Текст книги "Колония"

Автор книги: Одри Маги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Огляделся, пытаясь понять, куда дальше, ничего не нашел и зашагал прямо по траве к самым отвесным утесам, помедлил, чтобы зарисовать дерево, сбитое ветром в плотный шар переплетенных со стволом ветвей, потом еще – зарисовать озерцо с солнечными бликами на воде. Он гудел себе под нос, поднимался на холмы в поисках утесов, которые приехал рисовать, отметил, что здесь уклоны куда круче, что здесь, в западной части острова, если идти в направлении вечернего солнца, которое все еще стоит в небе высоко, выше, чем он привык, начинает ломить икры. Внутри зародилась дрожь предвкушение

возбуждение

автопортрет: свидание вслепую

Он подошел к краю утеса, наклонился вперед, закрыл глаза правда из книги лодка с ногами неправда из книги поющие лодочники неправда правда все одно утесы как ответ

Он открыл глаза, глянул вниз с утеса. Пнул пожухшую от ветра траву пастель синий зеленый

оттенки розового

воскресные художники ограда парка

ты недостоин

масляной краски

плесени

дождь и холод

капусты

картофеля

зажаренной рыбы

Он плюхнулся на траву, закрыл лицо локтями. автопортрет: после свидания вслепую Подсчитал потери, деньги, потраченные на переправы, поезда и автобусы, аванс за дом, еще расходы на путешествие к югу к подсолнухам

красным крышам

растрескавшейся земле

блеску моря

к тому, что уже написали

Встал, еще раз взглянул на утесы, в надежде увидеть их иначе, такими, как в книге. Покачал головой, повернул назад к деревне, пошел по закраине острова, под напором усиливающегося ветра. Засунул шляпу в карман, ошеломленный яростью порывов, карабкался вверх в поисках тропы, высматривал путь обратно к себе в коттедж, чтобы сложить вещи и уехать с лодочниками, вернуться

обратно

к сытым

самодовольным

дельцам

их душечкам

ауэрбаху

бекону и Фрейду душечки дельцов душечка-делец

Ветер задул так, что он упал на колени, плохо понимая, как вернуться. Дополз до верхней точки склона, до края острова, в надежде увидеть огни деревни. Посмотрел вниз. На утесы. Прямо как в книге – косматая крепкая буйная красота, грохот волн, разбивающихся о камни в двухстах футах у него под ладонями и коленями. Он плюхнулся на живот, вытянулся дальше за край, мощь волн, ударяющих в скалы, сотрясала ему плоть и кости красота

нездешняя

незримая

ненаписанная

достойная

масляной краски

Он рассмеялся

плесени

дождь и холод

картофеля

зажаренной рыбы

Он так и лежал на животе, глядя, как закатное солнце озаряет западную стену утеса, световое шоу из нездешних тонов розового, красного, оранжевого и желтого, таящегося в камне, цветов, которые он никак не ждал отыскать так далеко на севере. Он зарисовал их в блокнот, пополз на четвереньках вдоль края утеса, чтобы взглянуть на пещеры и арки, высеченные океаном, зарисовать селедочьи плавники, бакланов и крачек – они кричат и заляпывают камень жирным белым удобрением, которое камню не впитать, зарисовал, как здесь, далеко на севере, падает свет, зная, что на рассвете падать он будет иначе, и в полдень тоже, иначе в четыре часа дня, в дождь, туман, зимой, осенью, летом, весной, перекличка солнца и камня, бескрайняя, бесконечная.

Он перекатился на спину и посмотрел в потемневшее небо, продолжая гудеть одна правда

две правды

три правды

а лодочники все же поют на веслах

но

только

не

Для

меня

Утром, позавтракав кашей, чаем и хлебом, он задал Бан И Нил вопрос. Произнес его медленно, проговаривая каждый слог.

Вы знаете, когда приходит почтовое судно? Она выключила радио, крикнула. Примчался Джеймс.

Bi ag caint leis, сказала она.

Вам чего? – спросил мальчик.

Почтовое судно. Когда оно приходит?

Завтра, мистер Ллойд.

А я думал, сегодня.

Сегодня воскресенье.

Мне нужен мой багаж.

По воскресеньям суда не ходят, мистер Ллойд.

И что мне делать до завтра?

Джеймс пожал плечами.

Ждать.

Ллойд вынес стул на улицу, поставил на сланцевую плиту, вкопанную в землю у входа в его коттедж. Открыл блокнот, стал зарисовывать деревню, коттеджи, домики, мужчин и женщин, передвигавшихся от двери к двери, собак, кошек и кур на единственной улице. Зарисовал море, тропу, ведущую к морю. Зарисовал Джеймса, который шел к нему с чашкой и тарелкой, чаем и хлебом, в чай уже добавили молока, на хлеб намазали тонкий слой масла и варенья.

Это вам подкрепиться, мистер Ллойд.

Спасибо, Джеймс.

Он взял у него чашку и тарелку.

Аты сегодня чем займешься?

На мессу пойду.

Я не видел церкви.

В здании школы.

А священник?

Джеймс пожал плечами.

Бан И Нил что надо знает.

Джеймс ушел, Ллойд продолжал рисовать островитян: они приоделись, мужчины в костюмах, волосы зачесаны назад, женщины в платьях, кардиганах, с подкрашенными губами.

картины острова: воскресная месса

Михал помахал рукой, окликнул.

Пойдете, мистер Ллойд?

Ллойд покачал головой.

Это не для меня.

Взял пальто, шляпу, засунул блокнот и карандаш в карман и пошел по краю острова, держа вслед за солнцем к югу и востоку, – здесь подниматься по склонам было не так мучительно. Посидел на траве, посмотрел в морскую даль вокруг острова: солнце блестело на водной глади, птицы ныряли, охотились, а он грелся на солнце вдали от Лондона, от других, от них, их выставок, рецензий, рукоплесканий, их сцены

от нее

там

среди них

душечка-делец

среди них

в ее среде

не моей

Он лег. Стал ждать. Хотя ветер и холодил. Сел, еще раз посмотрел в морскую даль – она посерела. автопортрет: на самом краю

Он вернулся в деревню, сел за ужином на то же место. Лодочники пока не отбыли. Франсис нагнулся к нему.

Вы местных рисовали.

Да. Когда они шли к мессе.

А сказали – не будете.

Правда? Я забыл.

Шустро, однако, мистер Ллойд.

Что шустро?

Забыли.

Полковник Королевских горцев рявкает на двух полицейских из Южной Армы – велит им не двигаться. Старшему инспектору Стэнли Ханне сорок восемь, его коллеге констеблю Кевину Томпсону двадцать два, помолвлен, скоро свадьба. Оба протестанты.

Полицейские жестом подтверждают, что услышали, но не прекращают продвигаться по проселку в Клоналиге, в самом начале десятого вечером воскресенья, третьего июня. Останавливаются у стены осмотреть бидон для молока. В бидон набито двести фунтов взрывчатки. ИРА начеку.

Бойцы ИРА подрывают бомбу прямо в руках у полицейских, оба погибают на месте.

После завтрака он снова спросил у Джеймса, когда придет почтовый катер.

В течение часа, ответил мальчик. Двух. Трех. Как выйдет.

А как выйдет?

Да как все сложится. Прежде всего на море.

Как это понять?

Смотрите на море, сказал Джеймс. И все узнаете. Прямо так?

Джеймс пожал плечами.

Прямо так.

Ллойд спустился к бухточке – воздух еще был прохладным. Окинул взглядом море в поисках движения, паруса, мотора, ничего не обнаружил. Побродил среди развалин, когда-то бывших домами, спустился на пляж, где отдыхали десятки тюленей – его приход их не потревожил. Нарисовал бухточку, тропу на утесах, дома, развалины, потом тюленей, открыл чистую страницу, когда один из них, побольше прочих, отделился от стада и зашле-

пал к морю, мышцы бугрились, чтобы волочь эта

кую тушу по песку

рыбья кожа

потертости от песка

амфибья радость

Ллойд нарисовал тюленя у края воды, запечатлел как тот шлепает ластами по мокрому песку, плюхается в море, уходит на глубину. Тюлень нагнул голову, шея стала продолжением позвоночника, потом грациозно рассек воду.

картины острова: метаморфоза

Ллойд закрыл блокнот и пошел по утесам обратно

в свой коттедж. Снова вынес кухонный стул на

сланцевую плиту, уселся, плохо представляя, что

делать дальше, как ждать в месте, где ничего не

происходит

в месте

которому и не надо

чтобы

что-то происходило

Начал снова зарисовывать островитян: женщин, переходивших из дома к дому с утварью, корзинами чистого белья, утюгами, кастрюлями; стариков, собравшихся у стены – они курили сигареты и трубки. К ним присоединились Михал и Франсис. Франсис закурил сигарету, бросил взгляд на коттедж художника. Ллойд закрыл блокнот, встал. Ушел внутрь, в мастерскую, перебрал пальцами краски в ящике у мольберта, приласкал металлические тюбики

присутствие

будущее

потенциал

Вытащил из упаковки карандаши, уголь, разложил на мольберте – можно начинать: сперва карандаш, потом уголь, употребить их мягкость и вольный разбег, чтобы изучить контуры утесов, падение света на камень, перейти по готовности к краскам, бумаге, холсту.

Еще раз посмотрел в окно на море, выискивая взглядом свои чемоданы, где лежит бумага и холсты. Ничего не увидел. Вернулся на стул у входной двери, стал смотреть оттуда, как чайки разрезают небо, чайки кружат у края острова.

В одиннадцать Джеймс принес чай и ломоть хлеба, опять с маслом и вареньем.

Спасибо, Джеймс. Есть новости про катер?

Мальчик глянул на.море.

Нет.

Можешь сказать, долго ли еще?

Нет.

Ллойд взял чашку и тарелку.

Тебе сколько лет, Джеймс?

Пятнадцать.

Еще в школе учишься?

Он пожал плечами.

Не знаю. Наверное.

В смысле?

Уйти оттуда хочу.

Тебе там не нравится?

Там островных не любят.

Почему они островных не любят?

Считают нас тупыми и нищими.

Не больно красиво.

Джеймс пожал плечами.

А вы что, другие? Вы тоже так думаете.

Ллойд отхлебнул из чашки.

Хороший чай.

Чай бабушка заваривает. Никому больше не разрешает.

Почему?

Нипочему. Просто правило.

Сколько ж у нее дел-то, Джеймс. И месса, и чай.

Верно.

Ну, чай хороший, Джеймс.

Тот кивнул.

Божественный чай, мистер Ллойд.

Они рассмеялись. Ллойд протянул Джеймсу тарелку.

Хочешь, Джеймс?

Давайте.

Джеймс уселся на землю, на некотором расстоянии от Ллойда, жевал, не отводя глаз от моря.

А вы зачем сюда приехали, мистер Ллойд?

Ради утесов.

У вас в Англии, что ли, утесов нет?

Таких нет.

А в чем разница?

Здесь они обветренные, дикие.

Ллойд поставил тарелку и чашку на землю, обожженная глина скрипнула по камушкам и гравию.

Мне нравится на отшибе, Джеймс. Подальше от Лондона.

картины острова: метаморфозы II

Джеймс встал, пошел к бухточке.

Ты куда?

Катер, мистер Ллойд.

Он обвел взглядом горизонт. Ничего не увидел. Джеймс покачал головой.

Не видите, что ли?

Не больно-то вы для художника зоркий, мистер Ллойд.

Стали открываться двери, жители потянулись к бухте. Ллойд все вглядывался в море, но катера не видел. Пошел вслед за островитянами к спуску. Михал и Франсис уже стояли у края воды – рядом с ними каррах, – смотрели, как моторный катер входит в бухту.

Я его вообще не видел, сказал он.

Чего?

Катер. Там, в море.

А теперь видите? – спросил Михал.

Ллойд нахмурился, не отводя глаз от моря. Теперь вижу. Поупражняюсь – научусь.

Оно и верно, мистер Ллойд.

Ллойд указал на каррах, ящик с книгами и пустыми пузырьками от лекарств – засунуты в нос, но не привязаны.

Вы назад? – спросил Ллойд.

Да, сказал Михал.

Опять так же грести.

Михал покачал головой.

На этом мотор есть, мистер Ллойд.

Лодочники и старые островитяне на веслах довели каррахи до катера и вернулись с тремя чемоданами из одинаковой кожи и покупками на неделю, сложенными в пластмассовые ящики и картонные коробки: мука, сахар и чай, мешочки табака, пачки сигарет, банки пива, лекарства, шоколад, печенье, зубная паста, шампунь, батарейки, ручки, карандаши, блокноты, письма, открытки, газеты и книги. Островные разобрали свои заказы, вручили деньги Михалу, который отбыл на своем каррахе, привязав его к корме катера.

Старики донесли чемоданы до деревни. Ллойд шел следом, рядом с Джеймсом—тот тащил ящик с продуктами, на нем сверху лежали две книги. Ллойд взял их: роман «Темная сторона солнца» и история американских индейцев.

Это тебе, Джеймс?

Мне.

Как, интересные?

Пока не знаю. Только получил.

Ллойд открыл обе книги.

Она мне каждую неделю по две присылает.

Она – это кто?

Библиотекарша.

Здорово.

Джеймс перехватил ящик поудобнее.

Всегда роман и одну книгу по истории или географии. Иногда научную. Или про природу.

Тебе нравится, что она выбирает?

Обычно да. Если нет, я записку пишу.

Ллойд положил книги обратно на ящик.

Может, попрошу книгу по рисованию, сказал

Джеймс.

А мама твоя получает книги?

Они читать не особо. В школу только до двенадцати ходила.

А бабушка?

Вообще читать не умеет. Радио слушает.

Да, слышу. Работает постоянно.

Постоянно, мистер Ллойд. Бесит жутко.

Старики поставили чемоданы прямо за порогом коттеджа. Он переправил их в мастерскую, открыл и вздохнул от облегчения: все на месте все как было

непопорченное

нетронутое

Он распаковал штатив, блокноты, холсты, бумагу, палитру, маленький мольберт, прямоугольный тиковый ящичек, в который положит краски, когда пойдет на утесы. Распаковал ботинки, плащи, непромокаемые брюки, книги, бинокль, фляжку, фотоаппарат, коллекцию чужих работ

когда гоген путешествовал

к западу

северу

югу

книги, открытки, вырезки из газет, журналов, каталогов, фотографии, рисунки. Развесил их по стенам, дверям, наверху, внизу, поставил большой блокнот на мольберт. Встал у двери, оглядел свою мастерскую.

автопортрет: художник на временном месте Джеймс ввалился со стулом, который Ллойд оставил снаружи.

Я же просил стучать, Джеймс.

Я стучал. Стулом.

Как следует стучать.

Сейчас дождь пойдет.

Стучать надо кулаком.

Когда дождя не будет, постучу.

Джеймс задвинул стул под стол.

Хорошо как украсили, мистер Ллойд.

Спасибо, Джеймс.

Только воняет тут ужасно.

Да, верно.

И холодно.

Верно.

Нужно, чтобы огонь все время горел, мистер

Ллойд. Постоянно.

Правда?

Даже когда солнце жарит.

Вряд ли такая беда тут часто, Джеймс.

Какая?

Солнце жарит.

Вы печку топить умеете, мистер Ллойд? Торфом?

Больше нечем.

Нет, Джеймс.

Сейчас покажу.

Спасибо.

Вслед за Джеймсом он вышел в заднюю дверь, там лежал торф и растопка.

Это ваше. Для себя только отсюда берите, больше ниоткуда.

А если возьму, тогда что?

Джеймс уставился на него.

Такого еще не было, мистер Ллойд. Тут не принято.

Джеймс поставил куски торфа домиком над растопкой и скомканной газетой. Поджег.

Пусть все время горит, сказал Джеймс. Тогда уйдут и запах, и холод.

Спасибо, Джеймс.

А вечером засыпайте золой. Тогда утром без проблем разгорится.

Джеймс обвел взглядом комнату, подметил три чемодана, сложенных стопкой у гардероба.

Много вы вещей привезли.

Верно.

Куда вам столько?

Для работы. Хочешь посмотреть мою мастерскую?

Джеймс последовал за ним в бывшую спальню. Мне так больше нравится, мистер Ллойд.

Он обошел комнату по кругу, потрогал мольберт, краски, кисти, погладил.

А можно я попробую, мистер Ллойд?

Может быть. Но не сегодня.

Джеймс вышел, а Ллойд принялся за работу: двери и окна закрыты, печь топится. Прикрепил к мольберту бумагу, поднял карандаш, чтобы провести длинные вертикальные и горизонтальные линии – с губ срывается тихое гудение, пальцы и ладонь движутся вдоль листа, стремясь воссоздать первую встречу, первое его соприкосновение с этой свирепой красотой, страница за страницей света и тьмы, затененного и незатененного, работа до поздней ночи и вновь с раннего утра, восторг от тишины в деревне, на острове, окна и двери распахнуты, чтобы коттедж заполнили свет, шум моря и пение птиц.

Джеймс принес миску каши, чайник чая, хлеб с маслом, чашку, ложки, вторую чашку – с молоком.

Вы завтрак пропустили.

Спасибо, Джеймс.

Вы очень поздно легли. И рано встали. Следишь за мной, что ли?

У вас занавесок нет. Вы их сняли.

А, конечно.

Да мы бы и так поняли. В смысле, с занавесками. То есть тут не спрячешься?

Ни за что.

Ллойд налил себе чая.

И каково оно, Джеймс?

Чего?

Жить в месте, где все про тебя всё знают.

Джеймс пожал плечами.

Они только думают, что знают.

Ллойд протянул ему чайник.

Хочешь чаю, Джеймс?

Ну, можно.

Ллойд принес из мастерской кувшинчик и перелил туда молоко. Чашку протянул Джеймсу. Они сидели рядышком за столом и смотрели в окно на небо.

Денек ничего, сказал Джеймс.

Чего сегодня делать будешь?

Попозже нужно на рыбалку.

Не больно тебе хочется, судя по голосу.

Не больно.

Не любишь рыбачить?

Лодки не люблю.

Рыбаку оно некстати.

Верно, мистер Ллойд.

Джеймс пожал плечами.

Ненавижу ходить в море.

Я тоже, сказал Ллойд.

Джеймс засмеялся.

Это мы знаем.

Ллойд налил еще чая.

А отец твой рыбак?

Был.

Я его знаю? Он где?

На дне моря. С дедом и дядькой. Все трое. Разом, в одном рейсе.

Какой ужас.

Верно.

Тебе сколько тогда было?

Вообще мало.

Теперь понятно, почему ты не любишь рыбачить.

Да я б и так не любил.

Джеймс осушил чашку.

Какое, видимо, было горе для твоей мамы. Верно. Муж. Отец. Брат.

Ужас какой.

Да уж, мистер Ллойд.

А у тебя еще дяди есть, Джеймс? Кроме Франсиса.

Джеймс покачал головой.

Здесь нет. На острове он единственный.

Но Франсис же здесь не живет, сказал Ллойд.

Джеймс пожал плечами.

Не живет, но прикидывается.

Джеймс встал. Собрал посуду.

Как, кстати, звать твою маму?

Марейд.

У нее очень красивые волосы.

Я ей скажу.

Ллойд рассмеялся.

Нет. Не надо. А бабушку как зовут?

Бан И Нил. Миссис О’Нил по-английски. Вы крольчатину любите?

Очень.

Может, пойду вместо того кролика поймаю.

А как их ловят?

Я несколько способов знаю. Птиц тоже ловлю. И яйца собираю в гнездах.

Не умрешь ты с голоду, Джеймс.

Семью я кормлю на совесть, мистер Ллойд.

То есть мне с тобой лучше повежливее.

Лучше, мистер Ллойд.

Джеймс унес посуду, Ллойд уложил бумагу, карандаши и уголь, чтобы взять с собой на утесы – поработать за рамками первых впечатлений и воспоминаний. Прихватил и книгу о птицах, пошел наискосок через остров – ветер хлещет в лицо, сквозь волосы, под одежду, раздувает куртку, румянит щеки.

автопортрет: на краю европы

Он посмотрел на утес, который в первый вечер был в тени, отметил глубокий синий, бледно-голубой, оттенки розового и серебра – цвета мерцали под солнцем. Лег на живот на все еще росистую траву, стал смотреть, как солнце освещает утес, играет на частичках камня и песка, вдавленных друг в друга миллионы лет назад, очерчивает древнюю структуру поверхности утеса – где-то отполированного, где-то шершавого: камень дробился, лопался и вспучивался по ходу насильственного отделения от материка

агония

и так и не утихли

вода и ветер

Он начал рисовать, торопясь, прежде чем снова набегут тучи со своими серыми и бурыми покровами, зарисовал сперва утес и пенящееся у его подножия море, потом птиц: садятся, взлетают, скалы для них убежище; запутался в чайках и крачках, в мельтешении черных птиц – тут были не одни бакланы. Посмотрел в определитель, нашел там хохлатых бакланов, а больше почти ничего, определитель был про птиц в английских садах, на английских утесах. Бросил книгу в траву

паршивый определитель Может, Джеймс знает.

Знает что?

Джеймс стоял над ним, в каждой руке по мертвому кролику.

Прости?

Вы сказали, может, Джеймс что-то знает. Правда? Можно тебя нарисовать? Прямо вот так. Франсис сказал, нас рисовать нельзя.

Правда? А я очень быстро.

Ллойд перевернул страницу, пытаясь поймать карандашом новизну юности и смерти, темные волосы мальчика, голубые глаза, криво застегнутую рубашку, коротковатые брюки, поношенные ботинки, носки с растянутой резинкой, пальцы, в которых задние лапы кроликов, глаза у кроликов расширились от ужаса, тельца еще не окоченели, кровь, капающая изо ртов, еще не свернулась, карандаш торопится, в горле гул, пока не сбилось дыхание и звериный рык не вырвался из груди, сигнализируя, что свершилось. Рука расслабилась, он проработал лицо мальчика, затенил глаза, рот никакого триумфа

повседневная

добыча пропитания

Прорисовал кожу мальчика, кремово-белую, с розовыми пятнышками на щеках.

Как твоя мама, Джеймс.

Чего?

Ты с виду как твоя мама.

Джеймс согнулся.

Вы закончили? Можно этих положить?

Ллойд бросил рисовать.

Да. Спасибо. Закончил.

Джеймс разложил кроликов на траве, одного поверх другого.

Отлично справился, Джеймс.

Неплохо.

Без ружья. Без ножа. Как это ты?

Есть у меня способы.

Уж я себе представляю.

Развернул набросок, показал Джеймсу.

Что скажешь?

Тот разглядывал несколько секунд.

Я, что ли, так выгляжу?

Ллойд развернул набросок, глянул еще раз.

Я так вижу.

Уж больно я потрепанный, сказал Джеймс.

Ллойд пожал плечами.

Новые брюки тебе бы не помешали.

А вы заплатите бабуле побольше.

Он еще раз взглянул на рисунок.

А в остальном хорошо, мистер Ллойд.

Напишу картину, назову «Джеймс с двумя кроликами».

А мне потом подарите?

Не знаю. Поглядим.

На что?

Много на что.

Ллойд закрыл блокнот.

Ну, Джеймс, расскажи, что ты знаешь про птиц.

Мой определитель ни к черту.

Кое-что знаю. Меня Бан И Флойн научила. Чего?

Бан И Флойн. Прабабушка. Она много знает про птиц.

Тогда я с ней поговорю.

Джеймс покачал головой.

Она английского не знает.

Совсем?

Ни слова.

А что остальные?

Некоторые понимают, но не говорят, некоторые говорят немного.

А твоя мама?

Знает чуть-чуть, но говорить не станет. Почему?

Джеймс пожал плечами.

Не знаю. Не хочет.

И как мне поговорить с твоей прабабушкой о птицах?

Никак.

Придется тебе меня научить.

Ллойд положил блокнот рядом с кроликами – трава уже подсохла на утреннем ветерке. Джеймс взял блокнот и переворачивал страницы, пока не нашел свой портрет.

На что поглядим?

Чего-чего?

Я про рисунок. Почему я не могу его забрать?

Это мой рисунок.

Но на нем я.

Это моя работа, Джеймс.

Нужно хотя бы поделиться, мистер Ллойд.

Так не принято.

А как принято?

Ллойд указал на кроликов.

Их разве не нужно освежевать?

Нужно.

Так давай за дело. А то мех к шкуре прилипнет.

Времени еще полно, мистер Ллойд.

Джеймс, мне нужно работать.

А я тихо. Просто посмотрю.

Я хотел бы, чтобы ты ушел.

Ллойд пробыл там до конца дня, пока скалы и утесы вновь не накрыло тенью. Вернулся в деревню, умылся, пошел на кухню ужинать. Бан И Нил шваркнула тарелку с кроличьим жарким и картофельным пюре на стол перед ним.

Спасибо, сказал он.

Джеймс зашептал.

Плохо ваше дело, мистер Ллойд.

Что я сделал?

Вы меня нарисовали. А сказали, что не будете.

Правда?

Он взял нож и вилку.

Так это моя последняя вечеря, Джеймс?

Возможно.

Он начал есть.

Очень вкусная вечеря, Джеймс.

Ллойд заговорил громче.

Прекрасно приготовлено, миссис О’Нил. Джеймс перевел. Бан И Нил в ответ вздернула подбородок.

Совсем плохо мое дело, Джеймс.

Верно, мистер Ллойд.

Они рассмеялись.

Ну и как ты ловишь кроликов?

Когда-нибудь покажу.

Буду рад.

Но только если вы отучитесь разговаривать сам с собой. Не вылезет кролик из норы, если бормотать снаружи.

Это верно.

Или гудеть. Вы знаете, что все время гудите?

Правда?

Ага. Многовато шума для тихого человека.

Это я сам с собой общаюсь.

Десерта не подали, чай был холодный, сладковатый.

Меня все наказывают, Джеймс.

Я согласен, сказал Ллойд. Чай, какой заслужил.

Ллойд встал.

Спасибо, миссис О'Нил.

Ллойд вернулся к себе в коттедж, закрыл дверь и снова взялся за дело: рисовал Джеймса с кроликами, весь вечер работал за кухонным столом, сперва карандаш, потом уголь, выворачивал запястье, чтобы не размазать, заполнял один лист за другим изображениями мальчика.

Джеймс принес завтрак.

Сколько здесь меня, сказал он.

Посмотри, Джеймс. Скажи, что думаешь.

Джеймс перелистал изображения своих глаз, рук, губ, ртов и глаз кроликов, застывающей крови, островной мальчик как охотник, собиратель, я как охотник, собиратель, островной мальчик.

Все очень хорошие, мистер Ллойд. Только странно. Видеть самого себя?

Наверное.

Не сомневаюсь.

Ллойд поел, налил две чашки чая.

Выпей чаю, сказал Ллойд.

Художник сложил рисунки в стопку, отодвинул подальше от чая. Джеймс сел.

Как там бабушка сегодня, Джеймс?

Все на вас ругается.

А.

Считает, что я всякого о себе мнить буду, глядя на картинки.

Ллойд размешал молоко в чае.

А ты сам что думаешь?

Не знаю. Оно правда в новинку. Когда вот так себя видишь.

Они посмотрели в окно на море, сидя бок о бок, за чаем.

Какие у вас нынче планы, мистер Ллойд?

Буду холст готовить.

Опять меня будете рисовать?

Ллойд покачал головой.

Сегодня нет.

Снова наполнил чашки.

А ты что будешь делать, Джеймс?

Ничего особенного.

Можешь, если хочешь, мне помочь.

Чего делать надо?

Грунтовать холсты.

Джеймс пожал плечами.

Отлично. Больше все равно нечем заняться. Замечательно. Разведи огонь, Джеймс.

Джеймс раздул угли, вспыхнуло пламя. Ллойд поставил желатин на край очага, склонился над ним с палочкой в руке, помешивал густую массу в обугленном котелке

старые мастера

комнаты как эта холодные теплые

но голландские

Почти никто из художников этого не делает, сказал Ллойд.

А они как делают?

Покупают готовые холсты.

Ллойд разлил в две емкости содержимое котелка, дал Джеймсу кисть.

Что теперь? – спросил Джеймс.

Делай как я.

Ллойд положил на стол два небольших холста, окунул кисть в котелок, стал промазывать один холст, начав в левом углу и продвигаясь вправо. Джеймс делал то же самое на втором холсте.

Тут цвета нет, сказал Джеймс. Совсем никакого. Потом появится. Когда просохнет.

Смысл рисовать без цвета?

Вот и моя жена так считает.

Так вы б ее послушали.

Джеймс действовал кистью так, как ему показал Ллойд, ровные ритмичные мазки, дыхание стихло почти полностью, в открытую дверь долетали шум моря и перекличка птиц, легкий ветерок освежал воздух внутри, но не сдувал золу из очага. автопортрет: грунтовка холста с островным мальчиком

Они загрунтовали двенадцать холстов. Джеймс вымыл кисти в растворителе – Ллойд показал ему как.

А зачем вы сам-то, мистер Ллойд, если можно купить загрунтованные?

Мне нравится ритуал. Делать так, как это делали много веков.

Почему?

Видимо, чтобы знать, что там вся работа моя. Холст-то не ваш, мистер Ллойд.

Верно, зато картина моя.

Теперь уже неправда. Это моя картина.

Ллойд медленно кивнул.

Верно, Джеймс.

Вы сегодня на утесы пойдете, мистер Ллойд?

Да.

Можно с вами?

Нет.

Джеймс взял пустую миску из-под каши. Вы чай допили?

Допил.

Джеймс собрал чашки и чайник. Спасибо, Джеймс.

Ну, у вас все путем, мистер Ллойд. Завтра положим второй слой.

А потом дадите порисовать?

Может быть.

Александр Гор, боец Полка обороны Ольстера, стоит перед казармой на Мэлоун-роуд в Белфасте, начало двенадцатого дня, среда, шестое июня. Ему двадцать три года, протестант, четыре месяца как женился. Девятнадцатилетняя жена беременна первым ребенком.

По Мэлоун-роуд в сторону казармы едет грузовик. Два бойца ИРА открывают огонь и убивают Александра Гора.

По пути на утесы – твидовая кепка на голове, руки глубоко в карманах темного провощенного плаща – старуха в черном помахала ему рукой.

Dia dhuit, мистер Ллойд.

Он помахал в ответ, ладонь на воздухе сразу остыла. Добрый день.

И громко рассмеялся.

бретань, 1889

bonjour monsieur gauguin II

автопортрет

Пошел дальше, насвистывая

ирландия, 1979

dia dhuit, мистер ллойд

автопортрет

В субботу, девятого июня, Джозеф Макки заходит в мясную лавку в Белфасте, неподалеку от торговой галереи на Касл-стрит, где он работает швейцаром. Ему тридцать четыре года, католик, член официальной ИРА. Подъезжают два бойца Ассоциации обороны Ольстера на мотоцикле, четырежды стреляют ему в голову, нажав на газ, чтобы заглушить звук выстрелов.

Работал углем, подбирая и сдувая отломившиеся кусочки, пытаясь ухватить пальцами танец света и тени – довести его до совершенства, и можно браться за масло, голубой, серый, зеленый, черный и бежевый на утесах

недоступная красота

край континента

оконечность империи

черный, серый, синий, голубой, белый и серебряный для вспененного искристого моря, все оттенки синего для бескрайнего неба, лазурный, небесный, бирюзовый, лиловатый, кобальтовый, прусская лазурь, персидская синь, французский синий, послойно, плотно, индиго, сине-серый, марс черный, жженная кость, до бесконечности.

Сев поближе к краю, он зарисовал контуры утеса, провел горизонт у самого верха листа. Выше линии, за рамкой этой картины, добавил солнце, каким видел, почти прямо над головой. Отследил, как свет падает на поверхность утеса, перенес на бумагу,

скопировал, как солнце затеняет и озаряет обнажения камня, пещеры, складки и трещины. Поймал свет, когда он падал прямо на утес, когда просачи* в алея, дробясь, сквозь мимолетное облако, и солнце и тень менялись от мига к мигу.

Открыл чистый лист, снова набросал контуры утеса. Опять взял карандаш, проработал основание скалы, закапываясь вглубь, охотясь за тем мигом, когда остров разрезает море напополам, серый гранит разъят океаном, накатывающим на сушу, оглушительный рев, с которым вода взлетает в воздух, превращает его в пену, взвесь, капли, искрится на полуденном солнце.

На лист упала тень. Он поднял глаза. К небу. Охота за облаками. Тень падала сзади. Он обернулся. Опять Джеймс, на сей раз с фляжкой и узелком из кухонного полотенца. Ллойд отбросил карандаш. Грифель обломился о камешек.

Тебе чего надо?

Вы забыли поесть.

Правда?

Да.

Джеймс поставил еду на землю.

И не завтракали.

Правда?

Не проголодались? Я б с голоду умер без завтрака.

Ллойд уронил блокнот на траву. Отвернулся от утеса.

Там чай, что ли?

Он самый, мистер Ллойд.

Неплохо бы выпить чая.

Джеймс налил ему.

Я вторую чашку принес, мистер Ллойд. На всякий случай.

Вот и молодец.

Джеймс налил и себе чаю.

Так вы не проголодались, мистер Ллойд?

Я могу по целым дням не есть. Видимо, я не

много верблюд.

Джеймс растянулся на траве.

Там еще брак, мистер Ллойд. Где бутерброды. Брак – это что?

Фруктовый пирог.

То есть твоя бабушка меня простила?

Его вам мама испекла.

Ей разрешили приготовить чай?

Бабушка отказалась.

Ллойд улыбнулся.

Да, плохо мое дело.

Уж это точно.

Джеймс указал на кухонное полотенце.

Я люблю брак с чаем, сказал он.

Что, правда?

Правда.

Хочешь кусочек, Джеймс?

Не откажусь. Если вы предлагаете.

Они пили и жевали.

Да, согласен, сказал Ллойд. С чаем очень вкусно.

Джеймс поднял блокнот.

Сильно нарисовано, мистер Ллойд.

Спасибо, Джеймс.

Бан И Флойн сказала, море поднимается. Пожилая женщина в черном? Твоя прабабушка? Да.

Я ее видел. Очень старая.

Она самая.

А откуда она знает? Про море.

Говорит, от фей. Они, типа, боятся, как бы не

утонуть.

А ты ей веришь?

Джеймс рассмеялся. Покачал головой.

Она просто на утесы смотрит. На все различия,

с самого детства.

И сильно все изменилось?

Слегка. Но она все видит.

Ллойд подлил чая, посмотрел на море.

Ну, здесь-то безопасно, Джеймс.

Сегодня-то уж точно все путем будет, мистер

Ллойд.

Джеймс полистал блокнот, посмотрел на другие рисунки.

Вы некоторые зачеркнули.

Да, я так делаю.

Почему?

Получились плохо.

А когда хорошо получаются – вы это откуда понимаете?

Понимаю, и всё.

Нет, ну откуда?

Просто чувствуешь себя счастливым. Довольным. Сюда поглядеть – ух и несчастная у вас жизнь.

Ллойд рассмеялся.

А вы меня сегодня будете рисовать, мистер Ллойд?

Сегодня не буду, Джеймс.

А почему?

Над утесами работаю.

А меня когда закончите?

Когда напишу утесы.

Джеймс лег на траву.

Так я уже состарюсь.

Он закрыл глаза.

Хорошо тут, сказал он. Подальше от всех. Верно, Джеймс.

Вечером в субботу, девятого июня, британские военные и Ольстерская королевская полиция перехватывают бойцов ИРА в фургоне для перевозки скота возле Киди в Южной Арме.