Текст книги "Злачное место"

Автор книги: Николай Шпыркович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Руку Артему туго перехватили выше локтя резиновым жгутом.

– Ну и вены! – восхитился Дмитрий. – Мечта медсестры-первогодка! По большому счету, тут и жгут, наверное, был не нужен.

Под присмотром Дмитрия медсестра, дежурившая в палате, ловко всадила в вену толстую иглу, отчего Артем зашипел, как мартовский кот.

– Терпи, охотник, – усмехнулась та. – Вечно вот вы, мужики, боли боитесь.

– Чистая физиология, – заступился за Артема Старый. – Мужчины хуже терпят боль, чем женщины, а голубоглазые европеоиды – хуже, чем, к примеру, негроиды.

Артем же решил про себя, что лучше пусть ему, как Сикоке, наживую руку оттяпают, но больше он стонать не будет ни за что, европеоиды там или не европеоиды… Из руки его по прозрачной трубке в стеклянную бутыль бежала кровь, быстро ее наполняя. Наполнилась одна, медсестра, пережав трубку, быстро заменила ее на другую, а первую закупорила резиновой пробкой, которую достала, развернув маленький серый бумажный пакетик.

– Стерилизуете? – негромко спросил Старый.

– Ага. Держу марку, хоть, по правде сказать, много где так уже не делают. Разбаловались с этим вирусом, разленились. Кой-где, знаю, даже операционные инструменты только моют. А чего стерилизовать, если послеоперационных инфекций почти не встречается? Если я прав и инфекции все же когда-нибудь снова выйдут на авансцену, мы можем получить кучу осложнений, причем внезапно. Вот чтобы такой внезапности не было, я все делаю, как в советское время учили, так и свои кадры заставляю делать.

– Да, инфекционисты не при делах теперь, – кивнул Старый.

– Помяни мое слово – до поры до времени, до поры до времени! – помахал уцелевшим указательным пальцем Дмитрий. – Ну а вообще не только они. Эндокринологи тоже по большей части без работы остались – «сахарники» быстро повымерли все, я ж говорил, а кого и по ошибке пристрелили, как того же Филинова. Кое-кого, правда, в лаборатории забрали – физиологию зомби изучать, а пуще того – морфов. Так не так много тех лабораторий осталось. Арзамасскую, к примеру, так и не восстановили. И все их материалы тогда сгорели.

– И весь запас наработанной вакцины тогда пропал, – вздохнул Крысолов. – Что-то и в других местах делали. Так с этой секретностью ведь как: такой ценностью никому делиться с другими не хотелось, да и трудно было тогда надежную связь установить. Потому всем другим – практически заново все делать надо, повторяя все ошибки.

– …В первые же полгода умерло большинство находившихся на гемодиализе, – продолжил загибать быстро кончающиеся пальцы Дмитрий, да и вообще все запущенные хронические больные. А, гемофилики – их забыл. Редко кто больше месяца продержался. Я потом видел одного такого зомбака – очень характерный. Белый как снег – без крови-то, конечно… Онкология – без лечения тоже повымирала, а новой как-то поменьше стало. Психиатрия – из их лечебниц, знаю, не уцелело практически ни одной. Те, кто выжил, в подавляющем большинстве психически здоровы и в такой штуке, как психоанализ, не очень нуждаются. Если кто и сойдет с ума в нынешних условиях – он не сильно долго протянет. Равно и наркология – их пациенты в основном ведут нынче малоподвижный образ жизни. Ну или очень подвижный – в виде морфов. А также все, связанное с современной высокотехнологичной диагностикой, за исключением нескольких крупных центров: им просто не на чем работать. В общем, все вернулось на круги своя – терапоиды, хирургоиды, гинекологи, педиатры. А, ну стоматологи, конечно, – эти при любом режиме и власти непотопляемы. Мне кажется, они ухитрились бы и морфам впаривать лечение зубов по космическим ценам – если бы те в итоге победили. Вот только, как я уже говорил, реальных практиков уцелело достаточно мало. А потому и получается как в том консилиуме, о котором я говорил…

Вторая бутылка наполнилась, и ее также закупорили стерильной пробкой. Пробку накрыли листом бумаги и крепко завязали ниткой. Первую бутылку с Артемовой кровью уже вливали Сикоке куда-то под шею.

– …Это было уже после того, как я от Наследников ушел. Осел я тогда под… там довольно большой анклав был. Ну и стал я там в больнице лекарить потихоньку. А получилось так, что там несколько ученых светил собралось выживших, чем этот анклав страшно гордился. Профессора эти и лечили там кого как. Поначалу-то я присматривался только – куда, думаю, мне с моей первой категорией супротив таких зубров лезть. У нас там было все как в крутой добайдовой клинике – халаты белые, утренние обходы профессуры и даже мониторы у кровати больных. И вот стою я у постели больного… ну я не знаю даже, с чем это сравнить. Вот помните, до Хрени были всякие там ралли Париж – Дакар и тому подобное? Вот представьте, приходит к вам человек и отрекомендовывается, что он с Алленом Простом пять раз в Дакар ездил. Сейчас, правда, по какой-то причине сам ехать не может, а потому просит вас его отвезти. Бывает. Садится он к вам в машину, советует, как надо ехать. Правда, при этом говорит: «…И обязательно наезжайте время от времени на бордюр…» – ну мало ли. Но потом он с любопытством смотрит на приборную панель и спрашивает: «…А кстати, где тут у вас спидометр и какие это на нем показания?»

– Класс! – восторженно покрутил головой Старый.

– Ага. Вот и я так подумал, когда профессор-терапевт спросил меня: «…А где тут у вас показатель насыщенности крови кислородом и какие тут показания?» Я, на свою беду, слишком громко заржал тогда, чем опустил облик светила ниже ватерлинии. Ну а потом разобрался, кто есть ху. Они там тоже готовили себе смену. И знаете, какой принцип во главу обучения положили? «Не болтай!» Помню, в каком-то средневековом медицинском трактате об обучении лекарей было наставление: «…Если ты не знаешь, что у больного, скажи: обструкция печени. Это выглядит значительно и непонятно». Вот такое почти там и процветало. Было там несколько стьюдентов – Олежеку моему покойному они и в подметки не годились, – вот они их и учили по подобной методе. А те и сами во вкус вошли – ходят такие важные, типа я – высшая раса-каста. Обратится к ним кто, так на вопрос голову поворачивают, будто у них шейный радикулит двухмесячный, с выраженным болевым синдромом. А речь такая – дельфийские оракулы бы от зависти посдыхали: «Нельзя исключить. Хотя одновременно и… Однако может быть. В настоящее время без диагностической аппаратуры, коя недоступна, с достоверностью можно предположить только. Летальный исход – весьма возможен». Сам – дуб дубом, а гонору – как у трех польских панов мелкого пошиба. Попробовал я возбухнуть – куда там. А главное – люди как верили таким вот светилам, так и продолжили верить, несмотря на то что Хрень приключилась. Вот интересно: политиков, которые в общем-то так же выражовывались, в первые же дни порвали и потом сильно не верили никому, по крайней мере тех, кто слишком уж большое количество лапши на уши вешал, отфильтровывали сразу, и хорошо если просто выгоняли. А здесь – и смех и грех: «…А точно меня САМ профессор лечить будет?..» И это говорит человек, вчера походя застреливший двух обормотов, обещавших ему Эльдорадо в виде склада тушенки – с небольшой всего лишь предоплатой на организацию экспедиции. Во многом, конечно, так случилось потому, что реальной конкуренции не стало – механиков или портных все же больше уцелело, нежели врачей, да и отношение к медицине всегда было своеобразным: люди могли, осатанев оттого, что им плохо шьют, чинят машину, готовят, научиться вполне хорошо, а иногда и просто отлично делать все это сами, а вот с медициной не так. Тут человек мог уныло клясть медиков, что те «ни хрена не знают», но сам учиться медицине – ни за что не брался: «Ой, это ж так сложно!» И раньше можно было к кому-то нормальному попасть – в другой город, к примеру, съездить, а теперь это путешествие из разряда опасных.

– Ну да, а может, это еще и потому, что люди надеялись на врача, как на истину в последней инстанции. Священники солгали, партия подвела, либералы всякие – тоже, так кому верить-то? Неужто правды совсем на Земле нет??? А вот она, правда: шибко умный ученый доктор. Он не обманет, не продаст. Тем более учился ведь ажно шесть лет.

– …В общем, после того как я нелестно выразился при людях о том, что я думаю по поводу и нынешних студиозусов, и их преподавателей, пошли мне намеки, что надо бы как-то базар отфильтровывать, и не в неприличных выражениях, а в самых что ни на есть приличных: именно так и сказали про фильтрацию. Соответственно, я их послал подальше, тем более что у меня результаты лечения были лучше. Раньше – мне бы хода профессионального не дали, росту карьерному помешали бы, подставили со сложным случаем, быть может, а теперь времена простые настали. Однажды вечерком в комнату, где я сидел, – пулька залетела. Хорошая такая, калибра двенадцать миллиметров. В открытую они меня все же побаивались, твари, я к тому времени давно уже не тот лекарь был, которого хотели живьем поджарить. Только заметил я, что норовят мне все больше запущенных пациентов подсунуть – лечишь, лечишь его, а он у тебя все равно зомбанется. Тут два плюса – всегда можно на доктора кивнуть: у кого, мол, помер – у Дмитрия Васильевича, а мы, как тот Дуремар, «…совсем тут ни при чем». Ну и надежда, наверное, была у них, что когда-нибудь все же цапнет меня кто-то из зомбанувшихся. И, главное, администрация – тоже они. Ну и что: мне надо было полбольницы пострелять? Плюнул я и ушел, как и многие до меня уходили. Но с тех пор я в такие вот крупные анклавы ни ногой. Слишком много там накипи наросло. Вот Варьку учу, Ивана еще. Бог даст – будут они нормальные врачи, а не мумии с негнущимися шеями.

– А какие перспективы ты вообще видишь для нашей профессии? – спросил Старый.

– Уровень двадцатых – тридцатых годов двадцатого века, – слегка подумав, ответил тот. – В чем-то даже выше их – диагностика, методы терапии. Если освоят выпуск необходимых лекарств, так и вообще будет здорово. А их не так и много надо – в Великобритании было тридцать тысяч наименований препаратов, а скандинавские страны, к примеру, в это же время обходились тремя тысячами. Только потому что там законодательно было запрещено регистрировать медикаменты, если у них не было какого-то кардинально нового механизма действия. А я так думаю – можно обойтись и меньшим количеством лекарств. Плюс то надо учесть, что следующее поколение будет гораздо более здоровым, хотя бы потому, что педиатры не будут превентивно назначать антибиотики при ОРВИ всем детям поголовно. Типа, вдруг у него пневмония разовьется, а их потом обвинят, что ребенку антибиотик сразу не назначили. А то, что потом у такого ребенка и дисбактериоз, из которого он вылезти годами не может, и аллергия, так это дело десятое. Это не так видно и недоказуемо. Будет идти отсев нежизнеспособных особей – тот же сахарный диабет вернулся к состоянию начала прошлого века, – ребенок, у которого он появлялся, был хилым, слабым, болел чаще, соответственно чаще умирал. Но если даже он доживал до возраста, в котором начиналось половое созревание, – на фоне этой гормональной бури происходило резкое обострение заболевания, такой подросток впадал в кому и до открытия и внедрения в лечебную практику инсулина из нее уже не выходил. И уж во всяком случае, такая женщина не могла выносить ребенка – или выкидыш, или смерть на поздних сроках беременности в подавляющем большинстве случаев. В любом случае патологические гены по наследству не передавались. С точки зрения хорошего влияния на генофонд – просто отлично. Я бы и сам радовался такому повороту событий, если бы в прошлом году не умерла у меня от диабета девчонка как раз шестнадцати лет. Как говорили – художник была отличный. Оно, может, художник – и не совсем то, что нужно для этого мира, а все-таки.

А сколько великих химиков, механиков да стрелков, в конце концов, умерло в юном возрасте от этого на всей планете? Тот самый проклятый вопрос, что целесообразнее: жизнь одного или здоровье всей популяции в целом…

Естественно, мы не сможем долгое время лечить те же острые лейкозы, особенно у детей, сложную онкопатологию. До трансплантологии – вообще как до Китая пешью. С трансплантологией вообще интересная штука получается. Если подходить к ней по меркам времени до Хрени – она вообще невозможна, поскольку, если человек еще не перекинулся, значит, кора у него жива, и забор органов у него невозможен, если же кора погибла – человек зомбируется, а значит, забор органов у него для реципиента смертельно опасен на сто процентов. Хотя лично я думаю, что тот же Бабаев или руководство Наследников хрен бы заморачивалось такими сложными материями, и все нужные им для пересадки органы вырезали бы у подходящего донора прямо у живого и в полном сознании. А вообще, если поглядеть трезво, Хрень просто обнажила все язвы этого мира и ткнула человечество носом прямо в них. Просто сорвались повязки псевдогуманизма. Перестали делаться обезболивающие инъекции лжетолерантности. Даваться внутрь снотворные эрзацдемократии. Ведь и до Хрени все это было: и олигархи-феодалы, и бандюки-людоеды, и сектанты – промыватели мозгов. И население в деревнях вымирало без больниц точно так же, как и сейчас, и образование подменялось дипломом, а цэу мне раздавали такие же дуболомы, которые сейчас в меня стреляли. Причем под этими наркотиками человеческая цивилизация умирала вернее и надежнее, чем теперь, только что медленнее. Большой Песец шел полным ходом, а мы весело улыбались и пили пивасик. Мы и сейчас можем погибнуть, не справиться, но сейчас хоть есть места, где люди живут по-людски, более правильно, где пытаются начать все заново по-лучшему, – надолго ли, не знаю, но хотя бы… Так, как мы жили, наверное, просто жить было нельзя, вот и приключилась эта напасть. И вот ты смотри: там, где пытаются наладить такуюже жизнь, какая была до Хрени, – пропадают. И рано или поздно пропадут все. Вот это все, – он обвел искалеченной рукой вокруг себя, – это осколок прежнего мира, который чудом уцелел. Здесь много от того, что было раньше, но, поскольку он не хочет меняться, он погибнет. Я даже могу сказать, когда это случится: когда опустеют склады, из которых шлепают сейчас таблетки.

– И когда это случится? – негромко спросил Старый.

– Я вам сейчас скажу «страшный» секрет, который знают все в поселке: уже сейчас туда стали добавлять меньшую норму действующего вещества, но, как они ни силятся, рано или поздно запасы кончатся. Новых не будет, и тогда здесь будет то, что случилось в Бразилии, когда изобрели синтетический каучук, или то, что ждало и нашу страну, когда в ней добыли бы последнюю тонну из разведанных запасов нефти. Здесь жизнь – как прежде. Здесь даже делают аборты, и не по медицинским показаниям, а так, в плановом порядке, будто мало мертвецов ходит по планете, так надо наделать еще. Поэтому жизни здесь на год, «нормальной» – на полгода, потом будет хуже по нарастающей. Я вообще-то собирался отсюда дергать куда подальше: нехорошо здесь будет. Лучше сейчас, чем потом, когда в поселке резня и голод пойдут. Ну давай еще посмотрим. – Он нажал Банану на кончики пальцев, и Старый обрадованно сказал:

– Ты смотри, реагирует! Нет, точно, сгибает! Гляди, гляди, глаза приоткрывает!

– Это уже как минимум шесть баллов, – довольно сказал Дмитрий. – Ладно. Здесь тоже нормально? – спросил он Варьку, кивнув в сторону Сикоки.

– Да, биологическая проба отрицательная. Как учили – три раза отключала.

– Раньше у нас говорили, что врач может реально сесть за две вещи: криминальный аборт и неправильное переливание крови. Ну аборт – это собственная дурость, а неправильная трансфузия – это чисто твой косяк от невнимательности. Потому что, если все делать как надо, самому, проблем у тебя не будет. Ты это крепко запомни…

– Хорошо. – Варька тряхнула головой, но смотрела в сторону Крысолова и почему-то начала заливаться краской.

Дмитрий проследил за ее взглядом и отечески посоветовал:

– Ты, это, Варвара… Бумаги все оформила? На бабушку, на наркоз?

– Ага, я пойду, если можно… – Она еще раз посмотрела на Крысолова и почти выбежала из комнаты.

– А ведь втюрилась в тебя девчонка, охотник, – задумчиво сказал Дмитрий. – Втюрилась, втюрилась, с первого взгляда, можно сказать, я такой взгляд видывал. Сам, помнится… Ну да ладно, сейчас не об этом. Ты мне смотри – девку не баламуть: ей учиться еще.

– Эх. Прямо чем-то таким прошлымповеяло, – покрутил головой Старый.

– Да ладно вам. – Крысолов начал оправдываться, но как-то настолько неловко, что даже Кусок насмешливо посмотрел на командира. – Да она мне в дочки годится…

– Да ладно, девчонка она хорошая… я просто чего говорю – вместо дочки она как раз мне, – спокойно сказал Дмитрий. – Особенно после того, как дед ее помер.

– А насчет возраста – ну сколько тебе, командир? – Сорок три? – рассудительно спросил Старый. – Так мой прапрадед, по семейным преданиям, с Крымской войны демобилизовался после двадцати пяти лет в армии. До родной деревни не добрался, потому как встретил по пути село, откуда род наш пошел, и там женился. Жена у него получилась – двадцатилетней, сколько пращуру моему было – предание умалчивает. Но известно лишь то, что до армии он уже был женат и дети у него тоже были. Так что не меньше двадцати ему было, когда забрили его. И ништо себе – четырех детей еще настрогал.

– Да идите вы, – рассердился Крысолов, но потом с любопытством спросил: – А ей, ну Варваре, лет сколько? – После чего все в палате зашлись в хохоте, за исключением разве что Банана. Даже Кусок, кашляя, сипел через свою трубку.

– Двадцать ей, – отсмеявшись, сказал Дмитрий. – Никого у нее нет. Был дед, да умер не так давно. Толковый мужик, кстати, дверь в туалете такую он мне придумал. Ну а я шефство над ней взял. Ладно, пошли, медсестрица здесь покараулит, если что.

Попрощавшись со всеми, они вышли из палаты. Сикока от переливания крови уже несколько порозовел.

– Цельная кровь есть цельная, – глубокомысленно произнес Старый. – Вот только раньше переливать ее было нельзя – а ну как без проверки вирусный гепатит подхватишь или СПИД тот же. Хоть в этом проблема отпала.

Они вышли во двор больницы подышать свежим воздухом. Уже начинало темнеть. Пахло пылью – давно все-таки дождя не было, а хорошо бы, и для хлеба как раз. Артем вспомнил поля, засеянные рожью, и вдруг, похолодев, опять зацепился: послезавтра – срок. Выкуп-то у них есть теперь, а с кем идти на встречу с Ханом? В самом лучшем случае – четверо их, вместе с Куском, да и то – что за боец, который в бою слова сказать не может. Не решит ли Хан, что не хватает у него четырех красных черепов на щеках?

Старый, Крысолов и Дмитрий тем временем захохотали, разглядывая что-то невидимое Артему за их спинами. Немного отойдя в сторону, он посмотрел в тот бок и сам невольно улыбнулся, несмотря на невеселые мысли. На клумбе перед больницей стояла скульптура мальчика, выкрашенная серебрянкой. По задумке создателей скульптуры, она, по-видимому, должна была символизировать здоровое будущее поколение. Идея была неплоха, но вот исполнение… Нахмурив лоб и оттопырив губу, мальчик выставил одну ногу вперед. Левую руку он держал согнутой в локте перед собой, правой же трогал у себя бицепс…

– «Мальчик-член», – нежно сказал Дмитрий. – Наш ответ брюссельскому извращенцу, писающему где ни попадя. Они ему руки обломали, представляешь, – пожаловался он Старому. – Я, как тут устроился, в первый же месяц вышел и вылепил ему новые, цементные… и красочкой серебряной потянул. А вообще где вы думаете остановиться? Хотите – вон крыло, я там тоже обретаюсь, потому как бессемейный, да там и еще места есть. Я скажу, чтобы белье постельное принесли. Мне еще ночь дежурить, так я с вами еще посижу.

– Да нет, спасибо. Мы, наверное, пойдем, – отказался Старый, – да и хватит нам на сегодня уже.

– Да ладно, «хватит», – улыбнулся Дмитрий. – Чего мы выпили-то – литр «конины» на четверых?

– Нет. Нам точно хватит, – почему-то жестко сказал Старый, и Дмитрий немного увял. – Ладно. Пока. – Они как-то неловко попрощались и вышли с территории больницы.

Темнело очень быстро, и было как-то душновато – может, натянет все же дождь. Ну и так идти было тяжело – мало того что свое оружие пришлось нести, так и выбывших членов команды. Крысолов, правда, нес на плече «печенег» Куска так, будто и не бегал целый день. Артем тоже крепился, а вот Старому идти было тяжеловато – время от времени он останавливался и переводил дух. Поселок, благополучно избавившийся от напасти, ожил, гуляли люди. В кабачках гремела музыка, вновь, уже как-то весело, хрипел тот самый певец:

 
…Если надо – пройдем.
Я достал свой наган
И, прицелившись в грудь,
Стал стрелять по врагам…
 

«И какого рожна надо было целиться «в грудь»?» – подумал Артем.

– Пир во время чумы, – негромко заметил Старый. – Если Дмитрий прав, скоро от всего этого благополучия не останется и следа. Кстати, думаю, сопьется он. Я ведь заметил – он к нам уже под хмельком вышел… Хмелеть сильно и быстро начал. Если не остановится… – Он махнул рукой.

– А что он про этот, инсулин говорил? – спросил Артем. Едва выйдя за ворота больницы, он начал привычно шарить по крышам взглядом – будто переключатель какой в нем сработал. Сразу он подумал, что, может, на хрен это надо, но, заметив, как одобрительно взглянул на него Крысолов, продолжил «резать» местность взглядом. Тем более что он заметил, как и Старый, и сам Крысолов, несмотря на беседу, тоже контролируют окрестности. Только теперь он со стыдом догадался, что и раньше вся группа вот так же сторожила всех, в том числе и его.

– Инсулин – это гормон, открыли его в начале двадцатого века, добывают из поджелудочной железы крупного рогатого скота и свиней, – разъяснил Старый. – Поскольку животноводства серьезного нет – нет и инсулина.

– А из зомбаков нельзя его добывать? – решившись, спросил Артем. – Тем более что он там самый что ни на есть подходящий. Свиной-то наверняка похуже будет?

Старый удивленно посмотрел на него и одобрительно хмыкнул:

– А у тебя, сразу видать, крестьянская жилка – шоб ничего не пропало, значицца. Мысль в целом одобряю, только как от вируса зомбячьего избавиться – он во всех клетках организма содержится и в поджелудочной железе тоже. Введешь такой препарат ровно один раз – действовать будет не хуже цианистого калия. Ну и, – он поморщился, – как-то это все же… Больно уж отдает. Мне лично сразу мыло одно вспоминается, тоже делали одни умельцы.

– А про аборты он серьезно? – спросил Крысолов. – Я думал, после Хрени у женщин это начисто отобьется, хотя бы из отвращения: делать у себя в животе мертвеца, пусть не зомби, пусть не грозит это тебе ничем, но зная, сколько людей осталось на Земле, и видя этих тварей – что обыкновенных зомбаков, что морфов… – Он крутнул головой.

– Люди ко всему привыкают, – неохотно проговорил Старый. – И, кстати, зря, что ли, тот же Индеец, когда в последний раз в Москву ходил, набор гинекологических инструментов в том числе привез? Причем ему специально кюреток заказали, и побольше – ими, конечно, можно и помимо абортов много чего делать, те же соскобы для определения рака или еще чего. Только рака сейчас не так много… вот и думай сам…

– Если это так – нам не выжить. – Крысолов поудобнее перехватил автомат, висящий на груди.

– Китайцы останутся, – пожал плечами Старый. – Кавказ тоже, думаю, скоро оправится, так что за человечество будь спокоен…

 
…Пулю в башню вгоню
Мертвому другану.
– Упокойся, братан,
Я стакан подыму…  —
 

завывал им вдогонку слабеющий голос певца.

В доме, из которого они вышли сегодня, утром этого неправдоподобно длинного дня, вшестером, было непривычно пусто и тихо. Вроде и не больно-то много говорил тот же Кусок, да и Сикока с Бананом были не из болтливых, а все равно будто эхо отдавалось после каждого слова, произнесенного кем-нибудь из них, троих оставшихся. Слишком много места, слишком много пустых рюкзаков, и почему-то все время хотелось сглотнуть, глядя на куртку Сикоки, с двумя рукавами. Один из них ему уже не нужен…

Что-то такое, наверное, чувствовал и Старый, потому что негромко продекламировал:

– «…Мне не стало хватать его только сейчас…» – и умолк.

Есть не хотелось – нормально подзаправились у Дмитрия, у того на закуску были разные разносолы, поэтому, почистив оружие, Артем со Старым легли. Крысолов вызвался дежурить первую треть ночи, Старый взял на себя утро. Так что Артему доставалась не самая хреновая часть дежурства. В поселке гудела музыка, пару раз донеслись пронзительные пьяные крики, до стрельбы, правда, дело не дошло.

– А вообще, Старый, ты задумывался, что делать дальше будем? – спросил внезапно молчащий Крысолов. – Я не о Хане сейчас, выкрутимся, не впервой… и даже не о команде нашей, ополовиненной. Найдем мы бойцов, а нет – пристанем к кому, я не гордый и под чьим-нибудь началом похожу. Вон Дмитрий сказал – через год кранты поселку. Я вот про ремесло наше подумал – мы так и будем охотиться, пока нас какой-нибудь еще более навороченный морф не сожрет?

– Не ожидал вообще-то, командир, – проворчал Старый, – но ладно, раз уж решил поговорить – давай. Все равно не спится что-то. – Он присел на койке и вновь, привычно уже, потер ладонью грудь. – Ты просто Варьку эту заметил сегодня, так? Вот до тебя и дошло, что человеку все же рано или поздно остепеняться пора. Наша профессия, конечно, никуда не денется – морфов не то что на наш век – на его, – он кивнул в сторону Артема, – хватит с лихвой. А вот уже добывать – почти нечего стало. Горючка старая окислилась, консервы проржавели, книги плесенью пошли, я уж не говорю про одежду… Так что добытчиков тоже хватит на год-два, причем смертность у них будет как в Сталинграде на передовой. Плюс конкуренция обострится. Многие из ребят привыкли на широкую ногу жить – по складам шарясь. Привычка останется, а склады закончатся. Все ли в охотники пойдут, крутое зверье отстреливать? Скорее друг за дружкой охотиться мы начнем – добычу друг у друга рвать. А там и до налетов на деревни недалеко – опустимся до уровня бандитов, да и то бандюки из тех, что поумнее, давно уже с чисто бандитской практикой завязали. И нас начнут стрелять – как мешающий жизни элемент. Наш «золотой» век, вернее пятилетка, близится к концу, братство наше распадется, как только добычи на всех хватать не станет. Потом придется либо прибиваться к сильному анклаву, либо ждать, что тебя подловят свои же, либо однажды на постое всадят пулю в спину местные.

– Ты считаешь, что надо определяться сейчас? – негромко спросил Крысолов.

– Да. А равно и ему. – Старый выпростал из под легкого одеяла руку и показал в сторону Артема. – Его деревня, даже если мы и спасем ее сейчас, все равно обречена. Молодежи у них – раз-два и обчелся, и не будет больше. Благостного исхода – «в поля, к природе» – не произошло: урбанизацию никто не отменил, и Большой песец, как правильно Дмитрий заметил, лишь обнажил язвы – как раньше в город стремился народ, так и теперь прется, ну не в город, а в анклавы – там и веселее, и людей побольше. А в деревне – что в деревне… Если бы это еще тадеревня была – послереволюционная, или хотя бы послевоенная, с большим количеством мужиков, не потерявших привычки к тяжелому ручному труду, не знающих в общем-то вкуса городской жизни.

– К нам после Хрени заехала пара семей, городских, думали, что, мол, в деревне Хрень пережить легче, типа огород, свинью заведем… – подал голос Артем. – Так даже до зимы не дотянули. Свинью, правда, выкормили – так она у них на одной траве как гончая получилась, рыло – будто бутылку ей туда запихали, наши все боялись, что зомбанется. Так она визжала у них все время. Зарезали, вернее, бошку ей топором расколотили на горькое яблоко, стали делить – а что там из свиньи на семьдесят кило на две семьи выйдет? Печенку сразу пожарили, потом два дня шашлыки делали, а потом и кончилась свинка-то.

– Это если бы, как у тех же Стругацких, на одной планете биологическая цивилизация зверюг выращивала, мало того что у них у живых можно было здоровенные куски мяса отстригать, так они еще и мед давали, – со смешком сказал Крысолов.

Артем представил себе такую свинью и серьезно кивнул:

– Ага, здорово было бы. Ну они, наверное, тоже так считали – что одной свиньи им на всю зиму хватит. Радовались – типа хорошо, сала мало. Одно мясо. А что в мясе том толку, особенно без холодильника? Они же даже до морозов ее не дорастили – в сентябре закололи, хоть мы им и говорили. И в теплице у них помидоры не отпасынковали – так джунгли получились.

Хорошо, хоть по дворам шариться не начали, мы бы им пошарились вообще-то. Дров не заготовили, спалили забор. А однажды утром собрались и умотали.

– И так везде, – задумчиво произнес Старый. – Чем крупнее город, тем хреновее там оказалось с сельским хозяйством. То же «Пламя» – на Москву ориентировалось только в первый год Хрени, пока не подгребли там необходимые для развития запасы и специалистов, а дальше они на всякие там городские поселки завязались. Так это повезло, что образовался такой центр, а там, где просто «офисный планктон» в одну кучу сгребся, только ведь еще зомбей наплодили.

– Северу тяжело пришлось, – Крысолов присел на стул возле окна, не забывая наблюдать за происходящим снаружи, – у них там хоть и климат благоприятствует, а со жратвой туго было, вот и стоят теперь суперкомбинаты пустые: хоть и зомбей нет, а и людей тоже.

– Ты про Голодную волну?

– Угу…

Крысолов замолчал, а Артем вспомнил, что встретились им как-то с батей на первой весенней охоте после Хрени два зомбака – медленных и настолько тощих, практически без мышц совсем, что батя их даже в сторожевики решил не брать, даже не стрелял: топориком в голову оба они тюкнули – и всех делов. И еще с Белореченки тоже говорили, были такие у них.

– Урбанизация… – продолжал рассуждать Старый. – Что толку, что количество людей уменьшилось в десять раз, если общество осталось прежним? В Бангладеш и так жили только что не на головах друг у дружки, а все равно плодились и размножались. А у нас и территории было хоть задницей ешь, и не самой в общем-то плохой территории: уже к началу Хрени запустели такие земли, что те же дореволюционные крестьяне за них поубивались бы, деливши, а только на хрен кому нужны они были, не выплескивалось население из городов туда – проще было в городе заработать, не корячась на полях. И сейчас – под Питером что, много деревень осталось?.. Если даже и есть такие, охота тем же учителям-докторам туда ехать? Вот и дичают. – Он глянул на Артема и крякнул с натугой.