Текст книги "Вошь на гребешке (СИ)"

Автор книги: Оксана Демченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

   Первый анг Файена сидел перед бугом и уговаривал Игруна не сердиться на людской переполох и никого не рвать. А старый анг стоял возле арки входа и смотрел на гостя с прищуром, заинтересованно – так смотрят лишь на знакомых. Гость обернулся на взгляд, его лицо дрогнуло.

   – Немало утекло паводков...

   – Полсотни, – одними губами ответил анг, покосился на слуг, на Вроста и Ружану. Обернулся к Бэлу с поклоном и выговорил громче: – Укажи нам угодное Нитлю имя гостя, добытого из столь великого удаления.

   – Из плоскости, – честно соврал Бэл, ведь Рок сорвался вниз и находился в плоскости, пусть и недолго. Прикрыв глаза и задыхаясь от жути, Бэл первый раз в жизни выискивал, собирал из звуков и смыслов имя, как умеют лишь прорицатели. Сердце прыгало в горле. Шутка ли, обозначить начальный шаг новой судьбы сына самой Тэры! – Плат. Имя его Плат, и он останется в замке... покуда.

   Повинуясь намерению седока, Игрун пружинисто поднялся, лихо огрызнулся молодому ангу, даже клацнул зубами, вроде бы норовя прикусить руку.

   – В каминный зал зову первого и второго ангов, – по возможности бесстрастно выговорил Бэл, позволяя Игруну отращивать ради забавы боевые иглы и намеренно обдирать стену коридора. – Да, еще гостя. Прямо теперь.

   Приглашенные несуетливо последовали за наместником, старый анг подпер плечом рослого гостя, едва способного переставлять ноги. После врастания в Нитль сила прибывает медленно.

   Светл сунулся навстречу и нахмурился, уступая дорогу. Очевидно, он одним из первых узнал о новой напасти, подкосившей здоровье Бэла, и успел пошептаться с псахами. Сейчас возвращался, лелея на руке опытную кайю (89), приготовительницу сладких снов и терпких лечебных соков, наделенных опасной, а порою и неодолимой силой.

   Буг промчался по лестнице, в три прыжка одолел коридор, так что слуги едва успели приоткрыть дверь в каминный зал. Когда торопливые шаги приглашенных прошуршали следом, когда Плата усадили в кресло и напоили, дверь оказалась плотно закрыта, а пламя всколыхнулось и окуталось пеленой сизых искр. Теперь никто вне зала не мог услышать сказанного здесь, будь он наилучшим вальзом границ и самым даровитым соглядатаем. Бэл убедил буга подойти ближе к камину, согрел руки в живом огне, успокаивая мысли и выжигая из несознательного мутность, сопровождающую яркие прозрения. Покончив с неотложным, он обернулся и посмотрел в глаза гостю. Рослому – вот уж правда, великан... пусть и несбывшийся, но его ли в том вина? Кто знает заранее предел данной силы? Кто может сказать, что окажется за пределом, если однажды ему суждено отчаяться и миновать порог.

   – Многие ли тогда знали, что зенит...

   – Своими глазами кошмар видели единицы. В тот самый день мы потеряли короля. Близ зенитого столпа были Тэра, еще два вальза круглого стола севера, оба мертвы, – вместо Плата ответил старый анг. – Угасание видел прежний хозяин южного замка, брат Лэти... он умирал. Дайм соседнего замка юга и наставник, вот он вроде бы жив, но вскорости после жуткого дня поселился в дупле и надумал доживать век лесником. Еще знали наверняка трое с востока, все они давно ступили на последний корень. Из ангов свидетели – я и еще два зенитных, один вроде жив, но ушел в лес... И, конечно, теперешняя королева. Так называемая королева. Большинство наблюдало худший миг Нитля издали, даже сам я был до нынешнего дня уверен, что мой друг и ученик тогда... ушел невозвратно.

   – Тэра позволила первой даме запада забрать медальон короля без права, поскольку желала сохранить в безопасности свою тайну, – кивнул Бэл, покосившись на Плата. – Я сегодня это прозрел... близко от вас никого не было, но опытные вальзы могли позже все обдумать и догадаться, особенно западные.

   – Ничего не понимаю, – нехотя признал первый анг Файена, смущаясь и злясь от того, что снова выглядит мальчишкой.

   – Зенитный луч угас полвека назад и не возродился по сей день, – Бэл по возможности ровно выговорил страшное. – Исподники могли всей массой вломиться в прореху и взять зенит, однако дали срединным просторам со всеми замками и поселениями познать относительный мир... Там слишком тихо в последнее время.

   – Луч угас? – шепотом ужаснулся молодой анг.

   – Это не самая свежая новость, не самая опасная, – поморщился Бэл. Обвел взглядом собравшихся и твердо объявил: – Кажется, мы завшивели. Нет, не так. Мы определенно вшивы. Не знаю, как с этим бороться, есть ли у нас время и силы на борьбу. Но я доволен нынешним днем. Мы осознали главную угрозу, это уже немало.

   (86) Пэрн – Особенный ранг исподников. О природе пэрнов известно мало. Но, по слухам, они такие от рождения и стать пэрном очень сложно, это замкнутая в себе группа.

   87 Диффузная диссипация. – Безусловно, гость знал смысл термина. Но стоит ли приводить пояснение, если сути явления, исключающего возможность работы любых технических средств в Нитле, гость не понимал?

   88 – Круглый стол. – Имеется в виду общий сбор сильнейших даймов и дам северного луча для объединения возможностей.

   89 – Кайя. – Некрупный и весьма редкий псах, по виду – змея.

  Глава 17. Черна. Список старого монаха

   Испания, Монтсеррат, октябрь 1940 года

  Первым, что разобрала Черна, очнувшись, был торопливый топот, сопровождаемый шорохом мелких камешков. Узкая тропка вилась над обрывом, крошево сыпалось вниз и едва слышно звенело и щелкало, много раз отскакивая от скалы. Почти отвесной, если верить слуху. Эхо не помогало – оно не намеревалось тревожиться по столь ничтожному поводу, вдохновенно подвывая ветру.

  Из небытия Черна возвращалась в сознание и прежде, но тогда не пересиливала полудрему, утомление и слабость мешали отделить явь от морока. Помнился старик, тот самый, которому был уделен отросток рудного крапа. Старик сетовал на свой малый опыт лекаря, на скудность припасов и ненадежное, последнее время. Он твердил про осень. Пустые кладовые, октябрь и 'попущение божье и в тридцать девятом, и в нынешнем сороковом, мирном лишь на взгляд слепого'. Название года ничего не давало. Но Черна запомнила. А старик все сетовал и не унимался, повторял сокрушенно: миру конец, смерть косит людей, а впереди и того хуже грядут испытания. Под бормотание деда спалось глубого и тихо. Он принадлежал к числу говорливых жалобщиков, склонных изыскать изъян во всяком деле и не отчаяться. Он ждал конца света, однако ничуть не менял правил жизни. Молился, лечил больную, обсуждал с самим собою, как добыть дров к зиме. Вероятно, конец света во всем ужасающем величии не отвлек бы ворчливого деда от готовки ужина или поучений нерадивым юнцам.

  Сейчас деда поблизости не было. Черна села, первый раз внимательно осмотрелась. Пещерка. Ложе наспех собрано из тонких палок, связанных веревками. Поверх несколько облезлых шкур, затем довольно чистая простыня. Есть и добротное, плотное одеяло. Из одежды на самой больной лишь просторная рубаха чуть выше колена. Обе незначительные открытые раны уже заросли, их тщательно промывали и перевязывали, кожа и теперь хранит запах полезных мазей. На плоском камне у изголовья аккуратно расставлены кувшин, кружка и несколько плотно укупоренных пробками склянок с лекарствами. Выход из пещерки занавешен тканью. Смеркается, и теперь внутри довольно темно даже для зрения опытного анга.

  Мир вообще воспринимается кое-как, сперва хочется сказать – тускло. Но беда в ином: она не приладилась смотреть. Дома закон рассчитан на объем пяти лучей и норовящий пронзить зенит конус тьмы, а тут принято говорить о четырех сторонах света. Наречия за время болезни улеглись в сознании, им не тесно и друг с дружкой они не путаются. Зато помогают нехотя принять здешний миропорядок. Нет зенитного луча, нет и конуса тьмы – мир плоский для внутреннего зрения. Внизу тьма исподья, вверху сияние небес, а посреди тонким слоем – обиталище для живых, отгороженное от сложного и подлинного в понимании Черны бытия занавесью обыденности, привычки и самоограничения.

  Люди тут верят в высшие силы – старик им молится всякий день, тем дополняя лечение. Из души его исходит сияние живого серебра, а дед упрямо относит и это к заслугам высших. В понимании человека Нитля ничто не дается просто так. Хоть криком кричи требования к богам, а покуда сам не приложишь усилия, чтобы сдвинуть камень, он останется на месте. Это не отменяет наличия в картине мироздания загадочных высших сил, однако лишает людей возможности отгородиться ими от своей же слабости. Черна зевнула, буркнула самой себе пояснение: 'Мы – взрослые, а боги следят лишь за дурными детьми, как здешние'.

  Бегун все спешил по тропе, охал, сетовал на сумерки и удаленность места. Шаги приблизились было, но затем стали вновь удаляться: тропа сделала петлю по склону и потянулась в низину, чтобы оттуда вынырнуть у самого жерла пещерки. Черна еще раз осмотрелась, придвинула сверток с одеждой. Быстро скинула рубаху, натянула другую и заправила в штаны. Встала, переминаясь с ноги на ногу и оценивая степень здоровья тела. Вроде – вполне... Отдернув занавесь, она выбралась наружу, с наслаждением вдохнула холодный ветер, пахнущий морем и снегом. Внизу лежали теплые земли, но горы остаются горами, тут и среди лета можно ощутить прохладу. Или вовсе замерзнуть. Конечно, гора спящего дракона – так назвал место старик – не высока, без снеговой шапки. Но и она тянется к небу, делая его цвет глубже.

  Взгляд устремился к здешней луне, лишенной переливов потаенного света, меняющегося от сезона к сезону. Хмыкнув, Черна оттолкнулась от скалы и побежала по тропе, приучая ноги к камню, а легкие – к воздуху. Она посещала всего-то пять ближних миров за постоянными корневыми складками. Но и того опыта хватило, чтобы понять: во всяком мире требуется настройка. Тем более для боя. Наращивая темп бега, Черна неслась по тропе, вниз, через лощинку и вверх на седловину, и опять вниз... Сопящего от усталости гонца она с разбега поймала за плечи, чуть хлопнула по губам, убеждая не шуметь из-за удивления.

  – Что? – слово нового наречия выговорилось неловко.

  Парень понял вопрос и заторопился шепотом отвечать. Отец Игнатий, – твердил он, – велел поплотнее прикрыть полог и не зажигать огня. Снова во двор сунулись опасные люди, совсем опасные. Полный обыск, мыслимое ли дело? Спрашивают о женщине с черным лицом. Покуда вежливо спрашивают, вроде бы даже с уваженим, но отец Игнатий...

  Черна кивнула, снова касаясь ладонью губ парня. Облокотившись на скалу, воительница втянула ноздрями ветер, прильнула щекой к камням и постаралась сродниться с миром, расширяя сферу внимания. Чужаки были исключительно нехороши. Все вооруженные, ни единого блика серебра, в каждом ночь полна, густа. Исподников рядом нет, но их влияние, подобное припаху разложения над трупом – витает. Того и гляди, опять возьмутся убивать.

  – Иди, сиди в пещере. Без огня, – строго велела Черна.

  Ответа слушать не стала – нет времени. Глубоко втянула воздух, наполнила легкие, выдохнула и снова так же резко и полно вдохнула. Тело включилось. Далее она не бежала, а двигалась прыжками, едва касаясь тропы кончиками пальцев и поправляя себя в полете, чиркая ногтями руки по скале. Тропу проложили здешние люди, она делала много ненужных петель, даже бестолковый анг в спешке спрямил бы путь, сократил на треть. Себя Черна относила к толковым ангам.

  В очередном прыжке впереди обозначился край скального бока, за ним зиял провал, второй отрог казал спину далеко, за долинкой. На уступе меж горных лап, в их объятиях, прилепился к скалам замок – недурной, пусть и всего лишь каменный, без живого огненного сердца. Черна одним взглядом собрала нужное в память. В следующем прыжке поправила движение, рушась с ребра горы, отталкиваясь от упрямых, но все же нехотя оказывающих помощь стволиков деревьев и петель корней здешнего недвижного леса. Тело звенело, сполна приняв свою роль стрелы на тетиве азартной спешки. Пять затяжных прыжков вниз, семь более коротких и мощных вверх – и вот камни стены. Черна с разлету впечаталась в них всем телом и заскользила, сберегая лицо и пальцами выбирая годную трещину. Впилась, плечо вывернуло до боли – но и только-то. Можно висеть, отдыхать, прислушиваться.

  В замке отвратительно, опасно тихо. Надо спешить. Вон шевельнулся наблюдатель на стене. Второй двигается по дороге, не особенно усердно маскируясь под местного жителя. Оружие оставил, чтобы не шумело и не выдавало видом. Шаги во дворе. Там переговариваются, наречие иное, его использовали сторонники мелкого хозяина, который крикнул шаасу 'хайль'.

  Во дворе снова шаги, стук двери: звук надежно указал ее место. Черна кивнула. Теперь – вверх. Постройки здесь просты, как и лес. Даже еще проще. Трещины в камне происходят от работы времени, ветра и воды. Или от усилия пальцев, упрямо вгоняемых в тело горы. Единственная сложность – не дозволять крошеву шуршать и течь вниз.

  Гребень стены. Наблюдатель вот он – удалось выйти без ошибки, лицо в лицо. Не успев моргнуть, получил свое и затих. Черна поморщилась: кто поймет без опыта, толстые ли тут черепа. Может, до утра не очнется, если выживет. Воительница выждала полвздоха, пока второй наблюдатель отвернулся, перекинула себя через парапет и нырнула в тень. Отсиделась, дождалась удобного момента и прыжком канула в тень внутреннего двора. Высота не – большая, но мелкое острое крошево ожгло ладони. Зато можно снова осмотреться, пересчитать окна со светом – таких всего три. Разобрать голоса вдали: поют молитвы, слова знакомые, такие твердил старик. Скорее всего, он и есть отец Игнатий. А парень на тропе, получается – сын? Его старый хотел спасти более прочих... Стоп, поспешные выводы в чужом мире могут таить подвох.

  Десять широких шагов до нужной двери. Довольно времени, чтобы принюхаться к острому незнакомому запаху, не природному, он исходит от повозок. Машин? Да, слово годное. Металл мертвый. Не кровь он для здешнего мира, а просто железо. Не поет, не присматривается к ангу. Не хочет дать отпор или лечь в руку. Даже странно, так много железа – и ни единого настоящего клинка.

  Дверь удалось приоткрыть без скрипа. Черна скользнула в щель, осмотрелась, с ходу ткнув пальцами под горло двум людям в сером, почти успевшим обернуться.

  – Отец настоятель, вы должны понимать, что право увидеть утро – это именно право, – шелестел голос за дальней дверью. – Мы нуждаемся в информации. Мы применим любые методы, официально нас здесь нет, и все те глупости, что вы изволите повторять раз за разом, нас не касаются. Не будет скандала. Впрочем, кто вы такие, чтобы стать к нему поводом. Вот список вопросов. Ознакомьтесь.

  – Ты не сможешь и дальше молчать, старый дурак, – злее и резче вторил голос за другой дверью. – У нас есть твое описание, ты был там и видел, значит, скажешь все. Здесь много мальчиков. Говорят, они чудно поют. Но сейчас они будут кричать, если не заговоришь ты. Начнем с этого ангелочка.

  – Итак, повторю вопрос. Кто из вас был на краю скалы в означенную ночь? – нудно и без интереса твердил третий голос за своей дверью.

  Черна миновала её и толкнула следующую – ту, за которой полагала возможным найти знакомого старика. Детей было и правда много, Черна мельком успела отметить их, как гроздья наполненных слезами глаз в тени сплошного отчаяния. Старик сгорбился у стола, руки лежали на столешнице, за этим следил специальный человек. Второй – говорливый – прохаживался и тащил за собой совсем маленького мальчика, прихватив его за ворот рубахи и почти придушив. Ноги ребенка то оказывались в воздухе, то задевали камни. Еще двое серых стояли каменно и так же каменно смотрели на детей, целя в них из оружия. Именно этих врагов Черна исключила сразу, в одно движение. Затем с разворота достала стража близ старика и метнула себя к главному, ломая его руку, отпихнула ребенка. Еще рывок – и последнее движение скоротечного боя рубит горло серого.

  – Сидеть тихо, – велела Черна, уже двигаясь к двери и надеясь на выдержку старика и его способность понять сказанное на ломанном, не ложащемся на язык, наречии.

  В коридоре по-прежнему пусто. Черна выбрала дверь, оставшуюся позади. Рванула на себя и с порога прыгнула, сминая спины. Тут нашлось двое таких, кто не стоил жалости. Третьего Черна прижала к стене, основательно раскровавив ему щеку и поломав два ребра.

  – Когда поменяют наблюдателей?

  Слова были сложноваты и не хотели выговариваться. Один из допрашиваемых покосился на вошедшую, взглядом предложил помощь и внятно повторил вопрос на наречии серых людей.

  – В десять, – просипел прижатый к стене, задыхаясь.

  – У вас и у нас час, – перевел и дополнил тот же помощник, ощупывая синяк на скуле.

  Черна кивнула, благодаря за пояснения и признавая в человеке одного из тех, кого она видела в первую ночь пребывания в плоскости.

  – Во дворе пусто, было так, – негромко отметила Черна.

  – Всех заперли в храме, – отозвался помощник. – Кроме нас. Есть свидетель, он узнал отца Игнатия. Его и нас двоих. Прочих сгребли до кучи, – мужчина жестом указал на людей в комнате.

  – Сидите тихо, – чуть подумав, предложила Черна и указала дальше по коридору. – Главный там? Хозяин... Как назвать?

  – Не знаю, кто он, но именно там, да. Не военный. Хуже, как я думаю. Не знаю, почему, но – хуже.

  – Учту. Интересно.

  Черна кивнула и пошла знакомиться, зажав меж пальцами две щепы, взятые у здешнего леса еще на тропе. Она без осложнений успела открыть дверь и ею вышибить дух из стоящего слева, локтем сломать ребра стражу справа и отправила щепки писарю и последнему стражу. Двигались и реагировали люди так, как и следует им, воспитанным плоскостью и вдолбившим себе же еще до сознательного возраста все привычные 'невозможно' этого мира.

  Тот, кто вежливо беседовал с настоятелем, оказался занятнее. Он успел увидеть угрозу, дотянулся до оружия при поясе и открыл рот для крика. Он даже извернулся, уже прижатый к столу, и попытался сбить тяжелый подсвечник и тем дать сигнал. Общение с исподьем не подлежало сомнению. Но прижились новые способности кое-как. Плоскость трудно отпускает людей, позволяя им чуть отступить от привычного и осознать размер дара.

  – Поговорим? – предложила Черна, продолжая выламывать плечо.

  – Да.

  – Тихо. Честно. Быстро.

  – Да.

  – Убить успею до крика.

  – Да.

  – Комната там, иди, – Черна повернулась к допрашиваемому, которого тут называли настоятелем. – Слушать здесь опасно. Знать опасно.

  Настоятель молча встал и удалился, прикрыв дверь. Черна отпустила врага и заняла освободившееся место у стола. Слуга исподья отдышался, перемогая боль без стонов и жалоб. Не выпрямляясь, мешком свалился в ближнее кресло и кое-как расправил себя в сидячее положение. Поднял голову, стал смотреть.

  – Говорили – лицо черное, – сообщил он сквозь зубы.

  – Кто твой хозяин?

  – Это очевидно. Я служу новому порядку. Мы объединим мир и...

  – Кто. Имя. Мысль о нем. Место встречи. Место, где я могу его застать. Твой план движения завтра и дальше.

  – Бессмыслица и дикость, – поморщился враг. – Я представляю не личность, а систему. Мы заняты поиском тайного, мы создаем могущество нового времени для нации, для... – он осекся, ощутив угрозу во взгляде. Стал говорить резче, деловитее. – Я прибыл, чтобы предложить сотрудничество. Ты показала силу. Мы готовы работать с силой, независимо от её природы. Сверх того, мы нуждаемся в том, что уже было в наших руках и осталось здесь с той ночи. Верни Грааль и присягни. Это все, что я готов сказать. Моя миссия – передать послание. Я исполнил миссию. Мне не страшна смерть, ибо...

  – Поняла. Хватит. Дальше так: уходи. Все уходите. Никого не трогать. Скажи хозяину: пусть пришлет умного, чтобы говорить. Умного, понял? Через десять дней я уничтожу... то, что осталось с ночи. Кристалл, особенный. Не надо думать про оружие. Меня вам не достать, я чую беду. Заранее чую. Иди. Час даю. Дальше смерть.

  Враг с трудом поднялся, опираясь здоровой рукой о столешницу. Не оборачиваясь, потащился к двери и далее по коридору, цепляясь за стену и ускоряя шаг. Черна смотрела в спину. Она превосходно знала, сколько 'весит' в Нитле её взгляд и догадывалась: здесь он стал еще тяжелее. Не бежать и не визжать уходящему все труднее. Он впал в панику и кусает щеку или язык, желая сберечь остатки рассудка. Воткнутый клинком в спину взгляд расплющивает, подтверждая: анг пребывает в последней степени ярости, вот-вот выйдет из себя... И тогда люди плоскости узнают много нового о даре подобных Черне. Правда – узнают за миг до смерти. И, скорее всего, не успеют понять.

  Черна зашипела сквозь зубы выдох, стравливая гнев. Надо держать себя на жесткой сворке. Надо помнить, что лечение только начато и прошло первую стадию, полное восстановление изрядно замедлится при выходе из себя.

  Во дворе уже творилось невесть что. Главный человек среди 'серых' очнулся и орал в голос, надсаживался, наотмашь бил подчиненных по лицам и спинам рукоятью оружия. Он рычал, скалился, пряча за этой маской страх. Ужас, способный вывернуть наизнанку. Враг это знал и торопился спастись, следуя инстинкту, а вовсе не долгу перед хозяином или интересами загадочной миссии.

  Одна за другой взревели машины, пробуравили ночь желтыми спицами света. В кузова кидали мертвых и жаждали уцелеть, чтобы не лежать вот так же на холодном и мокром, отражая пустыми глазами тусклость луны и вбирая тьму последней ночи...

  – Сие есть чудо и исполнение пророчества, – сообщил за спиной голос старика. – Ибо сказано: не ступит враг в обитель, глас божий его вразумит.

  – Я сказала: сидеть тихо.

  – Ты есть орудие его или более того, снизошла ты к нам, грешным, чтобы... Чтобы мы обрели надежду, – старик запнулся, подбирая слова и не пробуя покинуть коридор и вернуться в комнату, как было велено.

  – Я человек, – рассердилась Черна, тоже шагая в коридор. – Меня занесло сюда издали и временно. У меня дело. Это все, что стоит знать.

  – Помнится, ты назвалась Черной, – хитро прищурился старик. – Я Игнатий, отец Игнатий. Однако же победа одержана, а это достойно скромного торжества. Я смиренно попрошу настоятеля. Может быть, дозволит заколоть барашка? Детям, только детям и нашей спасительнице.

  Старик удалился, шаркая, кряхтя и тараторя все быстрее и громче. Вдали еще рычали машины, а он уже вроде бы забыл об их существовании. Черна хмыкнула и оглянулась. Настоятель замер на пороге и был он куда ближе к тому представлению, какое в Нитле соответствует человеку плоскости: он сомневался, он взвешивал на одних весах – правду, силу и пользу, словно их возможно сравнивать.

  – Серые вернутся скоро, но без угроз, – тихо сказала Черна. – Придет важный человек. Очень важный. Я скажу, что ему передать. Больше не будет вреда этому месту. Обещаю. Прошу дать знать Игнатию, что я пошла... домой.

  Настоятель кивнул, не найдя годных слов и плохо понимая происходящее. Черна усмехнулась, оглядела двор и зашагала к лестнице на стену. Ей что-то крикнули вслед, охнули – но воительница уже падала через парапет, в петли корней и упругие ветви леса. Она знала, что старик придет нескоро. Можно отдохнуть и обдумать вечер, новые обстоятельства и планы. А заодно дать время Игнатию для того же.

  До пещеры Черна добралась быстро, спина не ощущала слежки. Гонец, вероятно, давно отправился в обратный путь, утомившись ждать в неизвестности: его шаги слышались еще в пути к пещерке, на тропе под самыми стенами замка. Черна легла, прикрыла глаза и задремала, во сне восстанавливая события вечера и соединяя в нечто связное обрывки воспоминаний о пребывании в спайке.

  Бой с Руннаром не давал ни единого повода гордиться собой. Сегодняшний бой в плоскости был тем более неприятен. Спонтанное вмешательство, необдуманное решение и риск для многих людей, постоянная защита которых ей, не здешней, непосильна. Между тем, охота началась. Она будет искать шааса. В то же время сама она – явный враг для шааса и всех, кто явился в плоскость из исподья. Хуже, она – желанная добыча при пленении. Ведь пленить можно не только тело. Она вступила на скользкий путь. Кто завтра приставит нож к горлу одних, чтобы она извела других? И, когда это случится, будут ли попытки выручить толковых людей свободным выбором – или следованием чужому плану? Это вопросы для вальзов и хозяев замков, она лишь анг, её сердца хватает на оценку теплоты живого огня и искренности держателя огнива. Но оценивать здесь, в мире безответсвенности – каждого? Каждого встречного...

  – Плоскость, – сквозь зубы процедила Черна, зевнула и глубже ушла в сон, отбросив непокой.

  Очнулась Черна от бормотания старика, стука сковороды и потрескивания зерен на раскаленной поверхности. Пахло ужином. Значит – сытостью и здоровьем. Черна села, недоуменно хмыкнула, поймав легкий листок, ожидавший её внимания поверх одеяла. Накрыл спящую, конечно же, заботливый ворчун. Он же положил листок. Черна прочла, покривилась и повторила с чувством:

  – Плоскость!

  – Прекрати ругаться, это грех, – старик распознал тон, не отвлекаясь от приготовления обеда. – Когда ты говоришь на том наречии, сквернословишь. Не спорь, я достаточно пожил, чтобы понимать без перевода.

  – Серебра в тебе немало, – поморщилась Черна. – Но как же у вас все перепутано, если ты, добрейший человек и к тому же верующий в высшие силы, первым делом суешь мне под нос список смертников. Да я очнулась только-только! Есть хочу и ничего более.

  Черна уяснила в самых общих чертах, кто такие монахи – слово пришло недавно и прижилось в сознании, прильнув к имени старика. Ей теперь представлялось, что это настоящие слуги в понимании Нитля, те, кто сознательно уделил силы большому делу. И, поскольку они в плоскости, их труды теряются в обилии суеты поддельных слуг: тех, кто стремится разрешить проблемы помельче, но интересные для себя лично.

  Старый монах был подлинным слугой, и потому одевался в сильно поношенное, жарил бобы вперемешку с зерном и лишь украдкой, тайком от себя, мечтал о сытости. Ведь однажды исполнится его молитва и насущный хлеб сможет питать досыта не только дух, но и очень тощее бренное тело... А пока старик шептал молитву, намереваясь тем и ограничить свои запросы, уступив ужин болящей. Черна не спорила. Она ощущала себя выздоравливающей, и это требовало сил.

  – Святой Игнатий, мой преславный покровитель, узрел на нашей горе чудо, равное воскрешению к жизни новой, – чуть нараспев, с живым блеском в глазах, начал старый монах. Он отвернулся от вкусного запаха, сулящего искушение, и глянул на гостью. – Я, ничтожный, узрел равное чудо, я прошел через возрождение сил духовных и телесных и зрю, истинно... – Монах покосился с хитринкой. – Ладно, ты сказала, что ты человек. Я помню. Но пойми и меня: в последний день прежней жизни я молился об отпущении грехов всем, кого до срока прибрал господь наш. Сегодня едва не убили моих мальчиков, я молчал, но я истово просил матерь божью о каре небесной для худших из грешников, для тех козлищ, кто причастен к адскому пламени и сжигает невинных агнцев. Я узрел отродье сатанинское, на крылах тьмы воздвигшееся над священной горою и поверженное, обращенное в бегство по слову твоему.

  – Ага, слова на него и подействовали, – не выдержала Черна.

  – И слова тоже. Добавлю: на меня снизошло откровение, я лечил тебя должным образом, не имея опыта. День за днем неустанно творил деяния, ничуть мне не внятные.

  – В тебе пророс корень рудного крапа, он помогал, – пояснила Черна.

  – Святой Игнатий был воителем в первой части своей жизни. До покаяния и осознания, а равно и обретения...

  – Дался тебе этот старый вальз со сдвигом! Небось, западный или южный, для боя то и другое годится. Вот чую, он не унялся и после покаяния, не зря ты вяжешь его имя со списком.

  – Вальз, да еще западный? Это из Англии что ли? Не богохульствуй. Он основатель ордена служителей сына святой девы. Он...

  – Где указано им или иными, что вашей святой деве угодно прикончить всех козлищ, прямо по твоему списку? – без раздражения спросила Черна, принюхиваясь к тому, что шкварчало на сковороде.

  – Я имел откровение, – уперся старик.

  – А я нет, я сплю без сновидений и не считаю ночной бред за откровения. Это не мой мир. Не мое право – казнить и миловать. Я обязана выследить козлище с крыльями, как ты его описал. Шааса по-нашему. Я обязана найти его логово, его свиту и понять, один он или нет. Я обязана их выселить из вашего мира и закрыть дорогу. Это все. Прочее не пойдет в пользу. Поверь, моя сила хороша, лишь покуда она не имеет хозяина в вашем мире. Любой, даже самый святой, превратит эту силу в проклятие и приговор всем вам. Так что убери список от греха подальше. Сожги и забудь.

  – Хотя бы верхних трех, – вкрадчиво предложил монах. – У нас война, худшая из всех и последняя. Они слуги Сатаны. Они исчадья...

  – Нет. Вот придумали! В одну кучу свалить власть – и силу. Я еле смогла это воспринять! На место убитых придут другие. Пока слабые будут грызться, война превратится в еще худшее, я знаю. Я так устроена, старый. Я – знаю. У меня нелады с видением вдаль, это есть, признаю. Если бы я научилась, достигла бы большего. Тэра мне сказала. Я долго не могла вспомнить, а вот без сознания полежала – оно всплыло. То, что мне и помнить бы нельзя.

  Черна зевнула, потянулась, прощупала ребра. Теперь бой с Руннаром закрыт свежей стычкой с людьми и стал прошлым. Можно себе позволить признать: победить один на один никак не удалось бы. Человек по сути своей сильнее любого иного создания, так учит Нитль. И он же утверждает: человек, вывернутый наизнанку собственным страхом, укрывается в бессознании, обрастает броней многих сезонов отчаяния. Увы, такой перевертыш – непобедим, поскольку отрицает наличие выхода из своего кошмара. Он сам себя приговорил к отчаянию и духовной гибели.

  Зачем Тэре понадобилось снова вытаскивать ту душу на свет? Нарушать все законы, ставить под удар замок и его людей, себя не щадить...

  Воительница подвинула ближе сковороду и принялась есть, не дождавшись, пока пища хоть немного остынет. Старик сокрушенно вздохнул и побрел, шаркая, по пещерке. Проворчал, что святым полагается сытыми быть от молитв, а кое-кто жрет в три горла и слов священных от неё не услышать. Что это, вероятно, испытание и надо смиренно нести бремя. А настоятель-то человек безгрешный и не дозволил ночью резать барана... После этого заявления, сделанного раздраженным тоном, монах зашептал покаянную молитву, исправляя невысказанные вслух домыслы все о том же настоятеле.