Текст книги "Колония"

Автор книги: Одри Маги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Михалу.

Давай, Джеймс.

Он вышел из мастерской, посвистывая

двуязычный

триязычный

безъязычный

не твой, массой

немой

Постучал в дверь кухни, зашел. Марейд мыла кастрюлю в хозяйственном закутке.

Можно я возьму еды с собой на утесы?

Bhfuil tu ag gabhail siar aris? Уже уходите? Так

скоро?

Он кивнул, она вытерла руки.

Сёп uair? Когда?

Прямо сейчас. Вы еще придете? В будку.

Приду.

Она собрала продукты в коробку, подала ему. Добавила бутылку свежего молока.

Для моего чая, сказала она.

Он ей улыбнулся.

Приходите, когда захотите, сказал он. Даже когда я сплю. Дверь не запирается.

Приду, сказала она.

Пошла к нему снова на заре, в дождь, обрызгала дождевыми каплями, когда трясла его и будила.

Вы промокли до нитки, сказал он.

Подал ей полотенце. Оделся, пока она обсушивалась.

Только боюсь, вы это зря. Свет сегодня ужасный. Она указала на огонь в печке.

Больше, сказала она.

Он стал раздувать огонь, она же разделась и растянулась на матрасе, завернувшись в простыню. Он встал рядом с ней на колени, показал еще один рисунок Рембрандта: обнаженная женщина лицом к стене, видно спину и бедра.

Вот так? – спросил он.

Она посмотрела на рисунок. Молча.

Никто не узнает, что это вы, сказал он.

Она сбросила простыню и села.

Спасибо, Марейд.

Он рисовал, она смотрела на кухонный пол, где пыль, грязь, остатки еды, частички его кожи, волос, ногтей. Закрыла глаза. Не мое это дело. Нет здесь ни дел, ни обязанностей, только лежать и слушать, как карандаш шуршит по бумаге, как вздымается и опадает его грудь, вдохи и выдохи, тихий хрип в конце выдоха, вряд ли он будет в старости очень крепким, меня это не касается, лишь карандаш шуршит по бумаге, взад-вперед, без нажима, с нажимом, линии, дуги и круги, один лист, другой, скупой утренний свет не меняется, хотя минуты бегут, хотя я-то меняюсь, изменяюсь, меня изменяют, молодая вдова из островных превращается в нечто другое, хотя что это, я не знаю, и я не знаю, чем это будет. Может, он знает. Этот художник. Англичанин. Может, он знает, во что я превращусь, когда он нарисует мои волосы, спину, бедра, ляжки, голени, ступни, все еще не изуродованные возрастом, как вот у нее, у женщины, которая спит у художника, настоящий студень. Именно этого я и хочу, мистер Ллойд. Чтобы меня перенесли отсюда в другое место, где я буду жить вечно, за рамками повседневности, обрету бессмертие, которое другим дарует господь, загробную жизнь, обещание рая, вот только я уже успела туда заглянуть, посмотреть на все это, и нет там ничего, лишь пустота, которую, раз увидев, уже не забудешь. Мне нужно средство против его беспощадности, мистер Ллойд. Против ужаса. Мне нужна загробная жизнь. Загробная жизнь, превосходящая масштабами крошечные частицы пыли на кухонном полу. Загробная жизнь из рук англичанина с грустными глазами и грустной складкой губ, обремененного необходимостью рисовать, писать, жить в одиночестве на краю утеса – монах-отшельник, а его краски и кисти – приношения его богу искусств.

Повернитесь, пожалуйста, Марейд.

Она помедлила, глядя на него, на художника, который унесет меня с острова. Бессмертие я обрету, только если вы не оплошаете, мистер Ллойд. Если вы художник не хуже того, что написал спящую женщину, тогда мне суждена та же жизнь, что и ей, – меня не изуродуют ледяные ветра и колючие дожди, которые иначе будут каждую зиму корежить мое лицо, пока однажды кожа моя не сдастся, не обветрится и не растрескается, как обветрилась и растрескалась кожа на лицах моей матери и бабушки.

В мою сторону, сказал он.

Она повернулась. К нему лицом. Глазами, губами, грудями, животом, бедрами, волосками на лобке, коленями, ступнями.

Спасибо, сказал он.

Она слегка нагнула голову, закрыла глаза.

Глаза откройте, сказал он.

Она смотрела, как он смотрит на нее, глаза считывают ее мысли, передают карандашу. Он работал лихорадочно и при этом тихо гудел.

картины острова: марейд I, лицо и волосы

картины острова: марейд II, плечи и груди

картины острова: марейд III, живот, бедра, лобок

картины острова: марейд IV, ноги и ступни

картины острова: марейд V, спина и бедра

картины острова: марейд

Он опустил карандаш и блокнот на пол и, отдуваясь, постанывая, поднялся, вышел наружу. Она завернулась в простыню, подняла блокнот, чтобы посмотреть на себя, раздробленную на отдельные части, лист за листом: плечи, спина, бедра, груди, живот, ляжки, лобок, колени, ступни, дальше подробные зарисовки лица, подбородка, четкого и смазанного, нос, брошено после трех попыток, как будто оказалось слишком сложно или совсем неинтересно, потом глаза, десятками, страница за страницей грустных неприкаянных глаз, еще грустнее, чем у него, как будто он рисовал себя, не меня, ведь это у него глаза грустные, неприкаянные, а у меня нет, всяко не такие грустные, не такие грустные и неприкаянные, как у него.

Он вернулся, она положила блокнот.

Что думаете?

Она пожала плечами.

Не хотите говорить, что думаете?

Та se go maith, сказала она. Хорошо.

Он улыбнулся.

Спасибо.

Она поежилась.

Простите, вы, наверное, замерзли.

Он подбросил торфа в печку. Она оделась.

Глаза, сказала она.

Что с ними такого?

Грустные глаза.

Он пожал плечами.

У вас грустные глаза, Марейд. Красивые, но грустные.

Он заварил чай, они сели снаружи, плечом к плечу на его непромокаемый плащ, слушая, как птицы выводят свои утренние песни.

Утром в пятницу, двадцать седьмого июля, Джим Райт и его дочь двадцати одного года от роду садятся в его машину.

Ему сорок восемь, женат, четверо детей. Протестант, активный член Оранжевой ложи имени короля Вильгельма, бывший полицейский-резервист. Поет в церковном хоре, участвует в деятельности Армии спасения.

Он должен подвезти дочь до работы, а потом ехать на службу – он заведует складом в автомастерской в Портадауне, графство Арма. Жена в отпуске, в отъезде.

Он включает зажигание. Машина взрывается, Джим погибает, дочь получает тяжелые ранения.

Ответственность на себя берет Ирландская национальная освободительная армия.

Бедняжка в отпуск уехала, сказала Марейд. Повезло ей, сказала Бан И Нил.

Да ну тебя, мам. Прекрати.

Хоть успела отдохнуть, прежде чем потерять

мужа. Мне и того не выпало. Тебе тоже.

Мам, все равно ужасно.

Да, знаю.

Ты в порядке, мам?

Мы-то вряд ли вообще когда сможем поехать в отпуск, Марейд.

Да, наверное. Да если бы и смогли, оно тебе на что?

Я б отдохнула. Отсюда уехала.

Марейд покачала головой.

Вряд ли. Не умеешь ты сидеть без дела.

Я б попробовала.

Да ты будешь всю дорогу за кур переживать,

Думать, собрал ли Джеймс яйца.

Бан И Нил засмеялась.

Да, правду ты говоришь.

Она вздохнула.

А ты не хочешь в отпуск, Марейд? В Грецию съездить, как твоя тетка?

Мам, островов нам и тут хватает.

А в город?

Город для меня великоват.

Бан И Нил кивнула.

Для меня тоже.

Да и вообще, вдруг они вернутся, пока я в отъезде.

Кто?

Лиам, папа и Шимас.

Бан И Нил уставилась на дочь.

Ты правда в это веришь, Марейд?

Марейд улыбнулась.

Нет на самом деле. Но из-за этого мне в отпуск не хочется.

Бан И Нил медленно кивнула.

Да, пожалуй. Ты в домике у них убралась?

У кур?

Я убралась.

Еще яйца нашла?

Нет. Все собрали.

В субботу, двадцать восьмого июля, Джеймс Джозеф Маккан идет по Обинс-стрит в Портдауне, графство Арма, в части города, населенной в основном католиками. Ему двадцать лет, католик. Рядом с ним останавливается красный «форд-эскорт». Добровольческие силы Ольстера. Раздается выстрел. Джеймс Джозеф Маккан вваливается в двери соседнего паба – он в сознании, но истекает кровью. Вскоре после госпитализации в клинику Крейгаво-на он умрет.

В Портадауне десять с лишним тысяч человек пришли на похороны, мам.

Включи погромче, Марейд.

Они оторвались от готовки, стали слушать новости. Вот это похороны.

Половина города, Марейд.

И сколько из них придут хоронить этого бедного парнишку-католика? А он просто шел по улице. Да уж вряд ли половина города.

Уж в этом-то городе точно, мам.

Массон прошел мимо окна, с диктофоном через плечо. Помахал им.

К Бан И Флойн пошел, сказала Марейд.

А ты ее слышала, Марейд? У него на пленке? Слышала, мам.

Очень у нее голос старый, сказала Бан И Нил.

Марейд засмеялась.

У тебя такой же будет, мам.

Не будет.

Будет. Через двадцать лет. А над тобой будет стоять какой-нибудь ученый француз и радоваться,

что отыскал последнюю ирландку, которая еще говорит по-ирландски.

Они рассмеялись и заварили чаю, Массон же поднялся на холм и постучал в дверь Бан И Флойн. Нагнулся, поцеловал ее, она улыбнулась.

Глупый француз, сказала она.

Он поцеловал ее в обе щеки.

С вами приятно быть глупым, сказал он.

Экий вы у нас, Джей-Пи.

Она чмокнула губами, посасывая трубку.

Ваше счастье, что я уже не молоденькая, Джей-Пи.

Оба рассмеялись. Он налил им обоим чаю, сел.

А вот Марейд молоденькая, сказала она.

Он кивнул.

Уж верно.

Да и красивая, сказала Бан И Флойн. Безусловно.

Бан И Флойн отпила чаю.

Англичанин тоже так думает.

Уж не сомневаюсь.

Я видела, как она утром возвращалась вон оттуда – как раз в это время гулять хожу.

Из его будки?

Она кивнула.

От вас ничего не укроется, Бан И Флойн. Ничегошеньки, Джей-Пи.

Он откинулся на спинку стула.

И чем, как вы думаете, она там занимается?

С англичанином.

Я без понятия, Джей-Пи.

А внутрь будки она заходит?

Насколько мне видно, да, Джей-Пи.

И что она там делает?

Это вы у нее спросите, Джей-Пи.

Ну, это не мое дело, Бан И Флойн.

Она улыбнулась ему.

Ой ли, Джей-Пи?

Он медленно кивнул.

Я, похоже, правду сказал, от вас ничего не укроется. Верно?

Верно, Джей-Пи, ничего.

А мать ее знает?

Про вас или про англичанина?

Ну, наверное, про обоих.

Про вас-то уж точно знает, сказала Бан И Флойн.

Он отхлебнул чая.

Хотя наверняка-то не скажешь, Джей-Пи. Айна умом никогда не отличалась. Ее обдурить недолго.

А про англичанина она знает? Про будку?

Бан И Флойн покачала головой.

Нет. Об этом ничего не знает.

А Франсис? Что он знает?

А он ждет в высокой траве, Джей-Пи. Вам это

известно. Да и всем нам.

Он подался вперед, уперся локтями в ляжки, сложил чашечкой ладони.

И что мне теперь делать?

Да ничего. Живите как раньше. Поглядим, что

будет. Если вообще будет.

Благодарю вас за совет, Бан И Флойн.

Она затянулась.

Англичанин и пареньку вскружил голову, Джей-Пи.

Джеймсу?

Она кивнула, выпустила в комнату клуб дыма.

Он приходил сюда, рассказывал, что станет художником, что у него будет выставка в Лондоне. Честолюбиво.

И что он будет жить у мистера Ллойда.

Она медленно качнула головой.

Если он уедет, некому будет ловить кроликов,

сказала она.

Некому, подтвердил Массон.

Никакой тебе тушеной крольчатины, сказала она.

Он подлил чаю им обоим.

А как ваша книга, Джей-Пи?

Продвигается хорошо, Бан И Флойн.

Надеюсь, они вас сделают профессором.

Он резко выдохнул.

И я тоже, Бан И Флойн.

Он поставил чашку на камин, нагнулся, взял Бан И Флойн за руки, покивал ей, улыбнулся, твердо уверенный, что работа его достойна докторской степени, профессорской должности, а еще будут ему широкая аудитория, газетные статьи, новости по телевидению, документальные радиопередачи. Поднял ее ладони, поцеловал, вот я приглашу французских журналистов встретиться с вами, Бан И Флойн, с последней, кто говорит на чистом ирландском языке, с последней живущей вот так, платок на плечах, глиняная трубка, вязаные носки, и я уговорю их взять у вас интервью, послушать, как вы говорите на этом древнем языке, без всяких современных примесей, без английских искажений, на языке, на котором говорили ваши родители, их родители и их родители – языковая преемственность, уходящая вспять на сотни, тысячи лет. Он отпустил ее ладони, но оставил лежать у себя на коленях. А когда они с вами поговорят, запишут ваш голос, сделают фотографии, проведут киносъемку, они обратятся ко мне, французскому языковеду, который вас отыскал, зафиксировал последние мгновения существования этого древнего языка, к великому французскому языковеду, который жил рядом с этой женщиной на самом краю Европы в примитивных условиях целых пять лет – без электричества, водопровода, на картошке с рыбой, и его, дорогие читатели, слушатели, зрители, обязательно нужно почтить орденом Почетного легиона из рук самого президента, за его вклад в культуру, преданность этому умирающему языку, его древней красоте. Он погладил ее ладони. А дальше пойдут вопросы, как оно обычно бывает, Бан И Флойн. Почему ирландский язык? Почему не язык басков? Или бретонский, профессор Массон? Вы ведь, кажется, выросли в Бретани? Что думают ваши родители? Они, видимо, очень вами гордятся – или они бы предпочли, чтобы вы остались дома и изучали их язык? Вот у них и спросим. Бегом по лестнице, мельтешение магнитофонов, камер и блокнотов, бегом на пятый этаж, а там она, неподвижно стоит у окна, глядя на далекую Атлантику, и она скажет журналистам, что плохо понимает, почему он поехал в Ирландию спасать ирландский язык, когда должен находиться в Алжире и осваивать ее язык – классический арабский, литературный арабский, язык, которому она пыталась научить его в детстве, неделя за неделей занятий с человеком, всей душой преданным языку и Алжиру, который неделя за неделей все отчетливее понимал, насколько я равнодушен к его пылу, понимал и то, что отец мой – француз, французский военный, французский колониальный солдат, который увез мою мать из Алжира во Францию, и кожа у меня светлее, чем у нее, имя у меня более французское, и за это он меня бил, бил больнее, чем других мальчишек, когда ходил по рядам, открытой ладонью по затылку, жалил тычками пальца в щеку, глядел мне в глаза, вновь и вновь рассказывая о страшных злодеяниях французов в Алжире: мечети превращены в соборы, земли отобраны и за гроши проданы алчным европейцам, язык поруган, религия под запретом и даже хуже того – от нее добровольно отказались, чтобы стать французами. А еще голод. Не забывайте про голод, мальчики. Особенно ты, Массон. Очередная затрещина. Никогда не забывай про голод, Массон. До конца дней не забывайте о том, как наша великая страна мучилась под французским ярмом, как французы превратили нас в миниатюрную Францию, ухоженные деревеньки, виноградники, часовые башни, а мы были кочевниками, пастухами, у нас была своя страна, свои гордые обычаи, свои древние языки, но к ним относились нетерпимо, их отменяли, истребляли – вы меня понимаете, мальчики? Понимаете, что вам

продолжать великую борьбу, как полагается всем сынам Алжира?

Я поднял руку.

Но мой отец француз, сказал я.

Он треснул меня по затылку, больнее обычного. Я посмотрел на маму, сидевшую за пластиковой перегородкой. Она читала и потягивала чай, голова обмотана платком.

Джордж Уолш – пятидесятиоднолетний протестант, сотрудник полиции, женат, один ребенок. Во вторник, тридцать первого июля, он сидит в машине без опознавательных знаков перед зданием суда в Арме. Подъезжают два бойца Ирландской освободительной армии, открывают огонь, Уолш погибает от изрешетивших его пуль.

Ты кардинала слышала, мам?

Нет.

Призывает их прекратить кровопролитие.

Думаешь, они послушают?

Нет.

И я так думаю.

Ну он хоть попытался, сказала Марейд.

Да, вроде того.

Бан И Нил передала Марейд корзину с одеждой.

Отнесешь Джей-Пи? Я слышала, он дома с этим его диктофоном.

Он умом тронется ее слушать, все мотает пленку туда-сюда, туда-сюда.

Бан И Нил покачала головой.

Один чокнутый в деревне, другой на утесах, ну и лето выдалось.

Марейд отнесла корзину. Поставила на стул рядом с Массоном.

Вот, все готово.

Спасибо, Марейд. Кофе хочешь?

Она села.

Можно.

Он поставил воду на огонь.

У тебя вид усталый, Марейд.

Правда?

Она улыбнулась.

Сам, знаешь ли, виноват.

Наверное.

Он откинулся на спинку стула. Включил диктофон. Ты ей нравишься, Джей-Пи, столько ей внимания оказываешь.

Мне это самому по душе, Марейд.

Они слушали: голос ломкий, прерывистый.

Она слабее, чем я думала, сказала Марейд.

И старше.

Верно.

И язык у нее состарился.

Ирландский стремительно меняется, Марейд.

Она погладила его по руке.

Хорошо, что он вообще есть, Джей-Пи.

Вода вскипела, забурлила. Он заварил кофе, поставил кофейник и две чашки на стол.

Молока хочешь, Марейд?

Да. И сахара.

Он помешал сахар, молоко. Снова включил диктофон. Они пили и слушали.

Она много знает, сказал он.

Болтает всякие глупости. Сказка за сказкой. Она надежная свидетельница, Марейд.

Это верно, Джей-Пи. От нее ничего не укроется.

Он потянулся, заправил ей волосы за ухо.

Она мне сказала, ты ходишь в будку к англичанину.

Она отпила из чашки, радуясь, что кофе сладкий. Да, я там была, и дальше была, на утесах.

Что ты там делала?

Тебе-то что?

Интересно.

Почему?

Он подлил ей кофе. Она сама добавила себе сахара и молока.

Лиама ищу, Джей-Пи.

Массон поднял чашку.

А, ну конечно.

Отпил немного.

Ну так? – спросил он.

Что – ну так?

Нашла?

Она покачала головой.

Нет, пока нет.

А часто ты туда ходишь его искать, Марейд?

Она пожала плечами.

Когда как. Летом чаще, чем зимой. Зимой далеко не отхожу. Только к бухте и к берегу.

И все ищешь.

Все ищу.

А когда прекратишь?

Когда отыщу его. Или хоть след какой.

Марейд встала.

Спасибо за кофе, Джей-Пи.

Массон опорожнил корзину с бельем, вернул ей. Придешь сегодня?

Ты же сам сказал – я устала.

Он вернулся к работе, вновь заполнил комнату голосом Бан И Флойн, хранительницы языка, его защитницы, с презрением и безразличием отвергающей общепризнанный постулат лингвистических исследований, что, мол, женщины способны менять язык стремительнее мужчин, ради будущего своих детей, ради того, чтобы у детей было больше возможностей продвинуться по социальной лестнице. Не такова Бан И Флойн. Верноподданная языка. Воительница за сохранность речи. Как вот и моя мама, которая отправила меня на какие-то непонятные занятия классическим арабским, хотя мне нужен был только французский: говорить по-французски, читать по-французски, быть французом. Не такой, как была она. Какой остается. Там, на пятом этаже, с видом на далекое море. Женщина с нейтральной полосы.

Когда мы шли от учителя домой, она рассказывала мне про других мальчиков и их матерей: те тщательнее прикрывали тело, хуже говорили по-французски, чем на арабском, который в детстве освоили на улицах, рассказывали, как они попали во Францию, где покупают еду, как справляются с северным холодом и дождем, хотя привыкли к свету и жаре, но меня совсем не интересовали эти рассказы, эти мальчики, мои одноклассники, у меня были другие одноклассники, франкоговорящие, мальчики, с которыми мне хотелось играть, дружить, гулять в парке, встречаться на футбольном поле, говорить по-французски как они, а она не отпускала меня с ними играть, требовала, чтобы вместо этого я ходил к учителю, к этим мальчикам, к хорошим мальчикам, которые сидят и учатся, а не бегают в парках и не сквернословят на футбольном поле. Мне не нужны были эти мальчики, выбранные моей мамой, но ей я об этом сказать не мог, не мог сказать моей уже очень печальной, очень неприкаянной маме, что терпеть не могу классический арабский, учителя, этих мальчиков, женщин в темной одежде, что мне всего десять лет и мне не вынести груза ее разочарования. Я просто молча шел с ней рядом. Лишь кивал в ответ на рассказ, который она повторяла снова и снова, о детстве, о временах до того, как она познакомилась с моим отцом, о тех временах, когда она училась в Католическом колледже, изучала французскую литературу, молодая красивая алжирская франкофонка и франкофилка, достойный дар для моего красавца-отца, который приехал туда на войну, заронил в нее семя, ставшее мной, и семя, прорастая, дало знать, что она больше не алжирка, не одна из них, что ей здесь теперь небезопасно, потому что своим она стала чужой, стала француженкой, вот она и села на корабль, пересекла Средиземное море, оказалась в стране своей мечты, стала достойным даром для Франции, как и отец мой получил достойный дар в ее лице, она много читала и думала, собиралась сидеть в кафе, забитых интеллектуалами, вести политические дискуссии на уличных углах, диспуты и дебаты за ужином, обедом, завтраком, говорить о книгах, фильмах, театре, а ждало ее одно лишь молчание, одиночество в квартирке на пятом этаже, которую он, французский солдат, раздобыл для своей семьи. Впрочем, он уже не был солдатом, он работал механиком, чинил машины, специализировался на промывке карбюраторов, она же в результате стала специалистом по удалению масляных пятен с комбинезонов: каждый день по чистому комбинезону, над левым нагрудным карманом его имя, а вот ее имени не было нигде, разве что на письмах, которые время от времени приходили от родных из Алжира, но письма приходили редко, а она маялась в захолустье, ждала, когда сын наконец пойдет в школу и она сможет познакомиться с француженками, побывает во французских домах, войдет во французскую жизнь, сядет за их столы, но в школьном дворе все ограничилось вежливыми беседами о детях и домашних заданиях, о соревнованиях по плаванию и праздновании дней рождения – никаких тебе книг, театра, политики, и пришлось ей прибиться, прихватив с собой и меня, к осевшим во Франции алжирцам, арабским газетам и книгам, чадрам и длинным юбкам – так хоть получалось говорить с мужчинами в лавках о политике, со стариками и их сыновьями на кассах, выдавать на размен политические новости, воспоминания и рассказы о доме, смеяться с ними и улыбаться так, как она никогда не улыбалась отцу, который был уже не механиком, а почтовым работником, государственным служащим, он рявкал на нее, чтобы носила юбку покороче и сняла платок, рявкал, что она замужем за французом и после свадьбы стала француженкой. Но я не француженка, говорила она. Я ничто. Нигде. Женщина с нейтральной полосы. Ты в моей стране, в моем доме, никаких длинных юбок и платков. Она укоротила юбки, но продолжала повязывать платок, когда шла в лавочки, где мужчины говорили с ней о том, как сын ее учит арабский, где мужчины говорили со мной по-арабски, а я им отвечал по-французски.

Пол Рис, девятнадцатилетний сигнальщик, и Ричард Джеймс Фурмингер, девятнадцатилетний стрелок, в составе армейского конвоя выдвигаются в Южную Арму для осмотра сожженного автомобиля, из которого убили констебля Джорджа Уолша.

Четверг, второе августа. Пол Рис из Крю в Англии и Ричард Джеймс Фурмингер из Колчестера в Англии провели в Северной Ирландии девять дней.

В коллектор рядом с сожженной машиной бойцы ИРА заложили 150-килограммовую бомбу.

Осмотр закончен, бойцы Полка обороны Ольстера уводят конвой с места происшествия, он движется по дороге между Армой и рекой Мой, неподалеку от ирландской границы. Оба молодых солдата сидят в «лендровере» в середине конвоя. Взрывается бомба, заложенная ИРА. «Лендровер» падает в воронку. Бойцы ИРА открывают огонь по пассажирам «лендровера», оба молодых солдата погибают.

Что-то они на кардинала ноль внимания, сказала Марейд.

Уж верно, сказала Бан И Нил. Может, послушают понтифика, когда он через месяц приедет.

Может, и послушают, мам. А может, и нет. Марейд продолжила скоблить картофелину.

Ты поедешь на него смотреть, мам?

Бан И Нил покачала головой.

Далековато для меня, Марейд.

Постучала себя по груди, по голове.

Да и вообще, он у меня внутри, Марейд. Утром, днем и ночью.

В четверг, второго августа, в полицию Западного Белфаста поступает звонок от женщины – ее дом ограбили. Говорит, только что вернулась из отпуска, она в полном ужасе. В полиции проверяют ее личность и отправляют на место двоих сотрудников.

Полицейские подъезжают к ее дому на Клонда-ра-стрит, рядом с Фолс-роуд. Когда они выходят из «лендровера», бойцы ИРА открывают огонь из окна верхнего этажа на противоположной стороне улицы, в результате погибает двадцатишестилетний констебль Дерек Дэвидсон, протестант, женатый, отец четырехлетней дочери, уроженец Эдинбурга.

Ллойд проснулся рано – его разбудил свет, разлившийся по будке. Быстро оделся, вышел наружу, чтобы застать восход солнца над морем – красный огненный шар касается поверхности неподвижного океана, окрашивает его алым, бордовым, багряным, пробуждает птиц на скалистых утесах

пернатые монахи

хором в соборе поют

Он начал зарисовывать карандашом

язычники на заутрени

возносят хвалы

христу-солнцу

Он рисовал, пока солнце не выкарабкалось из моря – утренний спектакль завершился, когда цвета потускнели до синего, желтого и белого. Он постоял еще немного, дыша полной грудью, прочищая прохладным воздухом легкие, потом вернулся в будку, пустую, без Марейд, несмотря на силу света. Он все равно стал ее рисовать, представляя себе, как бы падал свет на ее лицо, на изгибы бедер, груди. Позавтракал чаем и кашей – молока на все хватило, – собрал инвентарь и пошел на утесы. Джеймс

уже был там, лежал на животе, свесившись с края, с блокнотом и карандашом в руках.

Рано ты пришел, Джеймс.

Хотел свет поймать, сказал мальчик.

Хороший нынче день.

Как солнце на камнях искрится, мистер Ллойд. Ллойд поставил мольберт, на котором был закреплен небольшой холст, стал писать солнце на морской глади, птиц, траву. Переключился на карандаш, нарисовал Джеймса, лежащего на животе с блокнотом и карандашом.

картины острова: ученик живописца

Они работали молча, каждый был поглощен своим делом: рисовать, потом писать, потом снова рисовать, как свет падает на воду, на скалы, как ветер ерошит купы травы, перья чаек и бакланов, кружащихся в небе.

В одиннадцать Джеймс вытащил термос с чаем, куда уже было добавлено молоко, две чашки, хлеб с маслом и вареньем. Они сели рядом, смотрели на море, на прядающих вниз птиц.

Ты ж не против, Джеймс?

Против чего?

Что я рисую твою маму.

Он пожал плечами.

За меня-то можете не переживать.

А за кого переживать, за бабушку?

Не, она про маму не знает. Пока, по крайней мере.

Так за кого переживать?

За Франсиса.

Ллойд подлил себе чая.

За него-то что переживать? Он тут при чем? Да вот при том.

На Франсиса мне плевать.

И зря.

Почему?

Он брат моего отца.

Ллойд покачал головой.

Франсис мне побоку, Джеймс. А вот ты, как ее

сын, что думаешь?

Да какая разница.

Как так?

У меня своя жизнь, у нее своя.

Ты говоришь как взрослый человек.

Правда? Мать мне в голову не лезет, я ей не

лезу.

Ллойд пожал плечами.

У меня с матерью никогда так не получалось. Наверное, вы жили в большом доме. А в маленьком доме на маленьком острове иначе никак. Полагаю, так и есть.

А она еще жива?

Да, и отец тоже, но я редко их вижу.

А ваша жена? Ее вы часто видите?

Много ты вопросов задаешь, Джеймс.

Вы про нас все знаете. Моя очередь спрашивать. Справедливо.

Так вы часто видите жену?

Увижу, когда вернусь в Лондон.

А она сейчас в вашем доме живет?

Возможно. А может, и нет.

Где ж она тогда?

Иногда мы живем вместе.

А иногда?

Она живет у другого.

А.

И не это самое страшное.

Как так, мистер Ллойд?

Его работы нравятся ей больше, чем мои.

Джеймс покачал головой.

Да, это скверно.

Они оба рассмеялись.

А мне ваши больше нравятся.

Ты не видел его работ.

Все равно ваши больше нравятся.

Какой ты милый, Джеймс.

И преданный.

Да, верно, Джеймс. Безусловно.

Я так и думал, что вы женаты.

И я так думал.

Так вы женаты?

И да, и нет.

Чего-то я запутался, мистер Ллойд. Моя мама была замужем. Теперь нет. Человек либо женат, либо нет.

Я, наверное, женат наполовину. Иногда да. А иногда нет.

То есть и ваша жена замужем наполовину.

Нет, Джеймс. Она полностью замужем. Наполовину за мной, наполовину за ним. То есть полностью.

А вам какая половина больше нравится? Та, где вы женаты, или та, где нет?

Хороший вопрос, Джеймс.

Ллойд стряхнул крошки с груди.

Трудно сказать, Джеймс. Иногда я жалею, что не женат, иногда нет.

Джеймс встал, подошел к мольберту.

Очень хорошо получилось, мистер Ллойд. Надеюсь.

Вы теперь куда лучше понимаете свет.

Ты прав, Джеймс.

Видите, от меня есть польза.

Верно, Джеймс.

Так что возьмите меня на выставку, мистер Ллойд.

Может быть. Дождемся конца лета. Там и примем решение.

Джеймс хихикнул.

Чего тут смешного?

Поэтому она и сделает эту выставку, мистер Ллойд.

Не понял.

Ваша жена.

Ты о чем?

Полувыставку для полумужа.

Ллойд улыбнулся.

Ты прав, Джеймс. Именно поэтому.

Джеймс убрал термос и чашки, полотенце, в котором принес хлеб, и они вернулись к работе, к молчанию.

В пятницу, третьего августа, Уильям Уиттен, шестидесяти пяти лет, скончался в больнице от ран, полученных в июне, когда бойцы ИРА разбомбили пять гостиниц в Северной Ирландии. Бывший бизнесмен, протестант, родом из графства Клэр в Республике Ирландия, отдыхал с женой в гостинице «Марина» в Бэлликасле, графство Антрим, где девятнадцатого июня взорвалась бомба.

Марейд толчком открыла дверь будки. Ллойд еще не встал.

Gabh mo leithsceal, сказала она.

Он мотнул головой, стряхивая сон.

Простите, сказала она.

Дождь идет, сказал он.

Она кивнула.

Идет.

Свет плохой, Марейд. Вы бы лучше пришли, когда солнце.

Она пожала плечами, с волос стекал дождь.

Та me anseo anois.

Ллойд стал одеваться.

Что это значит?

Я здесь сейчас.

Да. Верно.

Он натянул ботинки, но зашнуровывать не стал, принялся рисовать, как капли стекают с ее волос на плечи. Перевернул страницу, поставил стул в центре кухни, под окном – шнурки хлестали по полу, пока он передвигался.

Сядьте здесь, сказал он.

Она села.

Разденьтесь. Только выше пояса. Юбку не снимайте.

Она покачала головой.

Nf thuigim. Не понимаю.

Он опустил руки до пояса, потом поднял над головой.

A, tuigim.

Он зарисовал дождевые капли, падавшие на ее груди, серый свет, дробящийся в водяных шариках. Зарисовал ее волосы, спутавшиеся под дождем. Ее лицо, покрытое влагой.

картины острова: женщина после дождя

Работал он быстро, потом отбросил блокнот. Зашнуровал ботинки, вышел на улицу. Вернулся с тремя перьями чайки. Подал ей.

Подержите, сказал он. В правой руке.

Она взяла перья, он стал дергать ее за юбку – старую, материнскую, из красной шерсти. Она встала. Он расстегнул крючки на боку, вздернул юбку, прикрыл ею грудь. Отвел Марейд обратно, так, чтобы стул оказался слева. Она села. Он ее слегка передвинул, чтобы она сидела на левом бедре, а левую руку положила на стул.

Так удобно? – спросил он.

Нормально, сказала она.

Он начал рисовать.

картины острова: женщина с перьями, в духе гогена

Можно одеваться, сказал он.

Она собрала одежду, достала из кармана баночку молока.

Нам к чаю, сказала она.

Отлично, сказал он. Спасибо.

Они сидели на стульях, пили чай, рассматривали рисунки, где она с перьями.

Красиво, сказала она.

Спасибо.

Она указала на имя Гогена.

Ceard ё sin? Сё Ьё sin?

Он художник. Француз. Я вам покажу его работы. В коттедже.

Она кивнула.

Nuair a bheas tu ar ais. Когда вернетесь.

Она ушла, а он рисовал дальше, забыв про голод, довольный тем, что Джеймс из-за дождя не пришел, не для него