Текст книги "Колония"

Автор книги: Одри Маги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Птицы у него ужасные, мам. У них в Лондоне, видимо, птиц вообще нет.

А он что говорит? Про твою работу.

Он мало что видел. В последнее время. Своим

занят.

Художники, они все такие, Джеймс. Вечно заняты.

Она налила им обоим чаю, на столе скопилась лужица кроличьей крови, начала застывать.

Я поеду с ним в Лондон, мам.

Я знаю.

Буду там заниматься живописью.

Она погладила его по руке.

Да уж явно ты там не рыбу будешь удить, Джеймс. Он рассмеялся.

А ты справишься, мам? В смысле, если я уеду.

Она пожала плечами.

Кроликов не будет, мам.

Знаю, Джеймс.

Она прикрыла глаза. Открыла снова.

Бабушка что-нибудь придумает, Джеймс. Она

у нас такая.

Джеймс вытер последним кусочком хлеба тарелку из-под яичницы.

У нас с ним будет выставка, мам. Нужно шесть моих работ.

А сколько у тебя уже есть?

Пять готовы. Ну, почти готовы. Чуть-чуть надо доделать.

Удачи тебе, Джеймс.

Ты сможешь приехать в гости. Посмотреть на мои работы.

Может быть.

Она собрала посуду.

А ты будешь скучать, мам?

Буду, Джеймс, но мы тут привыкли скучать.

Это верно, мам. В этом мы все специалисты. Она встала.

Сегодня постельное белье меняем.

Я скоро сам свое буду стирать. В Лондоне.

Верно.

Тебе меньше работы.

Уж точно. Я прямо другим человеком стану. Дамой-белоручкой.

Она взъерошила ему волосы.

Нужно тебе джемпер довязать до отъезда.

Спасибо, мам.

Она взяла тарелки, пролила чай себе на грудь.

Вот ведь безрукая.

Да все путем, мам.

Она кивнула.

Как кроликов выпотрошишь, вычистишь курятник? – спросила она.

Да.

Когда Марейд домыла посуду, он отнес кроликов в заднюю кухоньку, прихватил бабушкин нож, топорик. Вспорол первому брюшко – оттуда пахнуло теплом, вытащил внутренности, отделил сердце, желудок, внутренности, почки, печень, легкие. Зачерпнул их рукой, сложил в миску, потом достал почки и печень обратно, положил на доску. Сделал надрез возле головы и, надавливая ножом, снял левой рукой шкурку – на свет явилась розовая кроличья плоть. Он отсек топориком головы, бедра и лапы, промыл полость, где раньше находился желудок. Взялся за второго кролика. Потом за третьего. Выкинул головы и лапы в ведро, сполоснул раковину.

Мать его стояла рядом, с корзиной, полной постельного белья.

Закончил, Джеймс? – спросила она.

Да.

Она вывалила белье на пол.

А кролики недурные, Джеймс. Мясистые.

Да, упитанные.

Он нарезал трех кроликов на двенадцать частей. Отлично, сказала она. Пойду готовить.

Он поднял миску с внутренностями.

Это свиньям отдам, сказал он. А потом в курятник.

Спасибо, Джеймс.

Она положила почки и печень на тарелку, подошла к раковине, смыла следы крови и мяса, которые не сполоснул сын. Принесла с плиты кастрюлю кипящей воды, вылила в раковину, засунула туда первую простыню, придавила деревянной лопаткой. Заново наполнила кастрюлю холодной водой, сложила туда кроличье мясо, почки, печень, добавила морковь, репу, лук, соль, перец. Отнесла в главную кухню, повесила над очагом. Полдень. Тушить шесть часов. В пять добавить картошку. В конце сельдерей. Дело сделано. Мужчины накормлены.

Она вернулась к белью. Сперва вещи Джей-Пи. Пока мама не вернулась. Будет заглядывать в раковину. Внюхиваться. Ищейка Бан И Нил чует запах крови. Фи-фу-фи, кровь англичанина. Марейд рассмеялась, покрутила простыни, добавила порошок, взбила лопаткой пену. Нет, мам. Ошибаешься. Она погрузила простыни в воду. Француз, мам. Вот что ты унюхала. Его запах. И мой тоже. Уж меня-то ты чуешь, мам. Свою собственную дочь. Ее похоть. Ее похоть в постели у француза. Вот что ты чуешь, мам. Впрочем, ты все и так знаешь. Ищейка Бан И Нил. Но не подаешь виду. Закрываешь глаза. Только и закрытые глаза многое видят. Видят то, что хотят видеть. И как хотят. Вот это. Летнее развлечение для Марейд. Пустячок. И все. Ничего больше. Только не дай бог ребенка заделают. Не дай бог. Ребенка. Ребенка такого же, как и Джеймс, но говорящего по-французски. Вылезет из моего чрева и давай лепетать на языке, которого никто не понимает. Ведь Джей-Пи-то уедет. Был – и нет. Пропал. Но ты, мам, не переживай. У нас есть презервативы. Французские. Она рассмеялась. Писатель со своими французскими письменами. Специально их привез, мам. Импортные. Нелегальные. Специально. Специально, чтобы трахать меня, молодую вдову из островных. Она вытащила простыни из воды, опустила обратно, чтобы отошли пятна. А если с этим не выйдет, мам, если подведет французская резинка, если не сложится с писателем и его французскими письменами, есть Франсис. Франсис всегда ютов. Дожидается. В высокой траве. Ждет, когда я хлопнусь лицом об землю, чтобы подобрать меня и сделать своей. Франсис-Спаситель. И уж тогда он сомнет меня так, как ему захочется. Ему меня всегда хотелось. Еще до Лиама. Подомнет меня, присвоит, а ежели в результате родится ребенок, быть ему рыбаком, говорить ему по-ирландски. Какой там у Франсиса на лодке английский или французский. У него и так все путем. Все путем, нужно только оприходовать вот такую, как я, молодую вдову из островных. Все путем, он готов, он дожидается дня, когда презерватив порвется, когда француз уедет. Когда уедет мой сын. И будет у него все путем: он великодушно заберет себе эту больную на голову тетку, которая все ждет, что ее утонувший муж вернется из моря. Она лопаткой вытащила простыни из воды, перебросила на сушилку. Добавила порошка, взбила белые и синие гранулы в пену. Опустила в воду, все еще горячую, следующую партию. Белье мистера Ллойда. Притопила, задержала, пусть вода впитается во все волокна, утопила, как отец мой топил котят, сгладила вздувшуюся пузырями ткань, препятствуя побегу, напитывая водой каждое волокно, хранящее запах этого человека, который увезет прочь моего сына, оторвет его от меня, поменяет в корне, и возвращаться он будет только в качестве гостя, каждый год гостить поменьше, дойдет до приездов раз в год, раз в два года, вообще никогда, как вот оно с моей сестрой, с братьями, с моей бостонской родней, которая теперь ездит в другие места, им другие части света интереснее этого клочка суши из камня, песка и сланца, и Джеймс со временем станет таким же, будет мне слать письма и открытки, фотографии своих картин, своих детей, жены, отпусков в далеких краях, а я останусь здесь, молодая вдова из островных, ждать возвращения его отца, ждать его возвращения, ждать, пока не стану пожилой вдовой из островных, а потом старой вдовой из островных. Она вытащила затычку, прополоскала простыни в холодной воде. Отжала, крепко перекрутив ткань, вода побежала по красным растрескавшимся ладоням в слив в раковине. Вынесла простыни наружу, развесила на веревке, тянувшейся от дома к скальной стене, которой обозначалась граница деревни. Вернулась в заднюю кухоньку. У раковины стояла мать.

Я остальное доделаю, сказала она.

Горячая вода кончилась, мам.

Зимой оно тяжелее, Марейд.

Она кивнула.

Пойду помогу Джеймсу в курятнике. Подышу. Она стукнула ногой по гофрированному железу, прикрученному к курятнику – грубой деревянной постройке. Дверь была примотана к камню синей веревкой.

Тебе помочь, Джеймс?

Я почти закончил.

Потом пойдешь рисовать?

Не-а. Почитаю.

А чего к мистеру Ллойду не идешь?

Я ему сейчас мешаю.

Как так?

Без понятия. Подожду, пока он пойдет назад в будку.

А чем он занят?

Не знаю, мам. Он мне не говорит.

А зачем ему большой холст?

Без понятия.

А тебе никогда не хотелось за ним подглядывать? Чем он там занят.

Он тогда меня выгонит.

Он тебе свои работы показывает?

Иногда. Я видел твои портреты, карандашом и углем.

Где я лежу?

Он рассмеялся.

Ты спишь, мам. «Спящая молодая женщина». Помнишь? Как у Рембрандта.

Она опустила глаза.

Ты ж стоя-то не спишь, мам.

Она засмеялась.

Я немножко лошадь, Джеймс.

Может быть.

И как они, ничего?

Да. Отличные.

Он вышел из курятника, отдал ей два яйца.

Вот, ты пропустила.

Спасибо.

Они вместе зашагали к дому. Джеймс указал на лодку у горизонта.

Возвращаются.

Хорошо, что есть жаркое из кроликов, Джеймс.

Интересно, купил ли Михал холст.

Пойду чайник поставлю. А ты скажи мистеру

Ллойду.

А Джей-Пи сказать?

Марейд передернула плечами.

Он и так придет.

Михал и Франсис положили свернутый холст в оберточной бумаге на стол. Он шмякнулся увесисто.

Ты этой штуковиной стол сломаешь, сказала

Бан И Нил.

Франсис прислонил к шкафу длинные рейки.

А сам он где? – спросил Михал.

В коттедже нет, сказал Джеймс.

Я видел, как он уходил, сказал Массон. Примерно полчаса назад.

Видимо, погулять пошел, сказал Джеймс.

Ну, подождем.

А я думаю, надо открыть, сказала Бан И Нил. Не, мам, нельзя.

Мы имеем право знать, что привезли на остров,

Марейд.

Мам, это ж его вещь.

А остров наш. Дом мой. Я имею право знать, что происходит.

Нельзя так, мам.

Массон погладил Марейд по предплечью.

Пусть мама делает, как считает нужным.

Она всегда так, сказала Марейд.

Франсис начал разворачивать бумагу.

У вас липкая лента есть? – спросил он.

Бечевкой завяжем, сказала Бан И Нил.

Франсис взрезал ленту ножом, сложил оберточную бумагу.

Поглядывай, что там снаружи, Джеймс.

Он не скоро вернется.

Холст был серовато-бежевый, много-много слоев свернутой ткани.

Ну и здоровый, сказала Марейд.

А он для чего? – спросила Бан И Нил.

Бан И Нил и Франсис одновременно, не сговариваясь, подняли холст и развернули, расправили во всю длину, умолкли, увидев, что он протянулся от очага до двери.

Джеймс, сказал Франсис, что ты об этом знаешь?

Ничего.

Мне это не нравится, сказал Франсис.

Мне тоже, сказала Бан И Нил.

Подумаешь, кусок тряпки, сказал Михал.

Зря ты ему это привез, сказала Бан И Нил.

Михал вздохнул, сложил на груди руки.

И его ты сюда зря привез, Михал. С этим его английским и рисованием.

Да ладно тебе, женщина.

Нет, не ладно, ты во всем виноват.

Кусок тряпки, Айна, по которому размажут краску.

Кусок?

Михал рассмеялся.

Ну ладно, сказал он. Кусище.

Для чего он, Михал?

Я не больше твоего знаю, Айна.

Ты наверняка что-то знаешь, Марейд.

Откуда мне знать, Франсис?

У тебя есть эта книга. С голыми женщинами.

И что?

С чего это ты вдруг заинтересовалась голыми женщинами?

Это искусство, Франсис.

Нам тут такого не надо.

Ты это папе римскому скажи. У него полон дворец картин.

Там женщины не голые.

Зато ангелы голые, Франсис.

Франсис уронил свой конец холста на пол. Указал на Джеймса.

Ты наверняка что-то знаешь.

Джеймс пожал плечами.

Ничего я не знаю.

Марейд с помощью Михала снова свернула холст.

Да какая вообще разница? – спросила она. Он скоро уедет, и все опять будет нормально.

Ага, жди, сказала Бан И Нил. Я уж и не помню, что значит нормально.

Они снова завернули холст в оберточную бумагу, заклеили, перевязали белой бечевкой.

Вот и хорошо, сказал Михал. Прямо как было.

Он догадается, сказал Джеймс. Он подмечает все мелочи.

Франсис фыркнул.

Да ты ему и сам скажешь, Джеймс. Прислужник. Джеймс вышел и сел снаружи на изгородь, дожидаясь возвращения Ллойда.

Вам холст привезли, сказал он.

Отлично. Спасибо, Джеймс.

Очень большой.

Вы его распаковали?

Да.

Я так и думал.

Но Михал все обратно запаковал. Вы б и не за метили.

Если б ты мне не сказал.

Верно.

Интересно, а зачем сказал?

Не знаю.

Принесешь мне его, ладно? Я пойду в мастерскую.

Джеймс вернулся в кухню, забрал холст. Франсис медленно захлопал в ладоши.

Экий прислужник старательный.

Джеймс вошел в мастерскую с холстом – кровь пульсировала в висках, под мышками скапливался пот. Сбросил холст на стол, принес деревянные рейки и встал рядом с художником – они оба разглядывали работу Ллойда на мольберте.

Море уже лучше, сказал Джеймс.

Спасибо.

Светится изнутри.

Потому что ты меня научил, Джеймс.

Похоже на то, мистер Ллойд.

Как я уже говорил, Джеймс, глаз у тебя зоркий.

Зорче вашего?

Ллойд улыбнулся.

Может быть. Когда стараешься.

Джеймс рассмеялся.

И когда кисти мою, мистер Ллойд.

Да, Джеймс. И колпачки на красках завинчиваешь.

И пол подметаю. Это я помню.

Ллойд взъерошил мальчику волосы.

Снимай бумагу, Джеймс. Посмотрим на холст. Они расстелили его на полу.

То что надо, сказал Ллойд.

Потер краешек между пальцами.

Уже левкасом покрыт.

Джеймс пожал плечами.

Вам больше времени на работу останется, мистер Ллойд.

После ужина сделаем подрамник.

После чая, если по-нашему, сказал Джеймс.

Ллойд улыбнулся.

После чая, Джеймс.

Ллойд сложил оберточную бумагу, свернул бечевку и снова взялся за работу, а Джеймс тихонько, незаметно встал на колени перед своим стулом-мольбертом и продолжил работать над «Мпа па heireапп», тишина окутала мастерскую, коттедж, соседний коттедж, где Массон вернулся к работе, писал синими чернилами, под рукой – чашка горячего кофе, такое счастье после бесконечного чая, после перепалок на кухне, спрятался среди книг и карандашей, как прятался в детстве, у себя в спальне среди книг и карандашей, от отца, от мамы, в уютной тишине своей комнаты, один за своим письменным столом, в компании учебников французского, английского, классической литературы, философии. Иногда—латыни. И даже греческого. Но только не арабского. В школе никогда не говорили про арабский, про Алжир, про жизнь в Алжире, так что тексты учителя-алжирца я откладывал в сторону: вырезки из газет, отрывки из Корана, политические и религиозные трактаты, которые для меня ничего не значили, потому что я ничего не знал про страну моей матери, не знал и знать не хотел, поэтому перевод, который нужно было сделать к четвергу, казался глупостью, докукой. Я пытался все объяснить маме. Объяснить свое равнодушие к занятиям, к учителю, к необходимости учить арабский. Она вздыхала, надвигала платок на лоб, разговаривала с мужчинами и их сыновьями за кассой, а они всучивали мне все новые книги, какие-то брошюры, иногда на французском, чаще на арабском, читай, сынок, из них ты все поймешь, и я читал, уж как получалось, детские книги по истории Алжира, об отношениях с Францией, но ничего я из них не понимал, не нашлось в них ни слова о том, каково быть сыном француза и алжирки, каково быть наполовину французом, наполовину алжирцем, наполовину чем-то, наполовину ничем, мальчиком с нейтральной полосы.

Джеймс встал, чтобы посмотреть на свою картину. Потер колени.

Священника из меня не получится, сказал он. Церковь страшно расстроится, Джеймс.

Ллойд взглянул на его работу.

Неплохая вещь, Джеймс. Точно годится для выставки.

Спасибо.

Сколько их у тебя?

Это пятая готовая.

Всего одна осталась, Джеймс.

А сколько у вас, мистер Ллойд?

Пока толком не знаю. Я свои отберу уже в Лондоне. Не раньше.

А почему?

Решу, что не все пойдут на выставку, – заленюсь.

В этом есть своя логика, мистер Ллойд.

Моя жена с этим не согласна.

Ваша наполовину.

Он кивнул. Улыбнулся.

Она считает, я должен раньше определяться. С выбором.

Многовато она за вас думает.

Ллойд рассмеялся.

Это верно, Джеймс.

А что она подумает о моих работах?

Ты ей понравишься. Твои работы тоже.

Они молча работали до ужина. Бан И Нил подала кроличье жаркое. Поели. Франсис прокашлялся и заговорил по-английски.

Зачем вам большой холст, мистер Ллойд? Ллойд положил нож и вилку на стол.

Я буду на нем писать.

Понятно, а что?

Картины острова.

Какие картины?

А что?

Мы должны знать, чем вы занимаетесь.

Я прошу прощения, Франсис, но мое творчество

не имеет к вам никакого отношения.

Имеет, если оно про островных.

Ллойд пожал плечами.

Вы-то не островной.

Я тут родился, мистер Ллойд. Провожу тут много времени.

Это я вижу.

Так что у меня есть право голоса.

Творчество все равно мое, Франсис. Как я уже сказал, к вам оно не имеет никакого отношения. Франсис подался вперед.

А вот тут вы не правы, мистер Ллойд.

Франсис снова взялся за еду. Ллойд тоже ел, молча. Выпил чаю с пирожным и ушел. Джеймс следом.

Ну и фрукт этот Франсис, Джеймс.

Верно, мистер Ллойд.

А кто он такой?

Брат моего отца.

Помимо этого. Почему он тут всеми командует? Джеймс пожал плечами.

Да просто так.

Ллойд положил рейку на пол мастерской.

Нам нужны молоток и пила, Джеймс.

Джеймс принес инструменты, они распилили рейку на одиннадцать кусков – два длинных, по размеру полотна, чтобы закрепить его сверху и снизу, девять покороче, на вертикальные опоры и ножки.

А оно всегда так было? – спросил Ллойд. Что Франсис был за главного?

Сколько я себя помню.

Они натянули холст на рейки.

А я думал, главный Михал, сказал Ллойд. Он всеми руководит.

Недолго так подумать. Лодка его и все такое.

Вот именно, сказал Ллойд.

Джеймс придерживал холст на месте. Ллойд вбивал гвозди.

Ведь это Михал платит Франсису, верно?

Да, мистер Ллойд.

Но, по сути, Михал ему не начальник.

Верно. По крайней мере, не на острове.

В странном ты месте живешь, Джеймс.

Вот почему я хочу с вами уехать, мистер Ллойд. Ллойд кивнул.

Я тоже уеду, Джеймс.

Они закончили приколачивать один край холста к раме.

Огромная будет картина, мистер Ллойд.

Да, Джеймс.

А вы раньше такие большие писали?

Ллойд покачал головой.

Это будет моя лучшая вещь, Джеймс. Я в этом уверен.

Они взялись за кусок с другой стороны газеты в экстазе половина жены в восторге гениальный британский живописец вся жена в восторге

Они натянули второй край холста на подрамник, прибили гвоздями.

Я бы сказал, он человек нравный, заметил Ллойд. Так и есть, мистер Ллойд.

Не хотел бы я с ним подраться.

Он вас побьет, мистер Ллойд.

Они прибили на место короткие рейки, распределили семь вертикальных подпорок по всей длине.

А как мне поступить в художественный колледж, мистер Ллойд?

Все будет в порядке. Меня там хорошо знают. Ллойд прибил короткие рейки по диагонали в каждом углу.

Так холст будет в натяжении, Джеймс. Не провиснет.

Да я и сам так подумал, мистер Ллойд.

Мне тебя и учить-то нечему, да, Джеймс?

Почти нечему.

Они разложили подрамник на четырех кухонных стульях.

Впечатляет, сказал Джеймс.

Это будет моя программная работа.

Что писать-то собираетесь?

Закончу – покажу.

Если закончите.

Ллойд засмеялся.

Я следующим летом снова здесь буду, Джеймс.

А я нет.

Джеймс обошел холст по кругу.

А как пишут на таких больших холстах, мистер Ллойд?

Молодчина, Джеймс, – зришь в корень.

Ллойд вытащил из ящика самые большие кисти.

Это вопрос масштаба.

Он вышел в другую комнату.

Иди помоги мне, Джеймс.

Они сняли с гардероба дверцу с зеркалом, прислонили к стене мастерской напротив холста.

Я буду смотреть на отражение картины в зеркале. Проверять масштаб.

Можно посмотреть, как вы работаете?

Ллойд покачал головой.

Нет, Джеймс. Здесь я буду работать один. А ты, если хочешь, в будке.

Но мне нужно готовиться к выставке.

Мне тоже, Джеймс.

Но мне нравится тут.

И мне нравится тут, так что придется нам обоим приспособиться.

И долго мне там торчать?

Ллойд пожал плечами.

Бери все, что тебе нужно, Джеймс.

Джеймс собрал бумагу, карандаши, краски и кисти и зашагал к хижине, навстречу солнцу, сползавшему в море.

Еда для пикника уложена в корзины, солнце светит вовсю, самый подходящий день для семейной вылазки, а заодно проверить верши для омаров. Утро понедельника, двадцать седьмое августа.

Семейство Маунтбаттенов выезжает из замка Клэссибон, до пирса в Мулламоре в Слайго совсем недалеко, там стоит «Тень V», старый зеленый деревянный катер почти десять метров в длину, достаточно просторный, чтобы вместить лорда Маунтбаттена, его дочь, зятя, внуков-близнецов и их восьмидесятитрехлетнюю бабушку со стороны отца. Море спокойно.

Пол Максвелл, пятнадцатилетний школьник из Эннискиллена, помогает семейству подняться на борт. Он дружит с четырнадцатилетними внуками лорда Маунтбаттена, его наняли на лето следить за катером, держать его в готовности для лорда Маунтбаттена, кузена Елизаветы II, отставного морского офицера.

Пассажиры и продовольствие на борту, запускают двигатель. Лорд Маунтбаттен отводит катер от причала, направляет к выходу из гавани, знать не зная, что бойцы ИРА прикрепили к днищу его судна двадцатикилограммовую бомбу, знать не зная, что боец ИРА стоит на утесе с видом на бухту и держит в руке пульт дистанционного управления.

Лорд Маунтбаттен выводит катер за волнорез.

Боец ИРА щелкает тумблером. Бомба взрывается, в результате погибают Пол Максвелл и Николас Нэчбул, один из близнецов, внуков Маунтбаттена. Лорд Маунтбаттен умирает до госпитализации, от кровотечения из развороченных ног.

Мам, ты слышала?

Да, Марейд.

Двое парнишек. Ровесников Джеймса. А сам он где?

На утесах, мам.

Пусть там и сидит.

Да, пусть. Подальше от всего этого.

Марейд склоняет голову, закрывает глаза. Подальше от всего этого, Джеймс.

В тот же день, в понедельник, двадцать седьмого августа, в 16:40 английский военный конвой движется по пустынной озерной местности неподалеку от ирландской границы. Солнце все еще светит.

На «лендровере» и двух грузовиках бойцов перебрасывают с одной военной базы на другую. Конвой проезжает мимо Нэрроу-Уотер неподалеку от Уорренпойнта в графстве Даун.

Конвой поджидают бойцы ИРА, они заложили трехсоткилограммовую бомбу в припаркованный у обочины трейлер, груженный тюками сена. Конвой поравнялся с трейлером. Бомба взрывается, погибают шестеро бойцов парашютного полка, которые находились на втором грузовике.

Выжившие бросаются в укрытия. Бойцы ИРА открывают огонь с другой стороны озера, с территории Республики Ирландия. Британцы стреляют в ответ и убивают Майкла Хадсона, англичанина, приехавшего в отпуск наблюдать за птицами. Английские солдаты вызывают по радио подкрепление.

Подкрепление прибывает на «лендроверах» и вертолетах, рассредоточивается за каменной стеной. Бойцы ИРА взрывают вторую трехсоткилограммовую бомбу, заложенную за этой самой стеной, погибает еще двенадцать человек, куски тел силой взрыва раскидывает во все стороны. От подполковника Дэвида Блэра, прибывшего на вертолете, не остается ничего, а от девятнадцатилетнего водителя Энтони Вуда только тазовая кость – тепловая волна от первой бомбы сплавила ее с сиденьем грузовика.

От двух взрывов погибают восемнадцать бойцов, шестнадцать из них – из парашютного полка:

Дональд Фергюсон Блэр, двадцать три года, холост, из Килсита, Шотландия;

Николас Джон Эндрюс, двадцать четыре года, женат, из Бром-Ярда, Англия;

Гэри Айван Барнс, восемнадцать лет, холост, из Ипсуича, Англия;

Реймонд Данн, двадцать лет, холост, из Суиндона, Англия;

Энтони Джордж Вуд, девятнадцать лет, холост, из Лондона, Англия;

Майкл Вудс, восемнадцать лет, холост, из Блэкберна, Англия;

Джон Кристиан Джайлс, двадцать два года, женат, из Стоктона-на-Тисе, Англия;

Йэн Альберт Роджерс, тридцать один год, женат, из Бишопстоука, Англия;

Уолтер Бирд, тридцать три года, женат, двое детей, из Борэмвуда, Англия;

Томас Роберт Вэнс, двадцать три года, помолвлен, из Белфаста, Северная Ирландия;

Роберт Невис Ингланд, двадцать три года, женат, один ребенок, из Олдершота, Англия;

Джефри Алан Джонс, восемнадцать лет, холост, из Гвента, Уэльс;

Леонард Джонс, двадцать шесть лет, женат, один ребенок, из Манчестера, Англия;

Роберт Дилан Воган-Джонс, восемнадцать лет, холост, из Корвена, Уэльс;

Кристофер Джордж Айрленд, двадцать пять лет, женат, один ребенок, из Бедфорда, Англия;

Питер Джеймс Фурсман, тридцать четыре года, женат, из Крика, Англия.

Двое бойцов из Королевского горного полка:

Дэвид Блэр, сорок лет, женат, двое детей, из Эдинбурга, Шотландия;

Виктор Маклеод, двадцать четыре года, холост, из Инвернеса, Шотландия.

Джеймс крутил ручку радиоприемника, пока диктор новостей не заговорил по-английски. Ллойд слушал, глядя вниз, в свою чашку: на остывающем чае скапливалась молочная пленка, а он следил, как она делается все толще, как застывает жир.

У меня чай остыл, сказал он.

Джеймс выключил радио.

Ллойд взял ложку, помешал, жир снова растворился в молоке, в чае. Ллойд выпил, в тишине было слышно, как он глотает, все остальные сидели опустив глаза в стол или подняв к потолку.

Он снова поставил чашку на блюдце.

Многовато смертей, сказал он. Для одного дня. Верно, согласился Массон.

Ллойд покрутил чашку на блюдце по часовой стрелке. Многовато смертей, сказал он.

Против часовой стрелки.

Трудно это понять, сказал Ллойд.

Что именно? – спросил Массон.

Такую ненависть.

Массон вздохнул.

Ой ли?

После всего, что мы сделали для этой страны? -спросил Ллойд.

После всего, что вы сделали с этой страной.

Это было давно.

Ой ли?

Да.

Счета не закрыты, Ллойд. Осталась граница, которой быть не должно.

Марейд встала, собрала чашки.

Есть виски? – спросил Ллойд.

Марейд покачала головой.

Вы все выпили, мистер Ллойд, сказал Джеймс. Ллойд кивнул.

Что, правда? Это я зря.

Точно, сказал Массон.

Вы тоже пили.

Значит, это мы зря.

Что-то вы нынче необычно сговорчивый Джей-Пи.

Так и день нынче необычный.

Во вторник, двадцать восьмого августа, леди Брэберн, восьмидесяти трех лет, скончалась в больнице в Слайго от ран, полученных при взрыве бомбы, которую бойцы ИРА заложили на «Тени V».

Джеймс, постучав, открыл входную дверь. Бабушка вам прислала.

Он поставил на стол чай, молоко, хлеб с маслом. Ллойд закрыл дверь в мастерскую.

Спасибо, Джеймс.

Он взял чайник.

Хочешь чаю?

Не откажусь.

Хорошо. Доставай чашки.

Не садясь, Ллойд разлил чай.

Без стульев-то не очень, да, мистер Ллойд? Можем сидеть на полу. Снаружи сыровато. Внутри тоже, мистер Ллойд.

Это верно.

Они остались стоять, лишь прислонились к столу, так ели и пили.

Как работа, мистер Ллойд?

Двигается, Джеймс.

Можно посмотреть?

Пока нет.

А когда?

Наверное, уже скоро.

Эта женщина умерла.

Какая женщина?

Которая была на катере. Старуха.

Очень жаль.

Джеймс выпил еще чая, съел еще хлеба.

Странно оно, наверное, мистер Ллойд.

Что именно, Джеймс?

Быть здесь англичанином. Сейчас. В такое время.

Пожалуй, да.

Вы боитесь?

Ллойд пожал плечами.

Чего?

Бомбы взрываются, а вы тут один.

Вряд ли они охотятся за английскими художниками.

Да уж это вряд ли, мистер Ллойд.

Из этого ведь заголовка не сделаешь, верно,

Джеймс? «От бомбы ИРА погиб английский художник-пейзажист».

Джеймс засмеялся.

Да, не сделаешь.

Джеймс нагнулся к Джеймсу и прошептал.

Вот разве ты думаешь, что Франсис на меня

ополчился.

Джеймс прошептал в ответ.

Франсис на всех ополчился.

Они рассмеялись.

Может, и на тебя тоже ополчится, Джеймс. За то, что ты пишешь картины с англичанином.

Да он уже давно до меня докапывается.

Ллойд собрал тарелки и чашки, вручил Джеймсу.

А можно мне поработать сегодня, мистер Ллойд?

Сегодня нет, Джеймс.

А посмотреть, что вы делаете?

Сегодня нет, Джеймс.

Во вторник, двадцать восьмого августа, Джон Патрик Харди ужинает с шестерыми из десяти своих детей дома в Северном Белфасте. Около пяти вечера кто-то стучит во входную дверь. Джон выходит из кухни, пересекает прихожую, открывает дверь. Ему стреляют в грудь. Он падает на спину. Снайпер из Добровольческих сил Ольстера выпускает вторую пулю и убивает Джона Патрика Харди, сорокатрехлетнего католика, безработного механика.

Он взял с кровати рисунок, разложил на столе. Подправил изображение Франсиса с двумя рыбами, сделал темнее, добавил на лицо балаклаву, в левую руку винтовку, в правую взрыватель, за спину поместил трейлер, груженный тюками сена, к трейлеру приближается британский военный грузовик. Добавил измененного Франсиса на холст, написал его серым и темно-серым среди красного, желтого, синего, розового и зеленого, вывернул стрелку голову к плечу – теперь глаза неотрывно смотрели из-под балаклавы на художника, на женщину, на мужчину, прогуливающихся по лондонской галерее с бокалом в руке.

Джерри Леннон раскладывает фрукты в витрине продуктового магазина Леви на Антрим-роуд в Северном Белфасте. Утро субботы, первое сентября, половина десятого. В магазин заходит молодой человек, боец Добровольческих сил Ольстера, стреляет двадцатитрехлетнему католику в голову и в спину. Джерри Леннон умирает прямо в магазине.

Светило утреннее солнце, Джеймс нес чайник, кувшинчик с молоком и миску каши Ллойду в коттедж. Дверь оказалась открыта. Он вошел, решив расставить все на столе, чтобы потом постучать рукой, а не ногой. Но оказалось, что стол занят. Огромным рисунком. Карандашным. Джеймс его раньше не видел. Мальчик уставился на него, раскрыв рот, так и не выпустив из рук чайник, кувшинчик и миску, пытаясь осмыслить масштабы: изображение Бан И Нил с чайником, Бан И Флойн с трубкой, Майкла с лодкой, Массона с черным диктофоном. Прямо как они были у меня. На моих рисунках.

Чайник вдруг отяжелел в руке, Джеймс поставил его к очагу, царапнув металлом по камню. Взглянул на рисунок снова, на самого себя с кроликом и кистями в руке. Вгляделся в тень под карандашными линиями, в стертое изображение, где он с двумя кроликами в руках.

Ллойд вышел из мастерской.

Я же велел тебе стучать, Джеймс.

Ллойд стал сворачивать рисунок.

Я увидел, мистер Ллойд. Вы опоздали.

Ллойд медленно обернулся, прижимая рисунок к груди.

Спасибо за чай, Джеймс.

Вы скопировали мою идею, мистер Ллойд.

Какую еще идею, Джеймс?

Идею про репрезентацию. Чтобы у каждого из островных был в руках символический предмет. Ллойд улыбнулся мальчику.

Хорошо я тебя учил, Джеймс.

Я еще и книжки читал, мистер Ллойд.

Вот и молодец, Джеймс. Это очень важно.

Поэтому знаю про символы, мистер Ллойд.

И про репрезентацию.

Ллойд положил свернутый рисунок обратно на стол, повернулся к чайнику.

Хочешь чаю, Джеймс?

Вы у меня украли, мистер Ллойд. Украли мою идею.

Ллойд рассмеялся.

Правда, Джеймс?

Да, правда.

Ллойд налил чаю в две чашки. Добавил молока, подал одну из них Джеймсу.

А может, это ты разработал то, что первым сделал я?

О чем вы?

«Джеймс с двумя кроликами». Ты увидел, воспользовался, расширил.

Все равно вы у меня украли. Взяли то, что я расширил.

Ллойд принялся за кашу.

Художники так и поступают, Джеймс. Заимствуют друг у друга, учатся друг у друга. Тем же самым и мы тут занимаемся, в нашей маленькой творческой колонии.

Джеймс потеребил пальцами чашку.

Все равно нехорошо, мистер Ллойд. Что вы вот так вот раз – и забрали мою идею.

Ллойд пожал плечами.

Мы друг друга обогащаем, Джеймс. Обмениваемся идеями.

Джеймс отпил чаю. Чуть теплый, почти совсем остыл.

Вы хотя бы сошлетесь на меня, мистер Ллойд? Скажете им, что это моя идея?

На выставке и так будет очевидно, что я учился у тебя, а ты у меня.

Джеймс медленно кивнул.

Наверное, будет.

Ллойд допил чай.

Ну, хочешь посмотреть, Джеймс?

Наверное.

Я еще не закончил.

Ллойд указал на дверь в мастерскую.

Заходи, Джеймс.

Взял у мальчика чашку.

Никакой еды. И питья.

Джеймс вошел в помещение, наполненное цветом: сочные оттенки синего, зеленого, красного, желтого, мама в центре, на бедрах зеленый шарф, она тянется к яблоку над головой, кожа сияет, мерцает в островном свете, нагота ее составляет разительный контраст с другими островитянами, выстроенными на холсте в ряд, в темной одежде, подсвеченной всплесками синего, красного, желтого и розового.

Очень красиво, мистер Ллойд.