Текст книги "Бездна Челленджера"

Автор книги: Нил Шустерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

71. Худший враг

Я просыпаюсь, вижу в изножье койки попугая и нервно сглатываю. Он перелетает поближе. Я чувствую на груди его острые когти. Но он не вонзает их в меня, а только осторожно шагает по драной простыне. Наконец его единственный здоровый глаз смотрит по очереди в оба моих.

– Капитан меня беспокоит, – произносит птица. – Беспокоит, беспокоит.

– Мое-то какое дело?

Штурман ворочается во сне. Попугай дожидается, пока тот затихнет, и наклоняется поближе. У него из клюва пахнет подсолнечными семечками.

– Меня беспокоит, что капитан заботится вовсе не о твоих интересах, – шепчет птица.

– С каких пор тебя заботят мои интересы?

– За кулисами, за кулисами я всегда был твоим главным защитником. Как, думаешь, ты попал в избранный кружок капитана? Или почему тебя не приковали к колоколу перед испытанием?

– Из-за тебя?

– Скажем так, у меня есть кое-какая власть.

Я не знаю, верить ли птице, но я допускаю мысль, что она – не враг. Или хотя бы не худший враг.

– Зачем ты мне это говоришь? – спрашиваю я.

– Может понадобиться… – Попугай начинает нервно трясти головой, так что она описывает восьмерки у меня перед глазами.

– Понадобиться – что?

Птица начинает мерить шагами мою грудную клетку. Щекотно.

– Грязное дело, грязное. – Попугай успокаивается и некоторое время молчит, а потом смотрит мне в левый глаз: – Если капитан не оправдает доверия команды, мне нужно знать, что я могу на тебя рассчитывать.

– Рассчитывать на меня в чем?

Птица подносит клюв к моему уху:

– В том, чтобы убить капитана, разумеется!

72. Наша единственная надежда

Ты лежишь в кровати. Без футболки. Твой мозг пожирает лихорадка, от которой не лихорадит. Снаружи льет так, будто настал всемирный потоп.

– Беда, – бормочешь ты. – В школе случится какая-то беда, потому что я не там.

Мама гладит тебя по спине, как будто ты снова ребенок:

– А когда ты был в школе, беда собиралась случиться здесь.

Она не понимает.

– Насчет дома я ошибся, – говоришь ты, – но на этот раз я прав. Я знаю. Я просто знаю.

Ты смотришь на маму. У нее красные глаза. Тебе хочется поверить, что это не от слез. Это от недосыпа. Она долго не спала. Как и папа. Как и ты. Ты не спал два дня. Может, три. Родители отпросились с работы и по очереди ухаживают за тобой. Ты хочешь остаться один, но боишься остаться один – и боишься не оставаться один. Тебя слушают, но тебя не слышат, и голоса в твоей голове считают, что родители – тоже часть проблемы. «Понимаешь, это ведь не твои родители, – говорят голоса. – Они притворяются. Твоих настоящих родителей съел носорог». Ты помнишь, что это из «Джеймса и гигантского персика» – книги, которую ты обожал в детстве. Но в голове у тебя такая каша, а голоса звучат так убедительно, что ты больше не знаешь, где правда, а где вымысел. Ты знаешь, что не слышишь их ушами, но они идут и не из головы. Кажется, они вещают из другого мира, куда ты ненароком залез, как из телефонной трубки, из которой вдруг полилась иностранная речь – и все же ты понимаешь каждое слово. Голоса живут где-то на задворках твоего сознания, как звуки, которые ты слышишь при пробуждении, пока мир сновидений еще не трещит под весом реальности. Как быть, если сон не прекращается, даже когда ты просыпаешься? Что делать, если ты перестаешь различать его границы?

Голоса не могут быть настоящими, но они хорошо умеют заставлять тебя об этом забыть.

– Они говорят мне, что наступит конец света, если я не предотвращу то, что собирается случиться.

– Кто говорит? – спрашивает мама.

Но ты не отвечаешь. Ты не хочешь, чтобы родители знали о голосах, так что ты просто тяжело вздыхаешь и вспоминаешь все фильмы, где только один человек может спасти мир. Там всегда говорят: «Ты – наша единственная надежда». Что было бы, если бы все эти герои не оправдали своего великого предназначения? Если бы они просто лежали в кровати и мамы гладили бы их по спине? Если бы они ничего не сделали? Что же это будет за фильм?

73. Высокая честь

Капитан вызывает меня в кабинет для разговора один на один. Даже попугая не видно. Последний раз я заметил его в камбузе: он перелетал с плеча на плечо, проверяя, на месте ли мозги. Теперь птица каждый раз подмигивает мне, напоминая о тайной беседе.

– Ты доверяешь мне, Кейден? – спрашивает капитан.

Если я совру, он поймет. Так что я отвечаю честно:

– Нет.

Он улыбается:

– Хороший мальчик. Значит, ты чему-то учишься. Я горжусь тобой. Сильнее, чем ты можешь себе представить.

У меня как будто выбили почву из-под ног:

– Я думал, вы меня ненавидите.

– Вовсе нет! Я подверг тебя всем этим испытаниям, чтобы ты очистился от мякины. Не соверши ошибки, мальчик, и ты будешь главной надеждой экспедиции. Я ставлю только на тебя.

Не знаю, что на это ответить. Я спрашиваю себя, говорит ли он это всем матросам, но каким-то образом чувствую, что он искренен.

– По правде сказать, меня беспокоит, что творится на корабле. Страшен не океан снаружи, а буря изнутри. – Он наклоняется поближе: – Я знаю, что Каллиопа разговаривает с тобой. Она рассказывает тебе вещи, которых никто больше не знает. Это значит, что ты особенный. Что ты избранный. – (Я ничего не говорю, пока не пойму, к чему он клонит.) – Если она что-то знает, то скажет об этом именно тебе.

Тут до меня доходит, что, может быть, именно сейчас у меня появилась капелька власти:

– Если она что-то мне рассказывает, это потому, что доверяет мне. Зачем мне предавать ее доверие и пересказывать все вам?

– Я твой капитан! – Я ничего не отвечаю, а он рычит и принимается бегать по палубе. – Или, может, ты подчиняешься птице? – Он стучит кулаком в перегородку. – Бунтарский комок перьев! Сеет семена непослушания, даже сидя у меня на плече! – Капитан хватает меня за плечи и смотрит на меня своим единственным глазом, как недавно попугай: – Каллиопа не говорит, что готовится мятеж? Что птица одержит верх?

Я сохраняю спокойствие:

– Я у нее спрошу.

– Хороший мальчик. Я знал, что ты мне предан, – облегченно произносит капитан и шепчет: – Когда настанет время, я доверю тебе высокую честь.

– Какую еще?

Капитан улыбается:

– Разумеется, убить попугая.

74. Взгляды с купюр

Когда я был помладше, мне всегда казалось, что Вашингтон с долларовой купюры злобно смотрит на меня. Это было забавно и немного страшно. Так вел себя не только Вашингтон. Гамильтон вечно ухмылялся, как будто взирал на меня свысока. Но хуже всего был Джексон, с его жутко высоким лбом и высокомерным взглядом – как будто он все время осуждал меня за неразумную трату денег. Только Франклин глядел по-дружески, но я не так уж часто его видел.

Может быть, это предвещало, что у меня с чердаком не в порядке. А может, всем приходят в голову такие странные глупые мыслишки. Я ведь не то чтобы верил, что они все на меня смотрят – просто иногда что-нибудь такое почему-то приходило мне в голову. Это никогда не мешало мне тратить деньги. По крайней мере, до недавнего времени.

Когда что-то идет не так, все мы вспоминаем упущенные из виду предзнаменования. Мы становимся детективами, которые пытаются раскрыть преступление – потому что выстроенная картина ситуации может дать нам власть над ней. Конечно, история не знает сослагательного наклонения, но, если набрать достаточно таких подсказок, можно убедить себя, что беду можно было предотвратить, будь мы только чуть поумнее. Мне кажется, лучше верить в собственную глупость, чем осознавать, что все предзнаменования в мире ничего бы не изменили.

75. Замки от детей

– Мы отправляемся в поездку, – говорит папа. Ты понимаешь, что он недавно плакал.

– Что за поездка? Круиз?

– Как хочешь, – отвечает он. – Но надо выезжать, корабль скоро отплывает.

Ты не помнишь, когда спал в последний раз. Это уже не бессонница. Это чистое отрицание сна, заразное настолько, что ты поднял бы мертвых, если бы оказался поблизости. Ты веришь, что так и будет. Ты боишься. Все приходящие тебе в голову мысли становятся страшной правдой.

Голоса по-прежнему не смолкают, но они тоже не спали и теперь просто бурчат какую-то ерунду. Сквозь это бормотание ты различаешь их чувства, и они тебе не нравятся. Они кишат предзнаменованиями, горькими предупреждениями и намеками на твою важность для мира.

Ты не хочешь никуда ехать. Тебе нужно остаться и защищать сестру. Сейчас она ушла к подругам. Но тебе нужно встретить ее, когда она вернется. А потом ты глядишь в воспаленные глаза родителей и понимаешь, что они тоже хотят защитить Маккензи. От тебя.

Теперь ты сидишь в машине. Родители разговаривают, но их слова понятны не больше, чем голоса в голове, и хотя ты знаешь, что едешь в старой доброй семейной «хонде», мама с папой на переднем сиденье начинают потихоньку отдаляться. Ты вдруг оказываешься на заднем сиденье лимузина, и кто-то откачивает из салона кислород. Тебе нечем дышать. Ты хочешь открыть дверцу и выпрыгнуть на шоссе, но она не поддается. Кто-то поставил эти дурацкие замки от детей. Ты орешь, проклинаешь все вокруг, говоришь всякие ужасные вещи. Что угодно, лишь бы они остановились и выпустили тебя. Родители пытаются тебя успокоить. Папа еле справляется с управлением, такую возню ты поднял. Может быть, все это время ты предчувствовал автомобильную аварию, в которой вы все погибнете, а теперь сам же ее и создаешь. Осознав это, ты прекращаешь попытки к побегу и закрываешь голову руками.

Вы спускаетесь с крутого склона. Вдруг машина из лимузина превращается в обитый войлоком лифт, и ты спускаешься вдоль наклонной стены черной пирамиды – в самые ее недра, глубоко-глубоко под землю.

Вы паркуетесь у подножия холма рядом с табличкой: «Приморская мемориальная больница». Табличка – ложь. Как и все остальное.

Пять минут спустя твои родители сидят за столом напротив женщины с бурундучьими щеками в слишком маленьких для нее очках. Они подписывают документы, но тебе наплевать, потому что ты не здесь. Ты смотришь с безопасного расстояния.

Чтобы не начать бродить, ты буравишь взглядом аквариум. Оазис в пустыне неудобных офисных стульев. Крылатка, рыба-клоун, анемон. Запертый в банке конденсат океана.

Какой-то ребенок стучит ладонью по стеклу. Рыбы шарахаются от него, стукаясь носами о невидимую границу своего мира. Ты знаешь, каково это, когда тебя мучит что-то не поддающееся пониманию и намного более огромное, чем ты сам. Ты знаешь, каково это: желать спастись, когда границы твоей собственной вселенной тебе этого не позволяют.

Мать зовет ребенка по-испански и, когда он не слушается, оттаскивает его от аквариума. Ты перестаешь понимать, где ты: снаружи или за стеклом? Потому что в твоей голове больше не работают понятия «здесь» и «там». Ты сливаешься с тем, что вокруг. Может быть, ты и в аквариуме. Рыбы могут быть чудовищами, а ты можешь плыть на обреченном судне – возможно, пиратском – и ничего не знать о том, что скрывает морская пучина. И ты держишься за эту мысль, как бы она ни страшила, потому что она лучше, чем другие. Ты знаешь, что можешь сделать пиратский корабль столь же настоящим, как и все остальное, потому что действительность больше не отличается от воображения.

76. Не остановить

Я по уши завяз в тайнах. С одной стороны, мы с попугаем замышляем мятеж. Мы особо не обсуждаем это, но обмениваемся взглядами. Киваем друг другу. Птица заговорщически подмигивает мне здоровым глазом. Мои рисунки сочатся тайными посланиями для попугая. По крайней мере, он так думает.

С другой стороны, мы планируем убить попугая. Капитан тоже подмигивает мне единственным глазом и украшает стены своей каюты тем, что называет «живописными портретами торжествующего капитана».

– Не открывай никому тайного смысла своих творений, – шепчет капитан. – Мы скормим пернатого гада морским чудищам, как ты и нарисовал, и концы в воду.

Я знаю, что эти два заговора столкнутся, как вещество и антивещество, и я взорвусь, – но не вижу выхода. Ничего уже нельзя остановить. Конец приближается, как голодные пасти тварей, охраняющих загадки бездны Челленджера.

77. Нефтяная пленка

Документы подписаны. Сделка с дьяволом заключена. Щекастая женщина в крошечных очках смотрит на тебя с неискренней, но умело подделанной добротой:

– Все будет хорошо, мой сладкий, – произносит она, и ты оглядываешься через плечо, надеясь, что она обращается к кому-то другому. Вас с родителями провожают в другое крыло больницы. В особое крыло. Твои родители так вцепились друг в друга, что слились в одно создание с четырьмя плачущими глазами.

Тебе кажется, что все нормально, потому что ты наблюдаешь со стороны, пока родители не направляются к двери. Тогда ты осознаешь, что никакого безопасного расстояния между вами нет, что ты здесь и тебя вот-вот оставят одного среди врагов. Тебя хотят протащить под килем. Все предчувствия оживают разом, и ты отчетливо осознаешь, что случится нечто ужасное – с тобой, с родителями, с сестрой, с твоими друзьями, – но в основном с тобой, потому что это тебя собираются здесь покинуть.

Ты впадаешь в панику. Ты никогда не проявлял жестокости, но сейчас вся твоя жизнь зависит от того, удастся ли тебе освободиться. Судьба всего мира зависит от того, выберешься ли ты отсюда.

Но они ловчее и хитрее. Из ниоткуда на тебя набрасываются верзилы в халатах пастельных цветов.

– Нет! – вопишь ты. – Я буду хорошим! Я больше не буду! – Ты даже не знаешь, чего именно «не будешь» делать, но ты готов на это, лишь бы тебя здесь не запирали.

Услышав твои мольбы, родители застывают у двери, будто собираясь передумать – но тут между ними и тобой встает сиделка в бледно-розовом халате:

– Чем дольше вы здесь задержитесь, – говорит она, – тем сложнее будет ему, и тем тяжелее нам будет работать.

– Они убивают меня! – орешь ты. – Они меня убьют! – При звуке собственных криков ты понимаешь, что это правда. Но родители пускаются в бегство сквозь череду дверей, которые открываются и закрываются, как шлюзы канала, и выходят в ночь, спустившуюся с ясного неба, кажется, всего мгновение назад. Теперь тебе кажется, что голоса были правы. Что это – не твои родители, а натянувшие их личины самозванцы.

Адреналин почти помогает тебе одолеть тех троих в пастельных халатах. Почти. В конце концов они загоняют тебя в комнату, бросают на кровать и чем-то колют в пятую точку. Ты оборачиваешься как раз вовремя, чтобы увидеть в руках у сиделки шприц, уже избавленный от своего смертоносного содержимого. Мгновения спустя твои руки и ноги уже зажаты в специальных манжетах, ты лежишь и чувствуешь, как укол начинает действовать.

– Отдохни, мой хороший, все будет в порядке, – говорит сиделка. – Мы тебе поможем.

Тут яд из твоей задницы проникает в мозг, и твое сознание растекается, как нефтяная пленка по морской поверхности.

И ты впервые узнаешь Белую Пластиковую Кухню. Ты частенько будешь ее навещать. Она – портал во все те места, куда ты не хочешь попадать.

78. Царство щадящего солнца

Мне снится сон. Я лежу на пляже в какой-то стране, где не говорят по-английски – а если и говорят, то только из-за множества американских туристов, приезжающих потратить деньги, которых у них нет, на вещи, которые им не нужны, и покраснеть, как раки, под нещадно палящим солнцем.

А вот меня солнце щадит. И вех нас – маму, папу, сестру. Оно дарит нам свет и тепло безо всяких дурных последствий. Даже крем от загара не нужен.

Вокруг царят радость и счастье. Слышится смех. Играют дети. Повсюду слышны голоса пляжных торговцев, с таким обаянием продающих блестящую ерунду, что никто не может устоять. Довольные туристы возвращаются с пляжа, все обвешанные золотыми и серебряными безделушками, звенящими при каждом шаге не хуже бубенцов.

Сестра играет в бирюзовом прибое и ищет ракушки. Море омывает ее ноги со звуком, похожим на нежный вздох, как будто наконец нашло покой.

Родители гуляют по пляжу, держась за руки. На папе его любимая белая соломенная шляпа: он носит ее только на море, потому что где угодно в другом месте она смотрится совершенно по-дурацки. Никто не говорит о счетах и налогах, ему не надо укрощать числа. Мама радостно ходит босиком, и, как бы ни грело солнце, песок остается прохладным. Сегодня ей не надо чистить ничьих зубов. Родители идут легкой походкой – им никуда не нужно.

А я сижу на песке и с наслаждением пропускаю его сквозь пальцы. У меня в руках высокий стакан с холодным напитком, и капли на его стенках преломляют солнечные лучи, как калейдоскоп. Я сижу посреди пляжа и совершенно ничего не делаю. Совершенно ни о чем не думаю. Мне хватает просто там быть.

Здесь нет кухни, если не считать мангалов, где жарят шашлыки из креветок. Мясной запах дразнит ноздри, как будто это – жертва богу вечных каникул.

Здесь нет ни единого корабля, кроме выплывающей из залива гоночной яхты. Ее паруса раздувает поднявшийся как по заказу ветерок, увлекающий судно в еще более чудесные дали.

Все хорошо, лучше и быть не может…

…Вот только я знаю, что это сон. Скоро он должен закончиться, и меня выбросит туда, где что-то разладилось или в мире, или во мне.

И я проклинаю райский пляж и холодную, утоляющую жажду жидкость, которая холодит мне руку сквозь стекло – и которую я никогда, никогда не смогу поднести к губам.

79. Представляю на ваш суд

Если тебя накачали психотропными препаратами, сознание – штука относительная. Нельзя сказать, включено оно или выключено. Граница между сном и явью как будто превратилась в черную дыру и поглощает все вокруг. Остается только ощущение, что ты где-то еще. Там, где время – не предсказуемая прямая линия, а скорее перепутавшиеся шнурки на детских ботинках. Там, где пространство пузырится и изгибается, как кривое зеркало в четырех измерениях, и все выглядят как страшные клоуны. Ты – крошечная безликая фигурка, летящая сквозь мир теней и вещества из заставки «Сумеречной зоны»; ватные мысли текут из твоей продолговатой головы.

Род Серлинг должен был крепко спятить, когда выдумал этот сериал.

80. Соленый слизняк

Иногда ты осознаешь, что лежишь на больничной койке. Иногда ты уверен, что это Белая Пластиковая Кухня. А бывают времена, когда ты уверен, что тебя пришили к развевающимся корабельным парусам. Морская болезнь, во всяком случае, совершенно настоящая. Некоторые лица – тоже, но желаю тебе удачи, если хочешь понять, какие именно и как они выглядят на самом деле. Тебе говорят, что ты был «обездвижен» только первую ночь, когда казался неуправляемым, но ощущение такое, как будто ты все еще привязан к качающейся кровати.

Люди приходят и уходят, некоторые обращаются к тебе, ты слышишь свои ответы, но не чувствуешь, как открываешь рот. Пальцев ты тоже не ощущаешь.

– Как себя чувствуешь?

Тебя часто об этом спрашивают. Или спросили один раз, а все остальное – просто эхо в твоей голове.

– Как соленая улитка, – раздается сквозь туман от лекарств твое бормотание. – Кажется, я описался.

– Не волнуйся. Мы об этом позаботимся.

Ты гадаешь, не засунут ли тебя во взрослый памперс, а потом понимаешь, что они могли давно уже это сделать, но ты ничего не чувствуешь и не желаешь знать ответа. Тебе хочется спрятаться в своей скорлупе и бегать по ее стенкам – но у тебя нет скорлупы. Ты скорее слизняк, чем улитка. У тебя нет никакой защиты.

Все это время голоса в голове продолжают говорить с тобой, но они слишком обколоты лекарствами, чтобы как-то на тебя влиять. Ты вдруг понимаешь, что не так уж это лечение отличается от химиотерапии. Тебя обстреливают всякими гадостями, надеясь, что они выбьют из тела болезнь и оставят на месте все остальное. Вопрос в том, погибнут голоса от отравления или просто очень сильно разозлятся.

81. Противоборство

– Сегодня, – объявляет капитан, пытаясь говорить, как командир, – я поведаю вам предание. Мне даже сказитель не нужен – эту легенду я знаю наизусть. – (Попугай осторожно отходит от него подальше, быть может, не желая иметь ничего общего с рассказом.) – История начинается с великого капитана по имени Ахав, а заканчивается другим, по имени Немо.

И хотя я понимаю, что это может стоить мне еще одного клейма на лбу или чего похуже, но не могу не заметить:

– Извините, но разве эти два вымышленных персонажа когда-либо встречались?

– Еще как, парень! – отвечает капитан гораздо терпеливее, чем я ожидал. – На самом деле, они успели подружиться, и это часть проблемы. Но легенда не столько о них, сколько об их великих врагах. На «Наутилус», легендарную подводную лодку, несшую Немо больше двадцати тысяч лиг, бесконечно нападал гигантский кальмар, задавшийся целью ее потопить. Спасаясь от кальмара, «Наутилус» повстречал «Пекод», на котором Ахав гнался за белым китом. Они столкнулись, и «Пекод» затонул. – Капитан поворачивается ко мне и ехидно замечает: – Ты сейчас скажешь, что это кит потопил корабль, но Мелвилл ошибался. Эту выдумку скормил ему Измаил, поклявшийся сохранить тайну.

Попугай только присвистывает, то ли в знак неодобрения, то ли восхищаясь гибкостью рассказа.

– Как бы то ни было, – продолжает капитан, – Немо вытащил Ахава из воды, они немедленно поняли, что сойдутся во взглядах, и плавали на подводной лодке, пока не доплыли до Зеленого моря, и жили долго и счастливо до конца дней своих. – Договорив, он делает паузу, ожидая аплодисментов, и, не получив их, продолжает: – А вот их чудища ничего такого друг в друге не нашли. – Капитан разводит руки в стороны и выпучивает глаз. – Они были огромны, белый кит и гигантский кальмар. Оба – ужасные капризы природы, но противоположные по духу. Импульсивен и странен был кальмар, окрашивавший воду морскую чернилами. Восьминогое порождение хаоса отвергало всякую логику. Кит, напротив, воплощал в себе разум и благопристойность. Его огромный мозг владел эхолокацией и мог измерять расстояние и размер. Он знал о мире все, что стоило знать, а кальмар ничего не видел дальше своего чернильного облака. Неудивительно, что они друг друга невзлюбили.

Капитан стучит кулаком по столу с такой силой, что все мы подпрыгиваем, а попугай заполошно хлопает крыльями, так что даже лишается нескольких перьев.

– Великие мореходы никогда не должны покидать своих чудовищ! Теперь из-за этой беззаботной парочки их враги обречены биться друг с другом до конца времен, с каждым годом ярясь все сильнее! – Капитан всматривается в каждого из нас по очереди и добавляет: – Есть вопросы?

Мы только переглядываемся. Конечно, вопросов у нас много, но никто не хочет их задавать. Наконец повелитель костей опасливо поднимает руку и произносит:

– И?

Капитан делает глубокий вдох и в изнеможении выдыхает – по каюте как будто проносится порыв ветра.

– Суть рассказа в том, что мы не должны искать свободы от наших чудовищ. Нет, мы должны освободиться от чего угодно, кроме них. Должны кормить их и в то же время бороться с ними, покорившись одиночеству и потеряв всякую надежду спастись.

Девочка в жемчужном ожерелье согласно кивает:

– Я поняла.

Но я настолько не могу с этим смириться, что вслух возражаю:

– Это не так!

Все взгляды устремляются на меня. Кажется, к оценке у меня на лбу скоро прибавится минус.

– Объяснись! – ревет капитан. Да, это предупреждение, но я не собираюсь ему следовать.

– Если два морехода смогли избавиться от своих врагов, значит, они достойны обретенного ими покоя, избавления. А монстры… достойны друг друга.

Никто не шевелится. Только попугай чистит перышки. Я осознаю, что он горд за меня. Меня раздражает, что я придаю этому значение.

Терпение капитана кончилось. Он похож на вулкан перед самым извержением.

– Матрос Босх, твоя дерзость уступает разве что твоей глупости!

Тут мне на помощь приходит штурман:

– Глупость-глобус-шнобель-Чернобыль. Сэр, не превращайтесь в атомную бомбу, команда не выдержит радиации!

Капитан задумывается над его словами и выпускает пар еще одним разрушительной силы выдохом:

– Личное мнение, матрос Босх, оно как наводнение, – говорит он. – На море ему не место. – Он щиплет меня за нос, как нашкодившего ребенка, и отпускает нас.

Как только мы выходим на палубу, штурман принимается упрекать меня:

– Когда ты уже научишься уму-разуму? Или ты идешь в ногу с капитаном, или ты идешь по доске. А она будет медная и даже не спружинит, если ты соберешься красиво прыгнуть в воду!

Мне приходит в голову, что я уже видел прыгунов, но ни разу не замечал той самой доски. Оглядев палубу, я замечаю: вот она, нагло торчит из борта, как средний палец. Я не удивляюсь, что доска появилась, как только о ней вспомнили. Я уже научился ничему здесь не удивляться.

Перед тем, как мы расходимся по каютам, ко мне подходит синеволосая девочка. Каждый раз, когда я возражаю капитану, она начинает уважать меня чуточку больше.

– Готова поспорить, у капитана тоже найдется свое чудовище! – говорит она. – Как думаешь, мы когда-нибудь с ним столкнемся?

Я поднимаю голову: попугай как раз летит на верхушку грот-мачты.

– По-моему, оно уже тут.