы не помещались на площади. Более любопытные лезли на памятник, и чугунный Александр Сергеевич вместе с ними рассматривал действо.

Конная милиция разгоняла любопытных. К стенам были приставлены лестницы, и монашки… пытались смыть следы нашего творчества. <…> Еще непонятное слово “имажинисты” звучало мистически, как строка из Апокалипсиса (В. Шершеневич)[769]769
  Мой век… С. боо.


[Закрыть].

Священнослужители с амвонов поносили святотатца отрока Сергея Есенина, вокруг Страстного монастыря был совершен крестный ход. <…> Разумеется, о четверостишии Сергея узнали не только москвичи – весть об этом облетела многие города (М. Ройзман) [770]770
  Ройзман М. Все, что помню о Есенине. С. 55–56.


[Закрыть].

Все говорили “о “хамстве” Есенина. Но бежала ругань и славу за собой вела. И Есенину это нравилось” (К. Буровий)[771]771
  Буровий К. Незащищенное дитя (Воспоминания о Есенине). Цит по: Летопись… Т. 2. С 268.


[Закрыть].

Следующее пародийное действо, организованное имажинистами, было задумано с гораздо большим вызовом и риском. Идея новой акции возникла во время наступления Деникина (июнь 1921 года); москвичи ждали очередной мобилизации – тут-то “орден” и выпустил листовки с призывом к “ВСЕОБЩЕЙ МОБИЛИЗАЦИИ Поэтов, Живописцев, Актеров, Композиторов и Друзей Действующего Искусства”[772]772
  Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 7. Кн. 2. С. 555.


[Закрыть]. Нет сомнения, что Шершеневич лукавит, уверяя в своем “Великолепном очевидце”, будто “командоры” по своей политической близорукости не осознавали тогда остроты политической ситуации в стране. Напротив, они в полной мере воспользовались ситуацией, чтобы как можно эффектнее обыграть штампы официальной пропаганды: “Имажинисты всех стран, соединяйтесь”; “Назначается демонстрация искателей и зачинателей нового искусства”; “Причина мобилизации – война, объявленная действующему искусству. Кто не с нами, тот против нас’”; “Вождь действующего искусства, Центральный Комитет Ордена Имажинистов”[773]773
  Там же.


[Закрыть]. Мариенгоф в “Романе без вранья” был более откровенен: “В маленькой тайной типографии мы отпечатали “приказ”. Ночью вышли на улицы клеить его на заборах, стенах, столбах Москвы – рядом с приказами военного комиссариата в дни наиболее решительных боев с белыми армиями”[774]774
  Есенин С. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 7. Кн. 2. С. 375.


[Закрыть]. Возможные недоразумения были имажинистам только на руку: больше смеха – больше славы.

И снова расчет на шумный резонанс оправдался: “Утро превзошло все ожидания, – пишет Шершеневич, – <…> мы наблюдали толпы теснившихся около объявлений. Не все разбирались в сути. “Мобилизация” было грозное слово, оно довлело”[775]775
  Там же. С. 594–595.


[Закрыть]. Оправдались и опасения – зачинщиков пригласили на Лубянку, настоятельно предложив “самим ликвидировать затеянную демонстрацию”. И что же? На Страстной площади появился “громадный лист, на котором было написано печатными буквами почерка Анатолия:

ПО ПРОСЬБЕ МЧК ДЕМОНСТРАЦИЯ ВРЕМЕННО ОТМЕНЯЕТСЯ”[776]776
  Из воспоминаний В. Шершеневича. Там же. С. 597.


[Закрыть].

37-я главка “Романа без вранья”, в которой рассказывается, как имажинисты сначала объявляли, а затем отменяли “мобилизацию левого искусства”, завершается противопоставлением будничной арифметики и геометрической прогрессии мечты, с реминисценцией из гоголевского Хлестакова (“тридцать пять тысяч одних курьеров”):

Назавтра, согласно данному следователю обязательству, явились на Театральную площадь отменять мобилизацию.

Черноволосые девушки не хотели расходиться, требуя “стихов”, курчавые юноши – “речей”.

Мы таинственно разводили руками. Отряд в десять всадников конной милиции переполнил нас гордостью.

Есенин шепнул мне на ухо:

– Мы вроде Марата… против него тоже, когда он про министра Неккера написал, двадцать тысяч конницы выставили[777]777
  Мой век… С. 375.


[Закрыть].

Мечты приближали реальность: Есенину еще при жизни удастся вкусить баснословной славы. Но идти к ней пришлось – хоть и ускоренным темпом, – однако, по выражению Мариенгофа, “путями многими, путями нелегкими”[778]778
  Мой век… С. 117.


[Закрыть]. Любой из этих путей, по меткому выражению Шершеневича, мог оказаться “прямой дорогой на Лубянку”. Есенину и его друзьям-имажинистам не раз доводилось беседовать с работниками МЧК; встреча в связи с “мобилизацией” была не первой и не последней. Несколько раз арестовывали или вызывали на допрос того же Шершеневича: например, осенью 1919 года – после взрыва в Леонтьевском переулке (по подозрению в причастности к анархистскому заговору) или после одного из шершеневичевских “антисоветских” выступлений [779]779
  См.: Мой век… С. 595; Крусанов А. В. Русский авангард: 1907–1932. Исторический обзор: В 3 т. М., 2003. Т. 2. Кн. 1. С. 362, 726; Дроздков В. А. “Достались нам в удел года совсем плохие…” // Новое литературное обозрение. 1998. № 30. С. 120–126; фотография обложки дела ВЧК по обвинению В. Шершеневича в сотрудничестве с партией анархистов см.: Летопись… Т. 2. С. 660.


[Закрыть], а кроме того, в марте 1922 года, после публикации сборника “Мы Чем Каемся” (по обвинению в выпуске брошюр “контрреволюционного характера”)[780]780
  См.: Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 346.


[Закрыть].

Есенин был знаком с лубянскими кабинетами ничуть не хуже Шершеневича: “рязанский озорник” вообще был “человеком историческим” не только в прямом, но еще и в ноздревском смысле – то есть обладал особым талантом попадать в истории. Уже в имажинистские годы Есенин сталкивался с МЧК по самым разным поводам: его то арестовывают за хулиганство (январь 1920 года; упомянутый выше скандал в “Домино”[781]781
  См.: Штраус В. Сергей Есенин: МЧК, дело № 10055 // Шпион: Альманах писательского и журналистского расследования. М., 1994, № 3 (5). С. 78–80.


[Закрыть]), то забирают заодно с братьями Кусиковыми (октябрь 1920 года; по анонимному доносу на кусиковского брата-белогвардейца[782]782
  См.: С. А. Есенин: Материалы к биографии. С. 269, 271–274, 280–282, 284.


[Закрыть]), то они вместе с Мариенгофом попадаются на спекуляции в притоне Зои Шатовой (“Зойкиной квартире” – апрель или июнь 1921 года)[783]783
  См.: Мой век… С. 375–376; С. А. Есенин: Материалы к биографии. С. 184–190; Свирепая М. Л. Из воспоминаний // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 7. С. 56; Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 91–95.


[Закрыть], то обвиняются в нелегальном издании своих стихов (апрель 1921 года)[784]784
  См.: Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 97.


[Закрыть].

Конечно, не одни чекисты препятствовали имажинистам в их походе к успеху. “Заедают нас, брат, заедают”, – жаловался Есенин в письме к А. Ширяевцу от 26 июня 1920 года. Советские органы наседали на “оруженосцев” образа, как агенты кардинала на мушкетеров, – со всех сторон. Мало того, что с 1919 года до августа 1921-го[785]785
  В конце августа 1921 года коллегия Наркомпроса, в связи с изменением партийного курса (в направлении НЭПа) отменяет самые жесткие ограничения деятельности частных издательств (см.: Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 151–152).


[Закрыть] государство постоянно ужесточало свою политику в области литературы, используя всевозможные рычаги Госиздата (образованного в мае 1919 года)[786]786
  См.: Летопись… Т. 2. С. 267. В марте 1919 года выходит постановление Совнаркома “О распределении бумаги”, сокращающее количество периодических изданий (Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 1. С. 366); в июне 1919 года Госиздат объявляет о перерегистрации периодических изданий и издательств (Там же. С. 413–414). О безуспешной борьбе кооперативных издательств с Госиздатом см.: Там же. С. 675–676, 685–686.


[Закрыть], Наркомпроса (реорганизованного в 1921 году с целью взять под контроль всю издательскую деятельность в России)[787]787
  О реорганизации Наркомпроса см.: Крусанов А. В. Русский авангард… Т. 2. Кн. 2. С. 476–477. Решение коллегии Наркомпроса от 18 апреля 1921 года: “Прекратить отпуск всякого рода бумажных и типографских средств для частных издательств из общегосударственного фонда” (Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 64).


[Закрыть], Главполитпросвета (созданного в том же 1921 году и перехватившего у Наркомпроса инициативу по надзору за литературой[788]788
  Об образовании Главполитпросвета см.: Крусанов А. В. Русский авангард… Т. 2. Кн. 2. С. 476–477.


[Закрыть]). К тому же все чаще (особенно в 1921 году) государственные институции обращают свой “рык”[789]789
  Выражение Н. Чужака (Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 1. С. 672).


[Закрыть] непосредственно против имажинистов. “Ордену” попеременно угрожают Главполитпросвет (“Просить Госиздат произвести срочное расследование с привлечением к строжайшей ответственности всех виновных в даче разрешения, печатания и распространения этого сборника” – “Золотого кипятка” Есенина, Мариенгофа и Шершеневича, 1921[790]790
  Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 12.


[Закрыть]), Наркомат рабоче-крестьянской инспекции (в мае 1921 года клеймящей Госиздат за “бессилие проявить не только руководство, но и простой контроль” имажинистской издательской деятельности[791]791
  Там же. С. 85.


[Закрыть]) и Совнарсуд (ведущий дело против имажинистов)[792]792
  См.: Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 127.


[Закрыть]. В июле 1921 года Госиздат рассылает всем своим губернским отделениям секретное предписание: “На основании распоряжения распорядительной комиссии Госиздата предлагаем вам не давать разрешения и не отпускать бумаги на издания имажинистов”[793]793
  Там же. С. 140.


[Закрыть].

План внутреннего помещения кафе “Стойло Пегаса”

Зарисовка Н. Д. Вольпин. Из собрания Г Маквея

Запретами кампания против “ордена” не ограничивалась. Тотчас же после появления имажинистской “Декларации” началась травля ее авторов в официальной прессе. Тактика начальственных критиков не отличалась разнообразием. Главным доводом в полемике был донос: “Не то кажется изумительным, что все это пишется и печатается, а то, что это умопомрачительное убожество <…> ныне – после красного октября, в трагические дни диктатуры героического пролетариата – нашли себе место и приют на столбцах советских органов, под сенью советской республики”[794]794
  В. Фриче, февраль 1919 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 219.


[Закрыть];

“Кому нужны эти непростительно молодые крикуны, прежде служившие врагам нашим, а теперь служащие нам?”[795]795
  А. Меньшой, февраль 1919 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 227.


[Закрыть]; “Пролетариат вправе требовать прекращения этого литературного озорства. <…> Пусть эти веселые граждане упражняются на наркомпросовский счет в словоблудии, но зачем же давать им еще портить бумагу”[796]796
  А. Ломов, газета “Правда”, февраль 1920 года; цит. по: Крусанов А. В. Русский авангард… Т. 2. Кн. 1. С. 367.


[Закрыть]; “Почему они осыпаны милостями? <…> Все это творчество издается на казенные средства…”[797]797
  А. Бухов, январь 1921 года; цит. по: Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 35.


[Закрыть]. Обобщения сводились к политическим ярлыкам, еще хуже доносов: “бывшие белогвардейцы и идеологи буржуазии”[798]798
  Газета “Рабочий край” (Иваново-Вознесенск), март 1919 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 236.


[Закрыть], “обнаглевшая челядь буржуазии”, ““выкидыши” расслабленного мозга умирающего старого мира”[799]799
  В. Фриче, ноябрь 1919 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 311.


[Закрыть], “антиоктябрьское искусство”[800]800
  В. Рожицын, ноябрь 1921 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 212.


[Закрыть]. Разносы сопровождались призывами к карательным действиям: “Большинству этой “поэтической” публики (посетителям Кафе поэтов. – О. Л., М. С.), несомненно, место в концентрационном лагере за уклонение от тылового ополчения”[801]801
  Газета “Коммунар”, май 1919 года; цит. по: Летопись… Т. 2. С. 266.


[Закрыть]; “Кабаки, скрывающиеся под поэтической вывеской, необходимо закрыть”[802]802
  Д. Угрюмов, октябрь 1921 года; цит. по: Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 196.


[Закрыть].

Анатолий Луначарский

Портрет работы Б. Д. Григорьева. 1919

Нападки марксистских газет были вовсе не безобидны. Вот и Р. Ивнев с редакцией “Советской страны”, опубликовавшей его ответ на залп Фриче (“дикую и бессмысленную пальбу по имажинистской группе”[803]803
  Цит. по: Крусанов А. В. Русский авангард… Т. 2. Кн. 1. С. 355.


[Закрыть]), вскоре пожалели, что ввязались в полемику. Газету закрыли, а поэт так испугался окрика А. Меньшого в “Правде”, что поспешил заявить о выходе из группы (ввиду “полного несогласия с образом <ее> действий”[804]804
  Там же. С. 356.


[Закрыть]). Позже критическая “гроза” стала привычным фоном имажинистского действа. В 1921 году своего рода итог двухлетней травли “образоносцев” подвел сам А. Луначарский: “Книги (имажинистов. – О. Л., М. С.) <…> представляют собой злостное надругательство над собственным дарованием, и над человечностью, и над современной Россией. <…> Книги эти выходят нелегально, т. е. бумага и типографии достаются помимо Гос<уцарсвенного> издательства, незаконным образом. Главполитпросвет постановил расследовать и привлечь к ответственности людей, способствовавших появлению в свет и распространению этих позорных книг. Так как Союз поэтов не протестовал против этого проституирования таланта, вывалянного предварительно в зловонной грязи, то я настоящим публично заявляю, что звание председателя Всероссийского союза поэтов с себя слагаю”[805]805
  Литературная жизнь России 1920-х годов… Т. 1. Ч. 2. С. 6о.


[Закрыть].

7

Но вот парадокс: несмотря на начальственные запреты, “инсинуации и брань” в советской прессе[806]806
  См. письмо Есенина, Мариенгофа и Шершеневича к Луначарскому от 5 марта 1920 года (Крусанов А. В. Русский авангард… Т. 2. Кн. 1. С. 368).


[Закрыть], дело Есенина и его друзей росло и процветало.

“Имажинисты издали много книг, – с гордостью подытожил Шершеневич. – Если считаться с теми препятствиями, которые были на нашем пути, то надо сказать, что мы издали грандиозное количество”[807]807
  Мой век… С. 642.


[Закрыть]. “Командоры” успешно конкурировали даже с теми поэтами, которые пользовались поддержкой Госиздата; книги запрещаемых и гонимых имажинистов выходили неоднократно, порой тиражом до 20 000 экземпляров. “В истекшем году типографский станок выбросил большую имажинистскую литературу, – сетовал в начале 1921 года редактор петроградского журнала “Вестник литературы” А. Кауфман, – поглотившую бумажную выработку по крайней мере одной бумагоделательной фабрики”[808]808
  Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 47.


[Закрыть].

Количество книг, издаваемых великолепной четверкой в собственных издательствах (“Имажинисты”, “Чихи-Пихи”, “Орднас”) и на стороне, росло с каждым годом в арифметической прогрессии: в 1919 году – около десяти изданий, в 1920-м – около двадцати, в 1921-м – около тридцати. Казалось, чем хуже ситуация с бумагой, чем жестче цензура, тем лучше для “ордена”. Вроде бы, по логике вещей, бумажный кризис и государственная монополия на книгопечатание никак не могли благоприятствовать “антиоктябрьскому искусству” имажинистов, однако именно в этих обстоятельствах они “почти монопольно <…> ухитрялись издавать свои тощие книжки” (В. Вольпин)[809]809
  Есенин в восп. совр. Т. 1. С. 422.


[Закрыть]; ““новинки” тогда почти ограничивались “изданиями имажинистов”” (Р. Ивнев) <sup>[810]810
  Ивнев Р. Об Есенине // Сергей Александрович Есенин: Воспоминания. С. 22.


[Закрыть]</sup>. Оппоненты Есенина и его друзей только и могли надеяться, что на НЭП и открытие частных типографий[811]811
  См. запись Т. Мачтета:
  “– Вы думаете, надолго они, – засмеялся он (Н. Рудин. – О. Л., М. С.), когда разговор у нас с ним коснулся имажинизма. – Разве вы не знаете, что с осени открываются многие в Москве типографии, и мы с ними тотчас войну начнем. <…>
  – Что же вы думаете, – смело ораторствовал мой друг, – разве это таланты, поэты, новаторы, да благодаря кризису бумажному взяли власть в свои руки…” (Летопись… Т. 3. Кн. 1. С. 143).


[Закрыть], а в условиях военного коммунизма весь остаток рыночной свободы был узурпирован имажинистами.