Текст книги "Мальчик из Ленинграда"

Автор книги: Нина Раковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

В гостях

Дворик и домик Иргашой были такие маленькие, будто игрушечные. Они были глиняные – жёлто-серые. Дворик был чисто выметен, как пол в комнате. Жёлтая соломенная циновка с красной каймой лежала у порога. А на циновке, сложив ноги калачиком, сидела узбечка в полосатом платье. Лицо у неё было старое, морщинистое, но очень ласковое. Две чёрные косы висели за спиной. На груди было ожерелье из крупных пёстрых камешков. Узбечка месила тесто на широком плоском блюде. Она глядела на меня и улыбалась.

– Здравствуйте! – сказал я.

Узбечка кивнула мне головой.

– Ой-эй Ленинград! – сказала она гортанным голосом. – Ой-эй! Плохой тебе, плохой… Коканд – якши, хорошо будет.

Откуда она знает про меня? Девочки рассказали?

– Это кто такая? – шёпотом спросил я Зорьку.

– Ульмасай-апа! – ответила Иргашой. – Моей мамы подруга. Ульмасай – это имя, «апа» значит «тётя» – по-вашему. Она добрая, нам на праздник муку дала, рис и, видишь, узбекское угощение готовит. Ульмасай-апа сейчас живёт одна, у неё два сына на фронте. Ты её не бойся, мы всё про тебя ей рассказали. Она эвакуированных жалеет, только плохо по-русски говорит.

– Ой-эй, – сказала Ульмасай-апа. – Ничего! Якши, хорошо будет.

Иргашой помогала Ульмасай-апа раскатывать лепёшки, а я пошёл к Зорьке, которая сидела на корточках перед громадным глиняным горшком, похожим на яйцо, и раздувала под ним угли. По углям бегали оранжевые огоньки.

– Что это такое? – удивился я. – Неужели это печка? Смешная какая! Не то квашня, не то горшок.

– Совсем не квашня! – даже рассердилась Зорька. – Конечно, печка. Только не русская, а узбекская. Она каменным углём топится. В Узбекистане ведь нет лесов, тут печи углём топят.

Рядом с печкой стояла на двух камнях большая сковородка, чёрная, с высокими краями. Зорька сказала, что эта сковорода – казан. Казан был прикрыт серебристым блюдом. Из-под блюда шёл вкусный пар, и под казаном тоже краснели угли.

– Тут плов варится! – весело объяснила Зорька. – Угощение будет замечательное. А в этой печке Ульмасай-апа лепёшки печь будет. Тоже по-здешнему. Я сама ещё не знаю, как это делается.

Дверь в дом была открыта. Я заглянул туда. В маленькой комнате с глиняным полом и стенами было крохотное, как форточка, оконце. Там не было ни стола, ни стульев. Одна большая деревянная кровать, покрытая кошмой, стояла у стены.

– Юлька! – крикнула Зорька. – Иди скорее! Ульмасай-апа лепёшки сажает.

Старуха стояла около печки и щёлкала по глиняным стенкам печки пальцем – наверное, пробовала, горяча ли. Глиняный горшок звенел, как стеклянный. Рядом стояла Иргашой и держала блюдо с лепёшками. Ульмасай-апа сняла крышку с печки и очень ловко и быстро прилепила все блины к стенкам. И снова закрыла её крышкой.

– Чудо-печка! – радовалась Зорька. – Ни сковороды, ни противня не надо. Поняли?

Из чудо-печки сразу запахло печёным тестом. У меня слюнки потекли.

Пока пеклись лепёшки, я по лестнице, приставленной к дому, забрался на плоскую крышу. И, хоть домик был маленький, с его крыши, как с колокольни, город был далеко виден.

Кругом были узкие, кривые переулки и такие же чистые маленькие дворики и плоские крыши. Всюду, будто свечки, поднимались голые пирамидальные тополя.

Вот и такие же печки во дворах – глиняные горшки. Над печками вились синие струйки дыма: наверное, везде плов готовили, лепёшки пекли.

Слева сквозь голые деревья видна была площадь. На ней собрался народ. В кругу стояли два старика. Один держал громадный барабан, другой – трубу из красной меди. Труба была в два раза больше старика. Наверное, она была тяжёлая, но старик поднял её прямо вверх, будто трубил в небо.

Труба пела одну и ту же короткую песню. Она была совсем не похожа на наши, и я не мог её запомнить. Из толпы вышли две девушки в широких белых платьях до самых пяток. Стали друг перед другом, опустили головы и закружились. Труба запела ещё громче.

– Готово! – кричала внизу Зорька. – Юлька, слезай. Готово!

Когда я слез вниз, кровать с кошмой уже стояла во дворе. На кровати, поджав ноги, сидели Зорька и Гоша.

– А где же Ульмасай-апа? – спросил я.

– Ушла, – ответила Зорька. – У неё свои гости будут. А ты к нам залезай. Что ты удивляешься? Думаешь, это кровать? Это стол узбекский. Стульев тут не полагается, надо обязательно сидеть вот так, на корточках.

Посреди кровати на серебристом блюде лежали четыре лепёшки – пышные, румяные и такие горячие, что я обжёг себе пальцы, когда Зорька дала мне одну лепёшку.

Иргашой разложила в пиалы плов, влезла к нам, и мы начали пировать.

Давно я не ел так вкусно!

Плов был розовый, рисинки так и рассыпались в нём. Он был сладкий от кусочков моркови и острый от лука и красного перца. А лепёшки так и хрустели на зубах.

– Вкусно? – всё время спрашивала Зорька. – Верно, очень вкусно? Узбеки любят угощать, они очень гостеприимные. Поэтому к ним столько эвакуированных приехало. Отовсюду! Из Белоруссии, с Украины, из Литвы, из Латвии… И они всех приняли, никому не отказали. Сейчас тут эвакуированных даже больше, чем узбеков… Правда, сам Осип Петрович нам говорил! А зато, когда война кончится, мы к себе узбеков будем звать в гости. А ты, Иргашой, будешь самый знаменитый гость!

– Приедешь ко мне, Иргашой? – спросил Гоша.

– Нет, она ко мне приедет! – твердила Зорька. – А к вам только приходить будет. Жить она будет у меня!

– Ладно! – согласилась Иргашой. – Я ко всем приезжать буду.

И велела нам брать плов вместо ложек кусочками лепёшек, как лопаточками. Она, видно, была девочка очень серьёзная и не любила много говорить.

Я ел, а сам любовался чистым двориком, красной циновкой у порога, глиняной печкой, похожей на яйцо.

– Ни за что бы из такого дома не ушёл! – сказал я.

И стал расспрашивать Иргашой, давно ли Коканд построили, почему тут глиняные дома и заборы и такие маленькие окошки. Иргашой сказала, что Коканд очень древний город и прежде был столицей узбекского ханства. Тут много старых мечетей и дворцов. Окошки тут маленькие для того, чтобы в доме летом было прохладно, а дома строят глиняные и невысокие, потому что тут бывают землетрясения.

– Настоящие? – спросил я.

– Да нет! – вмешалась Зорька. – Просто земля под ногами, как лодка, покачается, и всё! Я знаю. При мне одно землетрясение было.

Громко застучали в деревянную калитку.

– Отворите! – крикнул знакомый голос. – Откройте! Мальчик эвакуированный, Юля Семёнов, тут?

«Кто меня зовёт? Зачем?» – всполошился я. Спрыгнул с кровати, отодвинул засов у калитки, она распахнулась сама.

– Галя пришла! – закричал я и бросился к ней на шею.

– Мне в детдоме сказали, что ты в гостях! – засмеялась Галя. – Я о тебе беспокоилась. Не вытерпела даже, прибежала. Ну как, ребята не обижают?

– Это меня-то? – сказал я. – А как хорошо, что ты пришла! Я тут знаешь кого нашёл? Военного!

Помнишь, я про него в больнице рассказывал. Которого на базаре встретил. Это директор нашего детдома. И Партизан тут. Его Ваней зовут. Масловым.

– Счастливый ты, Юлька! – обрадовалась Галя. – Я говорила – всё будет хорошо.

Галя была нарядная, в белой кофточке, вышитой крестиками, совсем панночка из «Майской ночи»!

Ведь я всегда её видел только в больничном белом халате.

– Я и журналы тебе принесла. Это доктор наш вспомнил про них. И велел тебе отдать. Он тебе привет шлёт!

Она подала мне альбомы с вырезками, журналы «Вокруг света». И газетный свёрток, в котором была завёрнута моя любимая пареная айва.

Я познакомил Галю с девочками и с Гошей. Мы показали ей дом, кровать, печку. Гале тоже очень нравилось у Иргашой. Потом мы уселись все вместе на кровать, разделили айву, и я стал показывать девочкам мои вырезки из газет.

Иргашой меня похвалила:

– Ты, Юлька, развитой. Покажи свои альбомы Садковый. Он давно хотел делать такие. Он тебя похвалит.

Я стал показывать свои журналы. Зорька удивлялась, что я хорошо знаю географию, а я видел, что Иргашой помнит разные острова и государства лучше меня. Она перевёртывала страницы и преспокойно говорила:

– Канарские острова! У берегов Северной Африки. Гонолулу. Тут Амалия Ирхард, знаменитая лётчица, утонула. Сан-Марино. Самое маленькое государство… Непал…

– Какая же девочка умная! – хвалила её Галя.

Когда попадались картинки с осьминогами, питоном и уродливыми людьми, Гоша старался поскорее перевернуть страницу. Но Зорьке страшные картины больше всего нравились. Она закрывала Гоше ладошкой глаза, а сама любовалась огромным питоном. Сидели мы недолго – раздался звонок. Надо было возвращаться в детдом.

На прощание я попросил Галю:

– Навещай меня почаще. Приходи каждую неделю.

И она обещала не забывать меня.

В ту ночь я лежал в большой спальне, уставленной кроватями, под большим стёганым одеялом, у окна. Ваня попросил Садыкова дать нам кровати рядом. Но Ваня уже спал. И другие ребята спали. Гоша говорил во сне. А мне не спалось. Большая луна стояла низко над двором, и мне казалось, что её можно было достать с неба рукой. Я глядел на луну, думал про Ленинград, вспоминал маму, рассказывал ей про детдом. И незаметно уснул.

Часть пятая

«От Советского Информбюро»

Через месяц я освоился с новой жизнью. В детдоме мне нравилось, и я уже привык, что всё тут делалось по звонку.

Электрические звонки были не только в классах, в спальне, но даже во дворе. В семь часов раздавался первый звонок, и он будил весь детдом.

– Подъём! – кричали ребята.

Мы убирали спальни, умывались и шли в столовую. После завтрака – в клуб. Там, на сборе, нам читали известия с фронта, а перед сбором Садыков всегда перекалывал на карте ленточку с красными флажками. Я старался поскорее кончить завтрак, чтобы успеть до сбора помочь Садковый у карты. Теперь я нисколько не боялся его. Садыков был строгий и вспыльчивый, но зато очень весёлый и справедливый. Он целый день проводил в детдоме, даже спал в спальне у старших мальчиков. Он никогда не отказывался переменить книгу, выдать футбольный мяч или объяснить военную новость.

Особенно мы сдружились, когда Садыков убедился, что я хорошо разбираюсь в разных фронтовых делах.

После завтрака и сбора полчаса, до начала уроков, у нас были свободные. В это время в Коканде передавали из Москвы последние известия. Газеты приходили сюда лишь на пятый день. А тогда никто не мог дождаться утра, когда из Москвы диктор Левитан своим густым, ясным голосом начинал читать сводку с фронта. Она называлась: «От Советского Информбюро».

– Слушали «От Советского Информбюро»? – спрашивали мы друг друга. – Что передавали? Какой сегодня город взяли?

И вот я упросил Садыкова отпускать меня на площадь. Там стоял громкоговоритель, и народ собирался к нему по утрам слушать Москву. Осип Петрович не сразу согласился. Когда же Садыков поручился за меня, дал слово, что я не буду опаздывать на уроки, уступил. Я каждый день бегал на площадь, слушал радио, записывал города, где шли бои, приносил свою сводку Садковый. Я, конечно, гордился тем, что раньше всех в детдоме узнаю военные новости. И правда никогда не опаздывал.

Иногда Садыков сам торопил меня.

– Шпарь, Юлька, – говорил он. – Как там дела под Керчью? Только скоро. Есть?

– Есть! – отвечал я.

Чтобы сократить путь, я всегда перелезал через забор, бежал двориком Ульмасай-апа, соседки Иргашой. Она обычно сидела на пороге дома и вышивала тюбетейки. Я кричал ей: «Якши месис!» – доброго здоровья! Она кивала головой, улыбалась мне.

На площади стоял столб с огромным красным рупором наверху.

Я садился на бетонный мостик, под которым журчала вода, и вместе с другими ждал, когда начнётся передача.

Когда включали Москву, вся площадь бывала полна народу. Все сразу переставали говорить, лишь только в рупоре начинал стучать маятник больших часов. Потом нежные серебряные молоточки отбивали часы, и густой голос диктора говорил на всю площадь:

– Внимание. Говорит Москва. Московское время шесть часов. Начинаем утреннюю передачу последних известий.

Музыка играла боевой марш. И тот же голос отчётливо начинал:

– От Советского Информбюро…

Однажды – это случилось ещё в те дни, когда немцы были близко от Москвы, – настало время передачи, а из рупора неслись одни хрипы и взвизгивания. Я с тревогой глядел на громкоговоритель. Мне стало страшно. Казалось, я слышу, как летает по московским улицам снежный, ледяной ветер. В Москве была ещё ночь. Там ещё не рассвело. Почему радио молчит? Может, над Москвой идёт воздушный бой? Все в бомбоубежищах… А на крышах – зенитчики, на чердаках – посты противопожарные. Небо изрезано лучами прожекторов, и в этой сетке мечутся фашистские самолёты. «Юнкерсы», «Мессершмитты»… Я ждал – вот раздастся грохот, разорвётся фугаска…

Но вместо грохота из рупора послышалось:

– Говорит Ленинград…

Голос был такой далёкий и приглушённый, точно он прилетел с поля боя, вырвался из засады. Потом в рупоре загрохотало, завизжало.

Рядом со мной на мостике сидел бородатый старик с палкой.

– Ленинград! – сказал я ему. – Слышали? Ленинград.

В рупоре слышались вой и визг. Старик ударил палкой по земле и крикнул:

– Ленинград, родина моя! Гитлер ему мешает. Гитлер говорить не даёт!

Я вскочил и сжал кулаки. Фашисты нарочно пускали радиоволны, чтобы наш Ленинград не мог подать голос из блокады. Мне хотелось залезть в горло рупора и рубить немецкие радиоволны, как ядовитых змей. Но из рупора опять вырвались суровые приглушённые слова:

– Мужество… всё население… баррикады… самоотверженно… Город-герой…

У меня в горле застрял ком. Но визг и приглушённый голос – всё стихло. Настала тишина. В тихом рупоре серебряные молоточки отбили часы. Грянул, как всегда, боевой марш, и голос Левитана сказал:

– От Советского… Информ… бюро…

Я рассеянно вынул карандаш и бумагу. Мне казалось, я на крыльях огромной птицы слетал в Ленинград и только что вернулся оттуда. Диктор кончил сводку. Народ понемногу расходился с площади. Мы со стариком всё стояли у столба с рупором. Тут тишина, журчат арыки. Синее небо над головой. На улицах в плоских корзинах, как на блюдах, уже продают букетики крупных фиалок. А в Ленинграде воздушные тревоги… Город-герой удерживает врага.

– Ты, внучек, тоже наш, ленинградский? – спросил старик.

– Ленинградский.

– Ну, значит, земляки. Письма оттуда получаешь?

Я отрицательно покачал головой.

– И мне не пишут, – сказал старик. – У меня там три сына. Защита наша. Три лейтенанта. А живы ли? Хочу опять в военкомат зайти. Справиться.

Я пошёл со стариком по площади в ту сторону, где виднелось здание военкомата. Я уже был там два раза, с тех пор как в детдоме поселился. Через военкомат я послал снова запрос в штаб Красной Армии о маме. Но ответа ещё не получил. Может, сейчас зайти? Посмотрел на городские часы у дома горсовета и увидал, что уже без двух минут девять.

Уроки сейчас начнутся.

– Прощайте! – крикнул я старику. – В школу опаздываю!

Старик что-то кричал мне вслед, но я не оглядывался, бежал к детдому. Из дворика Ульмасай-апа я услышал, как трезвонит звонок на уроки.

Только бы с Садыковым и Осипом Петровичем не встретиться!

Я вбежал в пустой клуб. Шкаф, где лежали наши сумки с учебниками, был заперт. Придётся без книг на уроки идти!

Старшие ребята у нас занимались в соседнем переулке, где была десятилетка, а младшие учились в детдоме, в самом большом каменном здании. Я влетел на крыльцо, вошёл в коридор и на цыпочках подошёл к двери класса. Постоял немного, послушал.

Открыл дверь – и что же я вижу! Нашей учительницы Веры Михайловны в классе нет, а у доски стоит Иргашой. И объясняет задачу.

Я сразу всё понял. В другом классе заболела учительница Ольга Борисовна. Она часто болела. И наша Вера Михайловна ушла в её класс, а вместо себя оставила Иргашой. Когда мне Зорька раньше рассказывала, что Иргашой учит нас, я не верил. И вот вижу – правда!

Я тихонько уселся рядом с Партизаном, а Иргашой строго поглядела на меня:

– Почему опоздал?

– Попадёт! – хихикнул Славка; он был из тех, кто радуется чужой беде.

– Не говори Вере Михайловне, – вступился Партизан.

– Прости его! – умильным голоском сказала Зорька.

– Тихо! – прикрикнула Иргашой.

Но тут вошла сама Вера Михайловна.

– Что это у вас? – спросила она подозрительно.

– У нас ничего! – ответила Иргашой и не спеша села с Зорькой. – У нас всё в порядке.

После урока я сам рассказал Иргашой, почему опоздал.

– Ладно, в первый раз прощается! – миролюбиво сказала Иргашой.

– А я и так знала, что она не скажет! – радовалась за свою подругу Зорька.

И мне нравилась Иргашой, хотя она была некрасивая девочка и мальчишки дразнили её за то, что после какой-то болезни она ходила стриженая. И походка у неё была смешная, утиная – вперевалку. Но мне она нравилась, потому что была умная и справедливая и не мелочная. Вообще очень хорошая девчонка.

Да, признаться, когда я пригляделся к детдомовцам, я стал считать, что они лучше домашних ребят. Они были терпеливые и редко жаловались, ныли.

– Привыкли быть себе хозяевами, – объяснил мне Садыков. – У них сама жизнь выработала чувство ответственности.

Мне тоже хотелось выработать у себя такое чувство.

«Менялы»

Когда я теперь думаю про свою жизнь в Коканде, всё кажется мне хорошим. Я с удовольствием вспоминаю даже обиды и невзгоды. А сколько у нас было трудного! Иногда нам не хватало досыта еды, не хватало нам и белья и ботинок. Вся резина шла для танков и автомашин, а мы ходили в старых калошах и женских ботинках. И, как ни старался наш детдомовский сапожник «заливать» их, они всё время протекали.

– На вас всё горит! – сердился старенький худой сапожник Калнин, родом из города Риги. – Вы не цените чужого труда. У вас железная подмётка и та потечёт!

Сапожник сидел на раскладном стуле с грудой калош, ботиков и ботинок у высокого крыльца, где была бельевая, и целый день стучал молотком. Он придирался к нам. Издали кричал: «Зачем ногами шаркаешь?», «Зачем обутым в футбол гоняешь?» Он жаловался на нас Осипу Петровичу и Садковый. Мы его не любили, хотя Садыков объяснял нам:

– Товарищ Калнин тоже не виноват! Целый день делает вам калоши из воздуха… Из уважения к старому человеку хотя бы молчите! А ходите вы, я тоже считаю, не по-человечески!

Были у нас и другие невзгоды. Многие ребята не могли привыкнуть к тому, что нам выдавали по два кусочка сахара на день. А другим не хватало хлеба. Продукты тогда раздавали везде по карточкам.

Кто жил в детдоме до войны, рассказывал, какие сдобные пироги с курагой пекла повариха тётя Феня. Как после обеда оставались нетронутые мягкие, пышные буханки хлеба и ребята отказывались от супа. Теперь мы всё съедали дочиста и даже вылизывали ложки, всё казалось нам очень вкусным! Особенно трудно было в первую зиму, когда фашисты заняли Украину, Белоруссию и не дали собрать урожая. У нас был свой огород, но всё же овощей не хватало: столько ребят съехалось в детдом. И мы задолго до обеда хотели есть, а в спальне постоянно кто-нибудь начинал разговор про вкусную еду.

– Моя мама, – рассказывал Партизан, – умеет делать вареники – оближетесь! С творогом и с вишнями. А с картошкой и луком такие вкуснющие, что один командированный москвич упрашивал каждый день кормить его такими!

У нас слюнки текли от этих разговоров. А Партизан, войдя во вкус, описывал, как его мама маринует вишни и сливы и варит жирные куриные супы. Тогда Славка, особенный любитель поесть, заявлял:

– Вы, ребята, как хотите, а я после детдома пойду в повара. Есть буду целый день. И на ночь под подушку класть кусок жирного окорока. Вот будет жизнь!

Осип Петрович знал, что нам приходится трудно. Он часто говорил:

– Ребята, всегда помните, что в первую очередь страна всё даёт вам, детям. Детям и фронту. Но всего у нас в обрез. Настанет время, и опять будет изобилие. А пока давайте будем терпеливые, честные и бережливые.

Каждый из нас поочерёдно бывал хлеборезом, делил сахар. И считалось большим позором, если хлеборез не выдержит и отрежет от чужого пайка ломтик или отгрызёт от кусочка сахара.

Так случалось со Славкой. Когда он бывал дежурным и носил больным ребятам в спальни хлеб и сахар, он незаметно откусывал кусочек сахара и отламывал корочку хлеба. Это было нечестно – всем тогда хотелось есть! И притом ещё дежурным полагались хлебные крошки и сахарная пыль из пакета.

Я помню, как было трудно мне.

В Ленинграде до войны я был страшный сластёна. Иногда я менял у Партизана свой хлеб на кусочек сахара. Партизан не любил сладкого и с удовольствием уступал его мне.

Раз Садыков это заметил и запретил меняться.

– А почему нельзя? Мы же честно!

– Доктора говорят, что у человека должно быть всё – и хлеб и сахар. А если ты потакаешь своему вкусу, ты обижаешь организм и можешь заболеть.

Садыков нас не убедил. Мы решили, что ему только семнадцать лет, он не врач. Но Славка всё равно от нас не отставал. Однажды, заметив, что я не съел свою горбушку, он после обеда стал ходить за нами по пятам. И так надоел, что Партизан сказал:

– Уйди, шпион!

– А вы – менялы…

И с тех пор к месту и не к месту стал дразнить нас «менялами». Это обижало нас, нам стало ещё трудней меняться, хотя мне ужасно хотелось сладкого, а Партизан был не прочь съесть лишний кусок хлеба.

Всё это я вспомнил потому, что Славкин характер мог взбесить человека. И, если вовремя не удержаться, наделаешь много глупостей. Так и случилось со мной.