Текст книги "Колония"

Автор книги: Одри Маги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Виски потек по краю чашки Бан И Нил.

Учитель пожал мне руку, добро пожаловать на занятия дважды в неделю, приступим в понедельник, каждый раз по два часа. В понедельник я отправился туда, сидел в классе вместе с еще девятью учениками, все мальчики, у всех кожа смуглее моей, скорее как у мамы, учитель вышагивал между партами, требовал ответов, иногда голосом, иногда тычком ладони по затылку, таким крепким, что на глаза наворачивались слезы, а порой и скатывались по щекам, а ты, мама, сидела снаружи, в коридоре, на стуле, нас разделял лист прозрачного пластика, я внутри учил арабский, который мне никогда не понадобится, ты снаружи читала роман по-французски и пила чай из термоса – к тому времени, как я вышел из класса, с красными щеками и глазами, термос опустел. Ты, мама, вздернула подбородок, приказывая мне не ребячиться, не раскисать, стать мужчиной, и пока мы шли домой в зимней мгле, между нами висело молчание.

Франсис выхватил у него бутылку.

Чего это ты тут раздурился, Джей-Пи.

Он наполнил чашки.

Slainte, сказал он.

Все выпили.

Вы бы сперва дома порядок навели, сказал Ллойд.

Массон громко вздохнул.

Англичанин против моей попытки спасти ирландский язык.

А смысл? – сказал Ллойд. Что вы пытаетесь доказать? Он почти мертв.

Пытаюсь убедить жителей Ирландии и Европы в том, что этот язык представляет ценность и его следует охранять.

Зачем охранять язык, на котором почти никто не хочет говорить?

А вот здесь, мистер Ллойд, я хотел бы процитировать поэта-елизаветинца Эдмунда Спенсера. Он писал: «А к речи ирландской нужно ирландское сердце».

Ллойд зевнул.

Сентиментальный вздор.

Не просто сентиментальный, Ллойд.

Правда? – сказал Ллойд. Джеймс и Михал говорят по-английски, так они что, не ирландцы? Михал повернулся к женщинам.

А чай есть, Марейд?

Она встала, двинулась к плите.

Аты что думаешь, Михал? – спросил Массон. Ты, когда говоришь по-английски, меньше ирландец?

Не люблю я про политику, Массон. И ты это знаешь.

Речь о языке, Михал.

А все едино.

Марейд сняла с дверной ручки кардиган.

Na bac leis an fae, сказала она.

И вышла из кухни на улицу.

Что она сказала? – спросил Ллойд.

Сказала, что не будет нам чаю, сказал Михал. Бан И Нил сняла с крючка платок.

Та me ag gabhail amach ag siul.

И тоже вышла.

Что она сказала? – спросил Ллойд.

Пошла погулять, сказал Михал.

Он встал.

Я тоже пойду.

Mise chomh maith, сказал Франсис.

Оба мужчины вышли вслед за женщинами, все шагали машисто, молча, пока не добрались до задов деревни, до огородов.

Меня гонят из собственного дома, сказала Бан И Нил.

Вытурили, сказал Франсис.

Из моей собственной кухни.

Колонизаторы захватили твою кухню, сказал Франсис.

Бан И Нил застегнула кардиган, повязала голову платком.

Ну, Джей-Пи-то не колонизатор, сказала она. Французы ничем не лучше, мам, сказала Марейд.

Нас они не колонизировали, возразила Бан И Нил.

Они пошли в сторону утесов, в противоположном направлении от кур, которые клевали зерна с земли, собираясь забраться на насест: неспешная прогулка в подступающих сумерках.

Надеюсь, они не выпьют весь виски, сказала Марейд.

Я тебе еще бутылку привезу, сказал Михал. Даже получше.

Знаю я его обещания, сказала Бан И Нил.

Это как понимать?

Вечно ты всякое обещаешь, а то нет, Михал?

Ты к чему гнешь, Айна?

Ты вон сказал, чтобы я за них не переживала.

Все уладится. Все будет путем. И у всех все будет путем. А ты вон погляди на меня, Михал. Выгнали из собственного дома.

Да все уладится, сказал он.

Она фыркнула.

Опять ты за свое, Михал. Вечно говоришь в будущем времени.

Она ускорила шаг, оторвалась от них, стремительно приближаясь к утесам.

У них у каждого-то все путем, сказала Марейд.

Только не вместе.

Все уладится.

Сомневаюсь, Михал. В собачьей стае двух вожаков не бывает.

Битва колонизаторов, сказал Франсис. Прекрати, Франсис, сказала Марейд. И без твоих разговорчиков гнусно.

Тропа стала забирать вверх, Бан И Нил замедлила шаг. Остальные нагнали ее и пошли рядом по траве, сухой и жесткой от дневного солнца и ветра, хотя скоро ее смочит и смягчит ночная роса. Шли они к утесам, к морю, бившемуся о скалы, подавшись вперед навстречу ветру, хотя нынче он был слабый, подались они по укоренившейся привычке, не изменившей им и в этот вечер, такой тихий, что из травы поднялась мошкара, кусала руки, лица, впрочем, они не замечали, всем четверым главное было дойти до утесов, до вольного воздуха, рокота моря о скалы.

Бан и Нил вдохнула полной грудью.

Хорошо здесь, сказала она.

Верно, сказал Михал.

Они сели и стали смотреть, как солнце скатывается в море среди сполохов розового и алого.

Лучше, чем на мессе, сказала Марейд.

Бред ты какой несешь, сказала Бан и Нил.

Правда?

Да, Марейд. Бред полный.

А монстранц по форме как солнце, мам.

И что?

Мужики в платьях поднимают его в воздух, как будто солнце.

Бред какой, Марейд.

Поклоняются ему. Мы должны ему поклоняться. Я и поклоняюсь, Марейд.

Так вот же оно, прямо перед нами, мам. Солнце.

А рядом ни одного священника.

Какие ты иногда глупости говоришь, Марейд. Правда?

Может, ты, Марейд, огнепоклонница, сказал

Франсис. Старая индейская скво.

Или греческая богиня, Франсис.

Франсис захихикал.

У греков рыжих волос не бывает, Марейд.

А может, бывают, сказала Марейд. Тебе-то откуда знать?

Я открытки греческие видел. Там ни одного рыжего.

Марейд кивнула.

Тут не поспоришь, Франсис.

В кои-то веки мы не спорим.

Бан И Нил вытянула ноги на траве.

Когда священник-то вернется, Михал? – спросила Бан И Нил. Мне причаститься пора.

Без понятия, Айна.

И исповедаться, мам. Что в мыслях желала смерти.

Они рассмеялись.

Благослови меня, святой отец, сказал Франсис, ибо я столкнула англичанина с утеса.

Прочитаешь во искупление «Аве Мария», сказал

Михал.

Благослови меня, святой отец, ибо я столкнул француза с утеса.

Прочитаешь во искупление «Отче наш» один раз, а «Аве Мария» дважды.

Они посмеялись, потом снова умолкли, смотрели на море, слушали птиц – обычные визгливые перепалки чаек, но звучали и голоса летних посетителей, гортанные крики коростелей, визгливые – тупиков.

Ты тут опять поселиться не хочешь, Михал?

Больно я для этого разнежился, Айна.

А ты, Франсис?

Может, и поселюсь, Бан И Нил. Как обстоятельства сложатся.

Нам бы мужчина не помешал, Франсис.

Это я вижу, Бан И Нил.

Марейд закрыла глаза, подтянула колени к груди.

Тяжко тут зимой, сказала Бан И Нил.

С мужчиной бы легче было, сказал Франсис.

Так ты вернешься, Франсис?

Может, и вернусь, Бан И Нил. Говорю ж: как обстоятельства сложатся.

Бан И Нил пихнула дочь локтем.

Хорошая новость, верно, Марейд?

Мам, мы и сами справляемся.

Нет, Марейд. Зимой – нет.

Марейд открыла глаза, вытянула ноги на траве.

Да все у нас путем, мам. Ну и Джеймс все сильнее. Растет же.

Бан И Нил рявкнула на дочь.

Это Джеймс-то, который нос от лодок воротит? Толку с него на острове.

Все остальное он делает, мам.

Кроме того единственного, что от него требуется.

Мам, ты несправедлива.

Нам нужен мужчина-рыбак, Марейд.

Он хороший охотник.

Кроликов никто покупать не станет, Марейд. Марейд пожала плечами.

А я люблю крольчатину.

Нам нужен мужчина, который будет ловить рыбу, Марейд. И продавать.

Нет, мам. Мы и так справляемся.

Бан И Нил медленно покачала головой.

Не справляемся, Марейд. Как есть – не справляемся.

Михал откашлялся.

Сказать по совести, сказал он, вы тут очень неплохо справляетесь.

Бан И Нил рассмеялась. Суховато.

Это тебе так кажется, Михал.

Ты о чем?

Ну, что у этих женщин там, на острове, все путем на те гроши, которые я им выдаю.

Зря ты меня так, Айна.

Не зря. Ты мне вечно недоплачиваешь, Михал. Даже за этих двоих, что сейчас сидят у меня за кухонным столом, не платишь вдвое против одного.

Они скоро уедут.

Я хочу, чтобы один уехал прямо сейчас.

Который, Айна?

Мне без разницы.

Выбери, я ему скажу, чтобы убирался.

Сам выбери, Михал. Ты ж их обоих привез.

Ты хочешь от одного избавиться, Айна, вот и скажи от которого.

Я могу помочь, сказал Франсис.

Помолчи, Франсис, сказала Марейд.

Ты знаешь, что я не стану молчать.

Знаю, Айна.

Ты всегда своего добиваешься, Михал.

Значит, как-нибудь дотерпим.

Только если ты мне дашь еще денег. Поровну за обоих.

Да англичанин у тебя почти не бывает. Почти ничего не ест.

Тогда я и француза вытурю.

Михал рассмеялся.

Ну давай, Айна.

Они повернулись спиной к утесам и зашагали обратно; пока добрались до деревни, небо успело совсем потемнеть. Марейд заперла курятник, дважды стукнула кулаком по железной двери.

Спите спокойно, курочки.

Вечером в воскресенье, пятнадцатого июля, Патрик О’Ханлон выпивает в баре при боулинге в Западном Белфасте. Он нынче справляет шестьдесят девятый день рождения. Выясняется, что двое каких-то мужчин повредили его машину. Патрик выбегает на улицу. Двое на «форде-кортине» вмазались в его припаркованный автомобиль. Он подходит к этим двоим – оба республиканцы. Они стреляют в него, женатого, отца троих детей, католика, механика на пенсии и владельца автомастерской – он дважды заявлял в полицию, что у него угнали машину. Патрик О’Ханлон умирает сразу после госпитализации.

Джеймс принес в будку яйца, свежее молоко, ветчину, две зажаренные рыбины, плюшки и фруктовый пирог. Постучал в дверь. Ллойд работал за мольбертом.

Вам бабушка прислала.

Спасибо.

Ллойд вскрыл пакет.

Похоже, бабушка твоя очень хочет, чтобы я отсюда никуда не дергался.

Джеймс рассмеялся.

Очень на то похоже.

Передай ей мою благодарность.

Вы тут сколько будете?

В этот раз дольше.

Как дела-то?

Идут.

У меня тоже.

Ллойд кивнул.

Тогда ступай работать, Джеймс.

А можно мне сегодня здесь побыть?

Нет.

Я вам деревенские новости расскажу.

Никаких разговоров, Джеймс. Никаких сплетен.

Могу и помолчать. Ничего вам не скажу.

Не пойдет, Джеймс.

Хотите, тупиков покажу?

Нет. Я работаю. Никаких разговоров. Никаких сплетен. Никаких тупиков.

Вы же сказали, что хотите видеть тупика. Ллойд швырнул кисть.

Да чтоб тебя, Джеймс. Ладно. Пошли смотреть тупика.

Они отправились на утесы по тропке, по которой обычно ходил Ллойд.

Ничего там нет, Джеймс. Я эти места уже хорошо знаю.

А вы погодите.

Они двинулись дальше, Джеймс внимательно вглядывался в землю. Потом сел на корточки.

Там целая колония у вас под ногами, мистер Ллойд. Копошатся под землей, а вы и не видите. Джеймс засунул руку в нору и вытащил тупика – протестующая птичка крутила головой с оранжево-кадмиевым клювом и дергала лапами.

Какой крошечный, сказал Ллойд. Меньше, чем я думал. И коготки острые.

Ими копать удобно.

Ллойд заглянул в нору.

А там птенчика нет?

Может, есть, а может, и нет.

Джеймс засунул руку поглубже, вытащил комок мягких серых перьев. Взял самку в одну руку, птенца в другую, засмеялся, потому что самка пыталась разодрать его клювом и когтями, дергалась и вырывалась, пытаясь дотянуться до детеныша. Птенец не шевелился, неотрывно глядя на мать.

Нужно их посадить обратно, Джеймс.

А подержать не хотите?

Нет. Спасибо.

Они на зиму в море улетят. Рыбаки их серомордыми называют.

Мордочки у них действительно серые, сказал

Ллойд.

Путёвые птички.

Хватит их мучить, Джеймс.

Джеймс сунул птенца обратно в норку, выпустил самку. Она кинулась вслед за детенышем.

Как она напугалась, сказал Ллойд.

Успокоится, сказал Джеймс. Я ей ничего не сделал. Вряд ли птичка с тобой согласна.

Ну вы ж хотели посмотреть, мистер Ллойд. Хотел.

Вот и посмотрели.

Посмотрел.

Что-то вы этому не радуетесь.

Как-то некрасиво вытаскивать их из собственного дома.

Джеймс пожал плечами.

Ну, вы ж хотели, мистер Ллойд.

Я пойду дальше работать, Джеймс.

Джеймс ушел, а Ллойд глубже прежнего погрузился в одиночество.

Бойцы ИРА ставят фургон для перевозки свиней, набитый взрывчаткой, рядом с автобусной остановкой в Росслеа, деревне в графстве Фермана. Протягивают провод от свиновозки до дома на колесах, который стоит напротив остановки. В доме на колесах живет мужчина с женой и тремя детьми. Их берут в заложники; бойцы ИРА ждут в их фургоне, следят за дорогой, остановкой и бомбой.

Утром во вторник, семнадцатого июля, на остановке собираются четверо. Они ждут автобус на Эннискиллен, туда ездят за покупками. Автобус должен прийти в 10:05. Все четверо – жители Росслеа. Двое – брат с сестрой, второго брата держат в заложниках в фургоне. Другие двое – пожилая мать с тридцатидвухлетней дочерью Сильвией Кроув, протестанткой, сотрудницей книжного магазина «Миссии веры».

Слышен гул двигателя. Это не автобус, а «ленд-ровер», патрульная машина Полка обороны Ольстера. «Лендровер» подъезжает к остановке. Бойцы ИРА взрывают бомбу, в результате Сильвия Кроув погибает, остальные трое получают ранения, как и четверо пассажиров «лендровера».

Она снова пришла в будку.

Спасибо, сказал он.

Он вышел, она разделась, завернулась в простыню так же, как в прошлый раз. Позвала его.

Та me reidh, мистер Ллойд. Я готова.

Он подправил ее позу, подправил простыню, начал рисовать. Она закрыла глаза.

Нужно ему сказать, сказать Джеймсу, чтобы сказал ему, что я хочу быть в простой раме, белой или бежевой, а не золотой, никакого дорого-богато, без изысков. Островная женщина в простой раме. И на белой стене, мистер Ллойд. Только на белой стене. Простая рама и простая стена для вдовы, для молодой вдовы, живущей здесь, на краю света. Молодая вдова из островных. Так меня называют на материке. Называют, когда я хожу по их улицам, заглядываю в магазины, там их глаза, пальцы, рты, смотрят на меня, показывают на меня, говорят про меня, вон глядите, вон там, в магазин зашла, вышла из магазина, это она, молодая вдова из островных, вы ж ее знаете, знаете ее историю, молодая вдова из островных, у которой муж, отец и брат погибли в один день, все утонули, все разом, это она, помогай ей, боже, храни ее, боже, возлюби ее, боже, впрочем, господь-то к ней добр, даровал ей сына, сын очень похож на отца, так что муж ее как бы живет дальше, благодарение богу, благодарение господу нашему, отец живет в образе сына, в его образе, с ним, в нем, благодарение богу, глаза-то отцовские, и волосы, и подбородок, отец, сын и святой дух, святой дух мужчины, мужа, любовника, друга, так-то от него ни следа, ни в скалах, ни в травах, ни в волнах, ни в тучах, ни в ливнях, ни в молитвах, ни в четках, ни в крестах, нигде, ничуточки. Я искала дни и ночи, ночи и дни, охотилась, как вон Джеймс охотится на кроликов, но ничего не нашла, остались только фотографии, черно-белые, щурится на наше островное солнце, улыбка по всему телу, а больше ничего, море все забрало, раздробило его на фрагменты и отправило их в плавание вокруг света, чтобы в пути они еще сильнее расчленились и распылились, превратились в еще более мелкие частицы, и дарована ему будет атомарная вечность, ах, господи, но более ничего, мне-то не за что держаться ночью, не на что смотреть утром, хотя она ведь продолжает жить, эта спящая женщина, проживет триста лет или больше, останется молодой, красивой, ее не изуродует море, соль, такая живая, что я вот, клянусь, чувствую запах ее дыхания, горьковатый лишь от сна, а кожа безупречная, не тронутая возрастом, ей дарована живописная вечность, ах, господи, а вот Лиаму нет, ибо никакого запаха не исходит от тех фотографий, никакого дыхания, есть лишь моя память о нем, о мускусе его кожи, подмышек, промежности, о мужской сладостности, какой больше я не видела нигде, ни у Франсиса с его грязным противным рыбным запахом, ни у Джей-Пи с его чистоплюйством, ни у этого англичанина, от которого пахнет плесенью, краской, застарелым потом, может, еще и лавандой, но ни от него, да и более нигде на острове не пахнет ладаном, миррой или сандалом – эти погребальные запахи никогда не окутывали тела моего мужа, его гроба, ибо нечего было хоронить, оплакивать, обряжать в свадебный костюм, обмывать, целовать, обнимать. Нечего. Не сняла я последний вкус морской соли и табака с его губ, с его языка. Впрочем, она продолжает жить, эта спящая женщина, как будто художник только что ее поцеловал и вскоре поцелует еще раз, ибо он знал ее хорошо, как вот я знала Лиама, а Лиам знал меня, как мы познавали друг друга до и после свадьбы, на утесах в летние ночи, на пляже, а потом в моей постели, которая стала нашей постелью, и спала я тогда так же умиротворенно, как и она, на триста лет раньше, спала сном, который теперь ко мне не идет – я мечусь, ворочаюсь, хожу по комнате, поднимаюсь на утесы, не спать мне больше так, как спит она, как раньше и я спала, как хотела бы спать снова, да уже не придется, хотя, может, этот художник, этот художник-англичанин, и даст мне поспать так, как она спала, нарисует меня такой, какой была она, так что и я буду жить дальше и спать дальше, и дарованы мне будут вечная жизнь и вечный сон.

Откройте глаза, Марейд. Пожалуйста.

Она вгляделась в него, в карандаш, метавшийся по бумаге, – глаза перебегают туда-сюда, язык то и дело облизывает губы, увлажняет, будто готовит к поцелую, готов вкусить, как вот тот, другой, художник некогда вкушал свою спящую, как будто ему, этому англичанину, нужно меня вкусить, чтобы правильно нарисовать, познать меня, как тот познал ее, хотя мне он ни к чему, ни к чему мне его вкус, нужно мне одно: чтобы он увез меня отсюда, поселил в другом месте, молодую вдову из островных, чтобы я висела на стене в неведомом доме, в чужом краю, где я останусь навеки, хотя буду и дальше ставить чайник на огонь, тарелки на стол, весь день в суете, вдыхаю частички мертвого мужа, живу теми его крупицами, которые не забрало море. Как вот и она, та бедная мать, в доме, где раньше жила ее дочь, глотает воздух в надежде вобрать частицу ее, остаток ее, хоть что-то, что оставила ей бомба, бомба, разорвавшая ее дочь на крохотные кусочки. Они что, не видели их там, на автобусной остановке? Не видели, что там стоят старуха с дочерью, брат и сестра мужчины, которого они взяли в заложники? Но они все-таки взорвали бомбу. Дернули за проволоку. И автобусная остановка взлетела на воздух. Кто закладывает бомбы за автобусными остановками? Ты теперь будешь как я, старуха. Когда станешь ездить в город, ходить по улицам, заглядывать в магазины. На тебя будут смотреть глаза. Тебя будут обсуждать рты. На тебя будут показывать пальцы. Старушка-мать девушки с остановки. Это она, помогай ей, боже, храни ее, боже, возлюби ее, боже. А потом ты, старуха, будешь возвращаться домой, как и я, и сидеть у себя дома и втягивать частички дочери, которую у тебя отобрали.

На сегодня хватит, сказал он.

И поднялся.

Можете одеться.

Go maith.

Простите?

Хорошо, сказала она. Очень хорошо.

Чаю? – спросил он.

Она кивнула.

Да, спасибо.

Он зажег газ, поставил чайник.

Молока нет, сказал он.

Она пожала плечами.

Gan bainne, mar sin.

Он повернулся спиной, давая ей одеться. Она ело жила простыню, одеяло, пристроила сверху подушку. Вышла наружу. Он следом, подал ей чашку черного чая.

Спасибо, Марейд.

Та failte romhat. Не за что.

Они стояли рядом среди свежести утра: солнце поблескивало на воде, волны набегали на скалы, парили чайки, шумливые даже в этот ранний час, на небе еще не истаял розовый свет.

Придете еще?

Откуда-то выпрыгнул кролик, сбил со стеблей травы капли росы, они заискрились в солнечном свете.

Да.

Завтра?

Да.

Она вернула ему чашку, завязала волосы и ушла, зашагала назад к деревне, к матери.

Ты где была?

Гуляла.

Хорошо тебе.

Легче стало.

Мы с завтраком запаздываем. Джей-Пи уже тут бродит.

Подождет.

У тебя вид усталый. Ты вообще спала?

Все нормально.

Яйца собрала?

Нет.

Иди собери.

Когда она вернулась с корзинкой яиц, Массон уже сидел за столом. Он подмигнул ей.

Maidin mhaith, a Mhairead.

Доброе утро, Джей-Пи.

По-английски, Марейд? Ты же не говоришь по-английски.

Она пожала плечами, встала рядом с матерью у очага.

Яиц сколько?

Одиннадцать.

Нормально. На обед яичницу приготовим.

А на ужин?

Попрошу Джеймса поймать кроликов. Хлеба нарежь. Каша готова.

Джеймс тоже уселся за стол.

Мам, у тебя вид усталый.

Правда?

Точно, Марейд, сказал Массон. Вы не спали?

Он улыбнулся ей. Она взглянула на сына.

Пошла с утра погулять, Джеймс. Наверное, поэтому

А куда ты ходила?

За деревню. К утесам.

Как там мистер Ллойд?

Она задержала его взгляд.

Я в другую сторону ходила, Джеймс.

А на обратном пути?

Рано было. Он, видимо, еще спал.

Я туда собираюсь сегодня, сказал Джеймс. Еды ему отнесу.

Ему молока нужно, сказала Марейд.

И еще яиц, сказала Бан И Нил.

Я б к нему не совался, Шимас, сказал Массон. Он

хочет побыть в одиночестве.

У него, небось, продукты закончились. И не называйте меня Шимас.

Бан И Нил подлила всем чаю.

Может, Джей-Пи и прав, сказала Марейд. Не стоит его беспокоить.

Он голодать будет, мам.

Проголодается – сюда придет, сказала Марейд.

Джеймс забрал из мастерской уголь, карандаши и блокнот и зашагал на другую сторону острова – паутинки не тронуты, роса не сбита, лежит как лежала, на стеблях травы.

Врун из тебя так себе, мам.

Он внимательно смотрел вокруг, выискивая траву, недавно примятую лапами кроликов, прослеживая путь к норке, возле которой есть свежий след. Поставил у норки сеть, присел рядом, стал дожидаться кролика – тот выскочил почти сразу. Завернул его в сеть, схватил за задние лапы, поднял, размозжил голову о камень. Вытащил кролика из окровавленной сети, положил на траву, нарисовал перепуганные глаза и розовый язык, свесившийся изо рта сбоку, между покрасневшими зубами сбегает струйка крови. Смерть кролика, посвежее, чем у вас, мистер Ллойд. Поднял кролика и пошел дальше, выследил и убил второго. Положил обоих на землю, лапами внахлест, стал зарисовывать, сперва карандашом, потом углем, снова и снова, чтобы ухватить момент смерти, в данном случае – внезапной, пара секунд – и все кончено, один удар, а вот у отца смерть была медленной, море заливалось ему в джемпер, в брюки, заполняло ботинки – зашнурованы слишком туго, не сбросишь, рыбацкие ботинки, настолько тяжелые, что учиться плавать бессмысленно, потому что, если ты оказался в воде в этих ботинках, смерть неотвратима. Лучше не носить таких ботинок. Не становиться рыбаком. Лучше стать художником, изображать смерть, а не умирать самому.

Он взял кроликов, повернул к деревне.

На кухне сидели Михал и Франсис, пили чай с мамой и бабушкой. Джеймс положил кроликов на стол.

Мы, пожалуй, на ночь останемся, сказал Франсис. Попируем.

Вы бы в любом случае остались, сказал Джеймс. Бабушка налила ему чаю. Он сел.

Мы потом на рыбалку, Джеймс, сказал Франсис. Пойдешь с нами?

Я кроликов принес. На сегодня хватит.

Мы тебе отдадим часть улова.

Он помотал головой.

Пора начинать зарабатывать, Джеймс.

У меня все путем, Франсис.

Бан И Нил подала внуку кусок хлеба, намазанный маслом, но не вареньем.

Ты бы все-таки сходил с ними, Джеймс, сказала она.

Бабушка, у меня все путем.

Джеймс долил в чай молока.

Тебе пора зарабатывать, Джеймс, сказала Бан И Нил.

Он выпил чай. Съел хлеб.

Буду, бабушка. Только не рыбалкой.

Бабушка поджала губы и медленно кивнула.

Ты что имеешь в виду, Джеймс?

Он повернулся с Михалу.

Вы после рыбалки вернетесь?

Вернемся, Джеймс, сказал Михал.

И на ночь останетесь?

Да.

Дадите бабушке немного рыбы?

Я дам, сказал Михал.

И денег за то, что она обслуживает двоих гостей?

И денег дам.

Джеймс допил остатки чая.

Спасибо, тогда пока у нас все путем.

Марейд встала убрать со стола.

Не путем, Джеймс, сказала она.

Еда у нас есть, мам.

Есть. На сегодня. Но не на зиму.

О зиме зимой и подумаем.

Она покачала головой.

Ты б сходил с ними, Джеймс. Поучился.

Он посмотрел на нее, медленно поставил чашку на стол. Поднялся, зашагал из кухни в мастерскую, дыша стремительно, тяжело, навалился на дверь, закрыл ее плотно, чтобы никто не явился к нему с тяжелыми ботинками и вязаным джемпером. Не нужен мне твой джемпер, мам. В этих джемперах тонут. Это, мам, не для меня. Я не согласен. Я не хочу быть рыбаком. Поддерживать традицию. Традицию утопленников. Он взял чистый лист бумаги, стал рисовать карандашом: два мертвых кролика на траве, три мертвых рыбака на дне моря.

Не для меня, мам, сказал он.

Сквозь хлипкие оконные рамы проникали крики чаек: птицы перекликались, но уже не так шумливо, как утром, потому что успели наполнить желудки, утренняя голодная суета поутихла, теперь можно отдохнуть, поиграть, позабавиться – потребности удовлетворены. Мне тоже так хочется. Кролики пойманы, еды на день хватит, впереди много часов, свободных от обязательств. Как вот у Бан И Флойн, там, на холме. А вот у тебя, Михал, все совсем не так, да? Тебе всегда нужно больше: больше заполучить, больше приобрести – рыбину покрупнее, дом попросторнее, лодку повместительнее, может, когда-нибудь будет у тебя две лодки, два дома, как у твоего брата в Америке, ты ему докажешь, что поступил правильно, когда остался, что и ты можешь бросать объедки какому-то там Франсису, мальчишкам вроде меня, а Франсису-то нужны твои объедки, нужны, чтобы приваживать мою мать, приманивать его на твои объедки, чтобы потом выплевывать собственные объедки в нее, в постели брата. А мне ничего этого не нужно. И вас не нужно. Не хочу я лодки повместительнее. Вообще не хочу никакой лодки. Он взялся за кисть: оранжевый, розовый, желтый – цвета, которыми Ллойд не пользуется, а значит, не хватится. Вот если я изведу серый, зеленый, бурый, синий, он меня точно выгонит. Он написал деревню, основываясь на открытках, которые бабушкина сестра присылала из Америки, она предпочитает белый и синий греческих островов зеленому и бурому нашего острова. Джеймс кивнул. Наверное, она права. Может, мне стоит туда уехать. Там поселиться. Хотя и там повсюду лодки. Он скопировал квадратные греческие домики, но поместил их на родной остров, выкрасил в оранжевый, розовый и желтый цвет. Землю закрасил грязновато-зеленым, небо – серебристо-серым, смесь дождя, солнца и туч. Он работал, пока не услышал, как мать зовет всех к ужину, и удивился, что Ллойд уже сидит за столом.

Я вас не ждал, сказал Джеймс.

Кролики дали знать – у них переполох.

Надо же, сказал Джеймс.

Бан И Нил поставила перед четырьмя мужчинами тарелки. Почти все мясо досталось им. Джеймсу, его матери и бабушке – обрезки с соусом.

Нужно было трех принести, сказал Джеймс.

Или рыбы наловить, сказал Франсис.

Они принялись за еду.

Ну, что тут было в последние дни? – спросил Ллойд. Я что-то пропустил?

Жизнь шла как обычно, сказал Михал.

Убили женщину на автобусной остановке, сказал Джеймс. Она моложе мамы была.

Мы политику не обсуждаем, Джеймс, сказал Михал.

Это не политика, сказал Джеймс. Это факт. На автобусной остановке убили женщину. Подорвали бомбой.

Ужасная смерть, сказал Ллойд.

Ужасная жизнь, сказал Франсис.

Стоять на остановке? – спросил Джеймс. Ллойд указал на ладони Джеймса.

Смотрю, ты красками работал, Джеймс. Мальчик посмотрел на свои перепачканные ладони.

Работал.

Необычные ты цвета выбрал.

А все хорошие вы забрали.

Ллойд посмотрел на свои ладони.

Да, пожалуй.

Массон постучал по столу.

B’fhearr Horn da labhraiodh sinn Gaeilge, сказал он.

Что он сказал? – спросил Ллойд.

Я бы предпочел, чтобы разговор шел по-ир-ландски, сказал Массон.

Ллойд вздохнул.

Я пришел пообщаться, сказал он. Поговорить с людьми. А по-ирландски не получится.

Так учите ирландский.

Массон перешел на ирландский. Ллойд посмотрел на Марейд, ее глаза

далекие

отрешенные

не здесь

что поправить сделать сейчас сделать потом

Он доел, кивком поблагодарил и вернулся к себе в коттедж: огонь горит, на столе использованные чашки, на полу бумага, на мольберте картина Джеймса

греческая психоделика ирландский остров она такого от меня хочет делец-жена почти не жена не получает и не дождется

Следом за ним пришел Джеймс.

Простите, мистер Ллойд. Не думал, что вы вернетесь.

Мне нравится, Джеймс. Очень оригинально.

Правда?

И моей жене бы понравилось.

Мило с ее стороны.

Она вовсе не милая.

А чем она занимается?

Управляет галереей. Современного искусства.

Но мои работы ей не нравятся.

Почему?

Слишком старомодные.

А мне нравятся.

Спасибо. Мило с твоей стороны. К сожалению, ты не моя жена и не управляешь знаменитой лондонской галереей.

Джеймс засмеялся.

А почему ей не нравится?

Говорит, такое уже сто раз писали. Мои работы

как фотографии.

Тут она права.

Правда?

Вы копируете то, что уже существует.

Вот и она так говорит.

Зато очень хорошо это делаете, мистер Ллойд.

Он поклонился.

Спасибо, Джеймс. Очень мило с твоей стороны.

Он взял картину Джеймса, рассмотрел.

А вот это ей понравилось бы.

Вы уже сказали, мистер Ллойд.

Она любит наивность. И модернизм тоже.

А это хорошая вещь, мистер Ллойд?

В определенных случаях, Джеймс. Принеси другие свои работы.

Джеймс разложил картины и рисунки по полу мастерской. Ллойд рассматривал: смелое решение – объединить греческий и ирландский острова, новаторство – мастерская глазами муравья, свежесть восприятия – яркий контраст с его собственным. Он закрыл глаза, открыл снова.

Вот мы как с тобой поступим, Джеймс.

Джеймс стоял неподвижно, в ожидании.

Устроим совместную выставку у моей жены

в галерее.

Джеймс хлопнул в ладоши.

Отлично, мистер Ллойд.

От тебя нужно шесть картин, Джеймс. Запросто.

Молодец.

А сколько ваших будет, мистер Ллойд?

Пока не знаю. Штук двадцать.

Но ей не нравятся ваши работы.

Если мы решим выставляться вместе, ома мне не откажет. Ты, современный, молодой наивный художник, а рядом я, старый, замшелый, но опытный традиционалист.

Не такой уж вы старый, мистер Ллойд. У вас все зубы на месте.

Ллойд рассмеялся.

В мире искусства я старый. Там все помешаны на молодости. И новаторстве.

Ну это как раз про меня, сказал Джеймс.

Вот именно. Буду выезжать за твой счет, Джеймс.

А мне не придется ходить в море на рыбалку.

Да, никакой рыбалки, молодой человек.

Джеймс улыбнулся.

Вот это путем, мистер Ллойд. Правда, бабушка будет шипеть от злости.

Это уж точно, Джеймс.

Придется мне уехать с острова. Совсем. Эмигрировать.

Точно.

И жить в Лондоне.

Не сможешь ты там жить, такой знаменитый. Девчонки-подростки прохода тебе не дадут.

Буду прятаться у вас в доме, мистер Ллойд.

Ллойд хмыкнул.

Они тебя и там отыщут, Джеймс.

Ллойд соединил ладони, постучал пальцами полбу.

Назовем выставку «Островные».

Но вы-то не островной, мистер Ллойд.

Теперь уже островной.

Ллойд собрал чистую одежду, прихватил книгу с рисунками Рембрандта.

Пойду обратно на утесы. А ты продолжай работать, Джеймс.

Вы ж только что вернулись.

Массон не дает мне участвовать в разговорах,

чего мне тут торчать.

Он взял еще красок и бумаги, карандашей. Уголь почти закончился.

Нужно поэкономнее с материалами, Джеймс. Может, жена вам еще пришлет? Из своей галереи.

Ллойд покачал головой.

Не такая это жена, Джеймс.

Джеймс посмотрел в ящик стола.

Я напишу список, мистер Ллойд, и отдам его