Текст книги "Вошь на гребешке (СИ)"

Автор книги: Оксана Демченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

  Бэл лежал, ожидая очередного 'звяк!', сжавшись и заранее морщась. Вместо рывка и спазма боли пришло облегчение: лицо протерли холодным. Щекотка капель побежала по шее, скулам. Сделалось возможно дышать глубоко и уверенно, свет пробился под сомкнутые веки. Еще несколько мгновений – и удалось открыть глаза, пусть лишь узкими смотровыми щелями. Старый анг как раз склонился и ждал: первым, что уловил Бэл, оказался именно его взгляд, изучающий и немного виноватый.

  – Жив? Хорошо... и даже в уме. Ты научись, малыш, себя понимать как-то понадежнее, – просительно буркнул анг. – Зови сразу, едва очнешься неурочно, а не после, когда и времени нет, и заходит все слишком далеко. Себя не жалеешь, хоть Вроста пощади.

  – Давно...

  – Солнышко только лес принялось будить, ни единого дня ты не упустил, – обнадежил анг. – Я понимаю, боль велика, но дать тебе отдыха не мог, уж прости. Что бы ни достигло нас ночью, оно не приживется здесь без дозволения Файена. Твой первый анг мог бы посодействовать воплощению, однако он пока что неопытен, а мое право не признано в северных лесах. Ну и Тэра далековато – в духе.

  – Что звякало? – чувствуя себя нелепым, спросил Бэл, тратя время на малозначительное.

  – Плеть пэрнов надо принимать на клинок, обязательно, – нахмурился анг. – Пэрны – они не воины в самом общем смысле, они вроде вас, вальзов. Но, как ты знаешь, мы – люди – черпаем из себя и себя же развиваем. Они черпают извне и копят прозапас. Каждое звено плети – заемная сила, свитая с мертвым проклятым железом, жаждущим прорасти в плоть. Запомни, ладно? Ты позволил плети охватить руку. Подставился и дал себя убить, вот так... Хорошо хоть, буг твой умен, к лесу метнулся, упрятал тебя в корни. Мы успели, застали еще живым и сделали, что могли. Малыш, больше не лезь в анги. Меня заменить в нынешнюю зиму посильно. Тебе в замке нет замены, вот так...

  Анг грустно растянул губы, не осилив ободряющую улыбку. Бэл в ответ виновато вздохнул. Как сказать, что ты вдруг перестал быть толковым вальзом? Жаловаться не время, да и нет у него права лишать людей надежды, пусть малой и ложной.

  – Все с тобой хорошо, – понял невысказанное анг. – Переболеешь и выправишься. Мы ведь черпаем из себя, а твой колодец сделался много глубже по вине Ружаны, вынудившей тебя прежде срока и с болью осознать свою силу. Ты вырос, мальчик. Колодец дара углубился, для тебя это ново, ты не привык к себе такому. Но поверь моему опыту: прежний Бэл, даже и с ногами, даже при поддержке двух ангов, не одолел бы пэрна. А прорицать... оно тебе надо? Вот посуди, есть ли польза в смутных видениях? Лес гневается, тьма копится, по тропам идут воины, королева точит зубы... или что там у неё ядовитое? Я знаю наперед все байки, какие может высказать наилучший прорицатель. Толку в них чуть, одни сомнения и страхи. Не опирайся на пустоту, малыш. Опирайся на людей и лес. Держи рукоять клинка и не забывай баловать буга, в нем твоя радость... Простые пути иногда воистину короче умных обходных, поверь.

  Бэл улыбнулся, теперь совсем тепло и даже почти беззаботно. С души свалился тяжеленный камень: не надо скрывать исчерпание дара, не надо ночами вслушиваться в невнятный гомон леса и грызть себя, мысленно именуя бездарем.

  Тень заслонила проем дальней арки, но приближение буга узналось за миг до того. Две половинки, некоторое время составлявшие бугадь, и теперь не разделились окончательно, помнили и привечали друг друга. Игрун замер, дал себя рассмотреть – и взрыкнул.

  – Красивее всех, – охотно подтвердил Бэл.

  – Урр-м, – принял похвалу буг, лязгнул когтями по стене, извернулся, танцуя на месте и приглашая рассмотреть себя снова, внимательнее.

  – Несравненный, как и та, кто тебя приручил, – серьезно добавил Бэл.

  Буг в два прыжка оказался рядом, приник к больному плечу, вчуялся, шершавым языком лизнул обнаженную кожу. Мелко задрожал кончиками ушей, слушая смех приятеля: щекотно... и подставил спину.

  – В чем неотложное дело? – забормотал Бэл сквозь зубы, самостоятельно вползая на буга и мысленно благодаря ангов, не сунувшихся с помощью, похожей на опеку над младенцем. – Вы твердили о праве в северном лесу и Файене. Я не понял.

  – Пойди и глянь, все равно, сколько ни объясняй, кроме тебя и живого огня никто дела не уладит, – вздохнул первый анг. Покосился на старого и по молчаливому согласию того продолжил пояснения. – Признаю, я попробовал его укрепить в мире, но не справился. Может, он важный гость. Только бесхребетные нам, принадлежащим силе, не близки. Надо крепко понимать пользу и всей душою принимать то, что и такие нужны миру... я понимаю, но совладать не могу. Ни единой в нем косточки, ни малейшего стержня. И серебра в нынешней луне ни на ноготь. Не справляюсь.

  Младший сокрушенно вздохнул, и сделалось окончательно понятно: он пробовал решить непосильное со всей горячностью, которая помогала ему в поединках держаться даже против Черны. Но мягкости и снисходительности к чужим слабостям анг пока не осилил, не нашел в душе.

  – Видом – чисто слизняк, – подтвердил старый анг, не желая увеличивать и без того осознанную вину своего нынешнего ученика, вслух именуемого 'первым'. – Трудное дело, для среброточивого... Вот мы обсудили и решили: наспех вытаскивать тебя из целебного сна. Долго он в Нитле не удержится. Бескостность иной раз настигает и сносных людей при входе в наш мир. Обычно это означает, что гостю он не родной. Но тут, чую, особенный случай. Издали гость явился, а только лесу он – не чужой.

  Бэл утвердился в привычном положении и прижмурился, радуясь болезненному, но желанному сплетению с Игруном. Полноценного бугадя на сей раз не возникло, однако дурашливость юного буга так и бурлила в душе, из-под когтей мелкими искорками сыпалась крошка камня, хвост сек сухое узорное дерево прикрытых дверей – и не возникало намерения одернуть зверя, убедить не портить камней и досок. Бэл блаженно улыбался, а неукрощенный указаниями буг приплясывал, то распуская усы и стращая несуществующего врага – то плотно оплетая горло узором миролюбия.

  Анги двигались, отставая на полшага, так, чтобы быть рядом с Бэлом и оставлять впереди лапы и морду Игруна. Дорогу показывал младший. Старший теребил ус и ворчал: неплохо бы Бэлу потрудиться самому или кого попросить, чтобы приладить крепление для клинка на спину, оно бьет буга по боку и ярит, и доводит настроение до звонкой лихости. Бэл слушал, прекрасно понимал, что ему советуют уняться и утихомирить буга – и делал вид, что отменно глух... Стоит ли угасшая радость нескольких сбереженных камней? Вряд ли. Вот и старый анг сменил тему: вещает о подготовке к зиме и налаживании удобных троп к ближним поселкам. О проверке надежности стен и пополнении запаса продовольствия. Слушая и иногда кивая вовремя, Бэл продолжал улыбаться, гладить Игруна по шее, вороша мягкое серебро ворота и отмечая: уже линяет в зиму, вон как мех уплотняется, да и подпушек знатный, сквозь него до кожи не пробраться. Занятые каждый своим, анги и Бэл спустились во двор, миновали его и нырнули в прохладу травного подвала, того самого, где Черна срасталась с краповым доспехом.

  Игрун первым приспособился к сумраку, заурчал, здороваясь со знакомым. Бэл тоже кивнул, распознав Вроста сперва чутьем буга, а чуть позже и собственными глазами. Парнишка сидел у края каменной чаши, нагнувшись к поверхности воды. Щурился, всматривался в глубину.

  – Кувшинник я запустил, приживается, – не оборачиваясь, сообщил Врост. – Большего не сделаю, оно сразу юркнуло в соцветие и там хоронится. То ли страха в нем много, то ли жизненной силы не уцелело ни капельки... не понимаю. Не лесное оно, моему дару не открывается и не отзывается.

  – Пойдем, тебе надобно отдохнуть, – строго приказал старый анг и прихватил Вроста под локоть, потянул от чаши, не ожидая согласия. Другой рукой поманил первого анга и указал ему на арку входа. – Мы сейчас помеха, я чую. И не шумите, ваш шум от пустого любопытства тянется корнями, а вовсе не произрастает из дельной почвы.

  Игрун подкрался к краю чаши, понюхал воду, фыркнул и лег, рассматривая собственную правую переднюю лапу и намереваясь старательно и без спешки повыкусывать из меха мелкие колючки, так и норовящие привязаться и путешествовать с бугом как можно дольше и дальше, выбирая наилучшее место для прорастания семян. Краснобыльник, как известно, так добирается до новых полян и проникает в ограду селений, если его не удалить своевременно. Зато семена дуффа всякий буг носит охотно и, выкусив с лап, сам же втирает себе в загривок или шею: туман полезен, маскирует в ночи перемещение и помогает спрятать запах зверя.

  Бэл сидел расслабленно, с прикрытыми глазами. Он понятия не имел, что прячется в соцветии кувшинника. Не сомневался лишь в одном: именно это и преследовал пэрн. Оно светлой лужицей сочилось в мир и копилось у ног Тэры Арианы, пробуя воззвать к ней и обрести помощь. Значит, оно или обитало прежде в замке, или имело основания рассчитывать на поддержку прорицательницы. А может, без всяких оснований цеплялось за отчаянную надежду: ведь исподники приближались.

  – Кто ты? – шепнул Бэл. Нагнулся, всматриваясь в сумерки глубины чаши, завитые стеблями кувшинника. Свет настенного мха не проникал до дна, лишь создавал блики на воде, подобные дополнительному покрову тайны. – Отзовись...

  То, что пряталось, не пожелало выглянуть. Бэл наметил улыбку в уголках губ, отчетливо представив, как на его месте сидел первый анг, сопел, потел. Зыбкая танцующая вода не отражала силуэт врага, а без такового анг полагал бой невозможным. Между тем, требовалось исполнить нечто иное, чем вызов на бой. И это иное оказалось молодому воину непосильно.

  – Черна бы управилась, – отметил Бэл, в который раз с болью признавая: без воительницы трудно. Без неё и замок пуст, и душа тяжела.

  И Милены нет, первой ученицы, прекрасно знавшей потемки бессознания людей замка. Пусть многие находили её несколько вздорной и самонадеянной. Но даже они признавали: Милена читает души. Увы, мало кому удается быть интересным для прочтения, тем более – повторного... Бэл грустно улыбнулся, тронул воду подушечкой указательного пальца, быстро рисуя лоб, линию носа... Он знал этот профиль до последней пушинки на коже.

  – Ты хоть цела? – жалобно шепнул Бэл.

  Он первый раз позволил себе признать страх, каждодневно сжимающий сердце. Ушла... Как она там, и где это – 'там'? Миры бывают разными, не всякий годен людям, кое-где и опытнейшие анги в полном доспехе едва выживают. При мысли о внешнем для Нитля делалось дурно, сознание повисало в дряблой пустоте. Он, тогда еще Белёк, сам явился в мир живого леса, он однажды решил, что именно так и следует, он переупрямил всех – и что? Погнался за детской мечтой, попался на морок, который подсунула хитрейшая Тэра. Ей не один пэрн небось позавидовал бы, узнай о той истории...

   Первый раз маленький Белек шагнул в Нитль вместе с кем-то родным. Сейчас не вспомнить, чья рука держала детскую ладонь. Взрослый явился во владения прорицательницы, и приглашения он добивался долго, настойчиво. Для здраво организованного, благополучного мира этого взрослого спутника Белька Нитль с его бурной дикостью казался нелепым, сказочным. Похожим на пряничный домик, вдруг явившийся на поляне рядом со звёздным кораблем. Несочетаемый с окружением, противоречащий опыту экипажа, где все успешно миновали тесты на компетентность, логику, реакции... Но домик стоял, дивно пах угощением – а взрослые дяди и тети отчаянно и по мере сил незаметно щипали себя до синяков, надеясь развеять недоразумение, объявить оптической иллюзией. Хотя пряников хотелось все сильнее, ком слюны копился во рту...

   Идея большого переселения во внешние миры нуждалась в исключительно надежном позитивном прогнозе. Кто первым предложил уточнить его у прорицателей Нитля? Бэл не знал, но прекрасно понимал: идея, однажды зароненная, проросла и не пожелала сохнуть... Тэра Ариана соизволила принять гостей. Группу очень умных взрослых – и одного мальчика. На присутствии ребенка настояла именно она, оговаривая состав гостей. Белька выбрали ровно так, и велела Тэра. Своего урожденного имени Бэлу вспомнить не удалось, оно ушло, как и иные воспоминания о первых годах жизни. Слишком многое стер восторг прикосновения к живой траве, шелест говорливого леса и свет здешнего солнца. По весне оно отчетливо отливало серебром, грело не кожу – душу...

   Взрослые гости озирались, бормотали едва слышно на родном наречии – "дикость", недоуменно изучали замок Файен, каменный, примитивный, мрачный. Смущенно предлагали встречающему с непонятным титулом "анг" в качестве ответной услуги устроить центральное отопление или хотя бы провести свет. Анг отмалчивался, вел по внутреннему двору. Затем он глубоко поклонился и представил гостей, назвав Тэру полным именем.

   Тогда и довелось впервые услышать, что она хозяйка, то есть отвечает за людей и лес в округе. И еще узнать о титуле "дама", что означает "признанная живым огнем, та, кому в руку легло огниво". Взрослые выслушали пояснения и вежливо промолчали: все оказалось ровно так глупо, как ожидалось. Кое-кто снова отчаянно щипал себя за локоть и заранее страдал от бесполезности визита. А Белек смотрел на анга, огромного, могучего, при настоящем поясе с древним оружием. И на Тэру смотрел. Она казалась мудрой и загадочной. Пожилая, невысокая, немного сутулая. Всего-то раз глянула на ребёнка – и улыбнулась, отворачиваясь и приглашая гостей в каминный зал.

   Тэра малость горбилась, иногда слегка шаркала ногами, трижды останавливалась и отдыхала, глядя в пол. И еще покашливала. Позже Бэл понял: только так удавалось ей, лукавой, перемогать приступы смеха. Ведь сколько раз объяснено гостям, что Нитль не принимает то, что называется "технологии" и позволяет себя населять только живым душам. Людям, кто приходит сознательно и заинтересованно, чтобы заниматься совсем иным, нежели построение цивилизации и выживание в её непростом лабиринте условностей и ограничений, ловко замаскированных внешним благополучием отопления, дальней связи и иных благ. Нитль полагает, что именно без перечисленного люди способны стать в полной мере собою. Обрести силу, которой они жертвуют, приобщаясь к комфорту... Найти в душе дар, спящий, пока нет в нем насущной необходимости.

   Тэра пережила третий приступ кашля, выпрямилась и заинтересованно глянула на рослого и тощего главного гостя.

   – Мил человек, если все у вас превосходно отоплено и ярко освещено, почему вы тащились пешком от самой складки до моего убогого домика? – уточнила прорицательница. – Не надо хватать ртом воздух, я понимаю, у вас сроки, ресурсы вложены, а гарантия позитивного исхода, мягко говоря, никакая. И вот вы здесь, вы решили послушать мои... сказочки. Хоть понимаете, что всякое прорицание сужает коридор допустимых вариантов развития событий? То есть я не пророк и единого стволового канала событий не смогу прорубить, но загублю немало боковых побегов развития ситуации. Вы к этому готовы?

   – Но...

   – Конечно, нет, ответ закономерный. Я не буду к вам жестока и уделю два дня для вопросов. Сегодня можете истратить вечер на глупости, то есть на решение: верить ли мне и считать ли сказанное надежным. Я не потребую оплаты. Но завтра – иное дело. Я приняла присланные вами данные. Наладила прямую линию подпитки из высоких слоев вашего мира, где много чего хранится... впрок. Пригласила трех вальзов поддержки, и все они даймы, хозяева замков севера, а не абы какие недоучки... Вместе мы завтра составим полное понимание вашего большого переселения. Вы сохраните знание и наитие в своих душах. Я получу оплату, вы ведь помните, что я пожелала?

   – Мы в сомнениях, наши законы...

   – Обычная цена прорицателей. Первый, кто миновал двери, указанные мною в вашем мире, должен прийти в замок и здесь остаться, если того пожелает. Первый ребенок, так я уточнила цену. Это он?

   Гость сокрушенно вздохнул и кивнул, наконец-то выпуская запястье ребёнка из жестких, потных тисков своей ладони. Тэра нагнулась и пытливо заглянула в лицо. Прищурилась, мелко закивала и велела найти Черну. Кто это такая, тот мальчик еще не знал.

   – Черна умеет показать лес лучше всех, – пообещала Тэра. – Вечер, ночь и утро, еще весь день до заката – вот твое время. Спрашивай, что пожелаешь. Иди, куда вздумаешь. К завтрашней ночи явишься в каминный зал. Я дам тебе имя. Примешь – и не покинуть тебе моего леса до взрослости. Откажешься – и никогда уже не вернешься сюда... Теперь беги.

   Взрослые гости заволновались, шепотом обсуждая, допустимо ли отправить ребенка в дикий лес без средств спасения, без маркеров, связи и защиты от инфекций. Тэра повела плечами и отвернулась, тем прекратив обсуждение.

   – Да, у нас другая жизнь, – негромко молвила она, шагая за порог большого зала. – Просто примите это, ведь до нынешнего дня вы всем миром формально признавали нашу уникальность. Вы вплетены в Нитль уже пять веков! К нам уходят очень редко, приживаются еще реже. Здесь нет систем безопасности и средств спасения. Нет почти ничего, привычного вам. Но, прошу помнить: если складка будет расправлена и корни отпустят ваш мир вовне, это решение примет Нитль, только он. Мы не утратим возможности бывать у вас, зато вы лишитесь ответного права на визит. Ах, вот еще: дозволяю в пределах замка любые опыты... – Тэра фыркнула, не сдержав смешок. – Если хоть один ваш прибор еще действует.

   – Ах, да, диффузная диссипация (87), – поморщился глава гостей. – Но, позвольте, я все же не понимаю, если горит огонь, что мешает применять хотя бы принципы примитивного парового привода? Или скажем...

   – Мы не мешаем вам жить вашим укладом, вы не мешаете нам. Правило обыкновенного добрососедства. Добавлю, наш... дом, или корень – как ни назови, все равно он крайний, граничный у диких пустошей, вам и неведомых. Мы встречаем тварей, враждебных людям. Разумно ли учить нас воинскому делу, если вы привыкли лишь к мирной жизни?

   Гости один за другим прошли мимо Тэры и столпились, шушукаясь. Все глазели на каминное пламя, ревущее за узорной ковкой. Шторы были плотно прикрыты, рыжие искры переливались в крупном шаре, установленном на столике близ огня. Казалось, в шаре горят сотни, тысячи огней, завораживают, притягивают взор.

   – Вам не тягостно знать это... и многое иное? – совсем тихо ужаснулся главный гость, последним проходя в зал.

   – Вам не тягостно дышать всю жизнь? – повела бровью Тэра, прекращая изображать дряхлость и выпрямляя спину. – Сила всегда имеет оборотную сторону, мы зовем это изъяном. Моя сила позволяет спасти многие жизни и предупредить угрозы, однако же, вынуждает знать и то, что я не желаю знать. Я родилась такой и могла бы тихо существовать в мире, много более развитом, чем ваш. Ползти по жизни и быть слепой. То есть, как полагают у вас – нормальной. Обыкновенной. Но я выбрала путь зрячей – и теперь вижу совершенно точно, сколь многого лишилась бы, не осмелившись покинуть блаженное и фальшивое состояние неразвитости дара.

   – Для нас недопустимо оплачивать консультацию... человеком, – глядя в пол, пробормотал гость. – Это дикость. Я вынужден просить указать иную цену.

   – Всякий человек свободен выбрать путь, это не нами выдумано, таков закон мироздания. Вальзы севера редко рождаются в Нитле, почти все мы – пришлые. В этом ценность круглого стола (88), – мягко улыбнулась Тэра. – Мы храним в подсознании, в спящей детской памяти, прежний взгляд на мир. В нас остаются навсегда вроде бы забытые убеждения, стереотипы, заблуждения. Разные у каждого, неповторимые. Вместе мы способны видеть объемно, без ограниченности догм и в то же время учитывая традиции. Сложные вопросы требуют не ответов "да-нет", они вынуждают нас искать путь, годный вопрошающему... Не вздыхайте, я не стану злой старухой из сказки, уводящей в неволю малого дитятю. Я лишь желаю знать выбор мальчика. Его, а не ваш.

   – Дети не могут выбирать осознанно. Мы не готовы отдать ребенка, – суше и строже выговорил гость.

   – Но требуется куда меньше, я уже пояснила. Дайте ему право выбора, я не возражаю, чтобы вы сколько угодно помогали осознать и тяготы, и опасности. – Тэра подмигнула мальчику и указала в коридор. – Вот и Черна. Иди, чахлое дитя цивилизации. Иди и играй, забыв запреты. Может статься, это единственный день свободы в твоей жизни. Я не желаю прорицать о тебе, это сужает коридор принятия решения.

   Черна – тощая, как будто составленная из одних костей, рослая и смуглая до бронзовости – уже мчалась по коридору. Она, как позже понял Бэл, крайне редко передвигалась степенным шагом... Хлопнула по спине, хмыкнула – и убежала дальше, приглашающе мотнув головой. Обдала духом мятой травы, древесного сока, пота – и еще сотней незнакомых, волнующих запахов.

   – Мне верно сообщили, вы до прихода в Нитль учились в университете мира... – попробовал что-то для себя уточнить гость.

   – После, я уже избрала путь вальза, но разве это мешает интересоваться наукой? – вздохнула Тэра, предлагая слуге прикрыть двери. – Как сложно не прорицать очевидное! Интересный ребенок. Может быть, он для Файена более чем важен... По счастью, я не знаю всего, я лишь наблюдаю цепочки и ветвления событий. Милый мальчик, такой прямо – белёк. Да, именно.

   Дверь закрылась, и, лишившись присмотра взрослых, мальчик заспешил следом за Черной, скучающей в конце коридора в ожидании нерасторопного гостя. Впереди были длинный вечер, волшебная ночь и еще целый день – спелый и полный, как осенний плод... Впереди было много детских открытий и солнечного, непостижимого для взрослых, счастья. Не было лишь свободы. Можно ли отказаться от Нитля, вдохнув его аромат? Тэра, конечно же, знала ответ в отношении каждого гостя. Прорицатели многое видят, однако не могут менять будущее в главном. Они обречены терять, заранее ощутив горечь. Ошибаться, с запоздалой болью понимая: да, это та самая ошибка и та самая развилка возможного, знакомая и пройденная наихудшим путем... Прорицатели несут бремя, утешая себя одним: они хотя бы не пророки, упрямо воткнувшие лезвие взора в желанное, как в мишень, и готовые сжечь себя дотла, чтобы прочертить путь между желанным – и настоящим. Путь, а вернее выход из смертельной, безвыходной западни...

   Бэл вздрогнул, тряхнул головой: зачем впускать в сознание пустые воспоминания, сбивать настройку? Он остался в Нитле, хотя все взрослые были против. Он много раз плакал ночами, пытаясь вспомнить прежнюю жизнь, но никогда не жалел об отказе от неё. Иначе Тэра не приняла бы в ученики. И тем более не дозволила встать у себя за плечом на правах старшего.

   Поверхность воды еще дрожала, разглаживая след профиля Милены, намеченного одним быстрым движением. Блики мерцали в такт шагам той Тэры Арианы – давно забытой и случайно явившейся внутреннему взору. Блики качались, утомляли взгляд. Затуманивали. Бэл смотрел в воду и более не видел её.

   Профиль Милены все внятнее рисовался за поверхностью, в глубине. Бывшая первая ученица вдруг обернулась, подарила взгляд – и сгинула, вмиг утратив интерес к неизменному воздыхателю, которого давным-давно поняла до донышка души.

   – А-ах же-ж... – сквозь зубы прошипел Бэл, перемогая вспышку боли, ослепившую не глаза, а недра сознания.

   Буг насторожился и заворчал. Пришлось его успокаивать на ощупь, свыкаясь с новым знанием: Милена далеко, может даже в плоскости. Она жива и пока домой не собирается, есть дело, важное. Черна не с ней, гораздо глубже, и воительнице приходится хуже. А гость... тут все сложно. Зато вполне ясно, что следует исполнить теперь. Стыдно бездействовать, когда на тебе долг вежливости. Страшно совершить то, что откроет врата старой тайны, не сулящей добра...

   – Файен помнит вас и не видит причин для отказа в праве быть здесь, – молвил Бэл, вслепую нащупал свою же левую ладонь, подвинул ее к воде. Коснулся поверхности мизинцем. – Входите.

   Вода сделалась жесткой и впилась в ноготь, рука онемела от боли. Бэл снова зашипел, откинулся. Буг пружинисто вскочил и зарычал, подозрительно глядя в темную чашу круглого водоема, оплетенного кувшинником. Именно буг увидел, как выползает из соцветия бесформенный студенистый ком, тянется к руке – ближе, увереннее. Затем вся масса стеблей кувшинника пришла в движение, с шелестом оплела ладонь, поползла выше, до самого локтя, жадно нащупала голубоватые жилки близких к коже сосудов и запустила в них воздушные, короткие корни.

   Буг подался назад и приподнял голову, шире развел лапы, не позволяя обмякшему седоку завалиться набок и сползти со спины. Кувшинник шевелился, плотнее скручивался и жадно впитывал влагу, донный ил. Завершив свое дело, он начал освобождать руку Бэла, часть стеблей опадала сухой ломкой трухой, прочие усердно прятались под воду, уходили на самое дно. Буг принюхался, вывернул шею и лизнул мокрую руку седока, покрытую проколами по венам – словно на кожу нанесли татуировку. Бэл очнулся, завозился, широко зевннул и сразу сжал челюсти, чтобы зубы не выбивали ознобную дрожь.

   – Пр-ринесите од-дежду, – пробормотал он, надеясь, что хоть один слуга есть у дверей.

   Из темной воды, утратившей прозрачность, появились голова, шея, плечи. Гость облокотился на край чаши, поклонился Бэлу.

   – Нитль? – Дождавшись кивка, гость прикрыл глаза, позволил себе улыбку. – Надо же... добрался. И – впустили, вот чего не ждал. Позвольте поблагодарить за оказанную честь и отданную в долг жизненную силу, достойный дайм. Возможно ли узнать имя пламени этого замка?

   – Я не дайм, всего лишь первый ученик и наместник, – прошептал Бэл, не веря себе и продолжая всматриваться в лицо гостя бессовестно подробно, до мельчайших черточек. – Вы прибыли в замок Файен. Простите, я буду глазеть, это невежливо и малопонятно... но мне знакомо ваше лицо, нет сомнений. Это невозможно, но я видел вас на старой картине, висящей в каминном зале... Некоторые сплетни предлагают числить ту картину древней.

   – Тэра жива, – куда ярче улыбнулся гость. – Мое первое имя дал мне отец. Оно ничего не значит... Мама, если не врут сплетни, назвала меня Рок и еще сказала, что мне не место в Нитле, иначе имя обретет смысл и... И тяжесть его будет велика. Но я полагал, что могу сам избрать путь. Верил, что тяжесть меня не задавит, – мужчина сел прямо, встряхнулся, отжал довольно длинные светлые волосы и горько усмехнулся. – Что-то она скажет теперь.

   Бэл с трудом проглотил комок изумления, вызывающего большую тошноту, чем слабость обескровленного тела.

   "Может быть, тебе повезет. Тогда дар не раскроется в полноте, ты будешь смотреть за грань, ощущая себя полуслепым от яркости образов", – сказала однажды Тэра. Тогда он был мал и не понял её слов. Сейчас зрение прорицателя не затуманилось "засветкой". Знакомая картина в рамке жароцвета снова двигалась, давний бой у стен нездешнего замка длился. И весь он был – обман, значение для создателя полотна имело лишь лицо великана. Лицо, сохраняемое для опознания анга теми, кто однажды встретит его глаза в глаза – живого, проигравшего главный бой и утратившего что-то очень важное в себе.

   Бэл сморгнул, прикусил губу и постарался принять знание, хотя и догада была болезненна. Прорицание – не обязательно взгляд в грядущее. Умение увидеть основание тайны прошлого тоже часть дара.

   В видении ослепительный, могучий столп света казался плотным и горячим. Зенитного луча Бэл никогда не видел, но не сомневался – теперь довелось взглянуть именно на него. Рослый анг шагал к столпу сияния. В полном доспехе рудного крапа, без оружия, которое только мешает – так и Черна твердила... Доспех был в нескольких местах поврежден, лохмотья крапа висели сухие, мертвые. Чужая и своя кровь запеклась на боку, промочила дочерна левое плечо и шею.

   – Ты не выдержишь, – строго сказал голос, и тогда Бэл смог распознать и силуэт женщины, совсем маленький, темный, со спины. – Не время. Да и груз не по тебе.

   – Разве есть выбор? – не оборачиваясь, отозвался анг.

   Луч мигнул... и погас!

   В мире сделалось глухо, угнетающе мрачно. Анг перешагнул границу, еще недавно отмечавшую край луча. Незримое надавило на человека, сгибая к земле. Анг зарычал и упрямо качнулся вперед, чтобы шагнуть снова. Тьма выступила из земли и поползла выше, сворачиваясь в остроугольный конус. Достигла колен анга, поглощая его, растворяя в себе.

   – Где я добуду великана, если нет их, как ни гляди, – прошептала женщина, приближаясь к краю угасшего луча. – Нет великанов... Нет зенитного луча. Нет ничего, что я могла бы счесть надеждой. Сын, зачем я назвала вслух истинное имя твое в Нитле – Рок, когда обязана была дать забвение и тебе, и себе самой?

   Тьма вышелушила человека из доспеха и упорно уродовала его, переделывала по своей прихоти. Бэл сморгнул, понимая весь ужас прозрения.

   Анг шел за славой, совсем как великан на картине. Анг верил в себя, и это оказалась – самоуверенность. Анг жаждал назваться великаном и получить свой подвиг – но копил в душе мрак. Тот мрак, который есть в каждом, и до поры он остается незаметен или послушен... Сейчас мрак выворачивал анга наизнанку, лишая всего человеческого, – того, что мгновение назад казалось неотъемлемым и теперь с легкостью отнималось. Вера рассыпалась прахом сомнений, доблесть разменивалась на звонкую лесть, честь обернулась пустым звуком, а цель... анг более не видел цели в своем походе, кроме выживания. И такой он был слаб, и такого его подмял страх. Животный, ночной страх...

   Женщина бросила в оплавленный круг на месте бывшего луча то, что сжимала в руке. Быстро надела на запястье браслет, ножом взрезала кожу и зашептала слова, тише и тише, глотая отчаяние и не дозволяя ему одолеть еще одну жертву.

   – Нет для тебя годного прорицания. Нет и не будет... Но я не желаю этого знать. Я дам имя твари. Я отдохну и высмотрю путь. – Женщина выпрямилась и поправила волосы. Бэл отчетливо видел её силуэт на фоне слабо светящегося воздуха, помнящего зенитный луч. – Иди к хозяйке, Руннар. Он сделал, что мог... что хотел. Тебе проще. Тебе предстоит всего лишь слушаться.

   Бэл вздрогнул, слепо шаря по загривку буга, чтобы нащупать путь из прорицания в явь. На плечах лежала плотная накидка. Слуги гомонили, кто-то догадливый звал ангов. К самому носу подпихнули кружку, полную целебным настоем. Затравленно подвывала Ружана: и эта выползла, взялась помогать, надо же! Когда явь переборола картину давно минувшего дня из видения, Бэл выпил горячее из кружки, огляделся. Все суетились, Врост бубнил себе под нос, старательно укладывая корни кувшинника в большую бочку в углу. Слуги принесли огонь.