Текст книги "Красный вагон"
Автор книги: Николай Печерский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава четвертая
Это всегда так бывает: ждешь чего-нибудь, ждешь, а потом и ждать перестанешь. Ну его, мол, совсем – все равно без толку. А оно, это самое, вдруг – раз, и покажется.
Так и тут.
Болото, которому, думалось, нет ни конца, ни края, закончилось, и невдалеке, ну, может быть, самое большее в полукилометре, сверкнула сквозь лесные заросли река.
Это и было то самое место, о котором говорил всю дорогу Лука.
Ну конечно, то самое. Вот и косогор, залитый неярким вечерним закатом, и какие-то небольшие, засевшие меж дерев избушки.
Но это Глебу только вначале показалось, будто избушки,
На самом же деле это были вовсе и не избушки, а самые настоящие железнодорожные вагоны.
Про эти красные товарные вагоны Лука, между прочим, ничего не говорил. Наверное, он и сам не знал и сейчас вместе со всеми удивлялся такому невиданному чуду.
Что же это такое – железная дорога?
Не похоже.
На железной дороге вагоны стоят в ряд, а тут как попало, один – тут, другой – там, а третий вообще вскарабкался на самую вершину косогора и смотрит оттуда вдаль красным, горящим на солнце окном.
Вначале они шли по берегу реки.
От высоких глинистых круч на воду уже легла синяя густая тень. И только на шиверах – длинных каменистых отмелях – вскипали быстрые белые барашки.
А потом река свернула влево, и перед ними легла, будто пестрая скатерть, широкая ровная долина. Доцветали последним цветом жарки, задумчиво клонили к земле фиолетовые бутоны кукушкины сапожки, сверкали меж острожалых листьев кипенно-белые колокольцы ландыша.
Когда они взобрались на косогор, то увидели, что тут и в самом деле нет никакой железной дороги. А вагоны, которые Глеб принял вначале за избушки, стояли просто так – на голых шпалах или на кусках старых заржавелых рельсов.
Ну, чем не деревня: на плоских крышах – железные трубы, на окнах – занавески, а возле дверей – сосновые, с крутыми перилами лесенки.
На одном таком вагоне Глеб увидел фанерную вывеску.
Художник, видимо, старался изо всех сил, но немного не рассчитал.
Вначале он писал крупными буквами, а потом начал мельчить и загибать надпись книзу. Но места все равно не хватало. Там, где надо, поместилось только «контор», а последняя буква притулилась кое-как в самом уголке.
На дверях «конторы» висел большой замок.
Судя по всему, не было никого и в других вагонах.
Не скрипели двери, не слышалось разговоров. Тихо и глухо, как в сказочном, заколдованном волшебником царстве.
Вот это встреча!
Луку тоже смутил такой прием.
Он огляделся вокруг, пожал плечами и крикнул в чащу леса:
– Ого-го-го! Кто тут есть?
К Луке присоединились другие.
– Го-го-го-го! – понеслось по тайге. – Го-го-го-го!
И тут тоже, как в сказке, вышел из чащи худой, морщинистый старик. На голове кожаная потертая фуражка, на поясе брезентовый, заляпанный глиной фартук, в руке железный совочек – кельма.
Подошел, поздоровался и очень нетвердо и как-то уклончиво сказал:
– А мы вас тут ждались-переждались...
Но тут их, конечно, никто не ждал. Глеб это сразу понял.
Ни этот старик, который налаживал в вагонах кирпичные печи, ни начальник Георгий Лукич, который еще вчера оседлал лошадь и уехал, неизвестно зачем, в тайгу.
В деревне на колесах остались только этот старик Федосей Матвеевич и еще какая-то Варя, которая уплыла на лодке за хлебом в дальнюю деревню.
Как быть и что теперь делать с прибывшими, Федосей Матвеевич, по-видимому, не знал.
Он виновато переминался с ноги на ногу и все убеждал Луку:
– Да ты что, паря? Ты, паря, не того... Мы сейчас тут с тобой все обустроим...
В конце концов Федосей Матвеевич догадался, что ребята устали, и повел всех «обустраиваться» в вагоны. Сначала отвели девушек, а потом начали присматривать жилье ребятам.
Последний вагон, куда они пришли, был разделен на две половины деревянной переборкой. В первой половине поселились Глеб, Лука и Сережа Ежиков; за стенкой облюбовали себе место Димка Кучеров и еще двое неизвестных Глебу ребят из Проталин.
У Федосея Матвеевича была какая-то тайна. Это Глеб ясно видел. Федосей Матвеевич хотел рассказать ее Луке, ждал подходящего случая, но, как видно, не мог отважиться.
Но вот они остались в вагончике вчетвером.
Федосей Матвеевич сел на кровать, помял в руках фуражку и спросил:
– Ты у них тут за главного?
– Нет... Какой я главный? Просто райком комсомола поручил...
Федосей Матвеевич вскинул на Луку серые, слинявшие от долгой жизни глаза и сказал:
– Ну, раз поручил, так я тебе, паря, скажу. Ты только не обижайся. Лукой тебя кличут? Ну, вот... Тут, значит, такой гвоздь тормоза с нашим Георгием Лукичом случился...
Не торопясь, голосом строгим и теперь чуть-чуть печальным, Федосей Матвеевич начал рассказ.
Оказывается, этот Георгий Лукич вообще не желал принимать их к себе.
Ну да, вчера он звонил по телефону и сказал своему начальнику:
«Детишек даете? Детский сад устраиваете? Без ножа режете?»
Ну, в общем, понес и понес... До того разбушевался, что даже телефонной трубкой по столу сгоряча грохнул.
А телефон – щелк, и готово.
Георгий Лукич дует в трубку, кричит: «Алло! Алло!»
Какое уж там «алло», когда у телефона все потроха поотлетели!
– Я ему, этому Лукичу, разъяснял, – добавил Федосей Матвеевич, – я ему уже обсказывал: «Чего ты, говорю, нерву себе развинчиваешь. Ты сначала погляди на них, а потом и говори. Теперь, говорю, десятиклассник крупный пошел, теперь, говорю...» Ну, а Георгию Лукичу, как вожжа под хвост... Сел на коня и поехал с начальником устно доругиваться. Вот, друг ситный Лука, какое, значит, обстоятельство дела...
Вот это история так история!
Что же теперь, домой?
Ну да, больше тут ничего не придумаешь.
Глеб с ожиданием смотрел на брата.
Ему, Глебу, вообще-то говоря, давно хотелось насолить Луке за все обиды. Но сейчас ему было почему-то немного жаль Луку и вообще обидно. Шли-шли, чуть не завязли в болоте и на тебе, получай чай.
Лука был как трудная задача. Никак не раскусишь. Выслушал – и ничего. Лицо совсем спокойное, только глаза потемнели.
– Мы, Федосей Матвеевич, все равно тут останемся, – решительно и с каким-то неожиданным упрямством сказал он.
– А я разве что? Я тоже это самое говорю. И разговоров быть не может! – поспешно согласился Федосей Матвеевич. – Чем не работники: прямо я тебе дам! – А потом кивнул головой на переборку, из-за которой слышались разглагольствования Димки Кучерова, и повертел указательным пальцем возле виска. – А этот, который в галифе, он не того?..
Лука улыбнулся:
– Нет, Федосей Матвеевич, не того. Вам так показалось.
Эти слова Луки, как видно, совсем успокоили старика. Он поднялся с кровати и еще дружелюбнее сказал:
– Ну, вы тут обустраивайтесь и приходите к конторе. Чай сварим или другу каку пищу. Варька, однако, хлеба приволокет.
Вскоре весь табор собрался возле «конторы».
Под огромным чугунным котлом уже трещал костер.
Федосей Матвеевич вспорол ножом огромную банку сгущенного молока и опрокинул ее почти всю в кипящую воду.
По лесу поплыл густой, по-домашнему приятный запах свежего чая.
Тут и Варя приспела. Ее увидели еще издали, на реке.
Варя бесстрашно стояла на корме узенькой юркой лодки. В руках ее поблескивало длинное легкое весло.
Варя причалила к берегу, бросила цепь на корягу и, перекладывая тяжелый мешок с одного плеча на другое, пошла к косогору.
Дочь Георгия Лукича Варя по виду была одних лет с Глебом.
Волосы у Вари прямые и белые, как солома, лицо смуглое, а вся она какая-то задиристая и озорная. Пришла, развернула мешок с хлебом на дощатом столе и сказала:
– Здравствуйте. Я вам хлеба принесла. – А потом отщипнула пальцами зажаренную краюшку и подала Глебу: – Попробуй. Вот какой вкусный!
Хлеб и в самом деле был хорош. Мягкий, душистый, еще сохранивший душное печное тепло.
После чая десятиклассники затянули песню.
Слова у песни веселые, а Глебу было почему-то грустно. Может быть, потому, что вспомнился разговор в вагоне.
Ну и тип же все-таки этот Георгий Лукич!..
К пригорюнившемуся Глебу подошла Варя и бесцеремонно дернула его за плечо:
– Ну что – приехал?
Глупее вопроса и не придумаешь. Глеб хотел смолчать, но передумал:
– Ну да, приехал. Разве не видишь?
Варя села рядом и, заглядывая ему в лицо озорными, смешливыми глазами, спросила:
– Федосей Матвеевич рассказывал про отца?
– Ничего он не рассказывал. А тебе зачем?
– Ну и врешь. Сама знаю, что рассказывал. – Помолчала, а потом хрюкнула под нос и добавила: – Это я телефонные провода пообрывала.
– Какие провода?
– А такие. Только стал отец в трубку кричать и детишками вас обзывать, я полезла на сосну и пообрывала.
– А откуда ты знаешь, что это про нас?
– Знаю. Отцу еще раньше бумага пришла. Там и про тебя тоже написано.
– Ну, это ты уж совсем врешь!
– Не, я не вру. Я даже сейчас помню.
Варя зажмурила глаза и будто бы по бумаге продекламировала:
– «Окажите содействие тов. Бабкину Л.Е. в благоустройстве его малолетнего брата тов. Бабкина Г.Е.». А потом я тебя тут увидела и сразу догадалась, что это ты тов. Бабкин Г.Е.
Глебу стало очень приятно. И оттого, что о нем писали в какой-то бумаге, и оттого, что Варя оборвала провода. Хоть и девчонка, а дружить с ней, кажется, все-таки можно. Не то, что Колька Пухов...
– Ты мне поможешь провода починить? – прервала Варя Глебово раздумье. – Я их потрогала, а они кусаются. Там электричество?
– Ну да, электричество... Лучше не надо чинить. А то он снова начнет по телефону...
Варя рассмеялась:
– Вот чудак! Он же совсем не страшный. Он только на вид сердитый, а так он добрый!
«Добрый»! Лучше бы уж молчала. И так видно!
Они еще долго сидели в сторонке. Варя рассказывала про себя, а Глеб слушал и клевал носом.
Небо уже давно потемнело. Одна за другой зажигались звезды, а ребята все пели и пели...
Варя была совсем и не сирота, как вначале подумал Глеб. Где-то в деревне у нее была мать. Мать сейчас лежала в больнице и обещала привезти оттуда мальчика или девочку. Но мальчика все-таки лучше... Варя начала объяснять, почему мальчик лучше девочки, а потом запуталась и смолкла. Видимо, и она уже хотела спать.
Глеб едва дотащился до своего вагона. Упал на кровать и в ту же минуту уснул.
Ночью Глеб проснулся и услышал на крыше тихий, вкрадчивый шорох. Шел дождь. Он то смолкал, будто к чему-то прислушивался, то вдруг снова начинал топотать по железу мелкими глухими шажками.
За окном, озаряя черную сумрачную реку и примолкшие нелюдимые боры, вспыхивали зарницы.
Разбуженные дождем, снова пришли и стали у изголовья прежние обиды и огорчения.
Глеб накрылся с головой одеялом и тихо, чтобы не услышал Лука, заплакал...
Глава пятая
Варя примчалась к вагону чуть свет.
Стала перед окошком и кричит:
– Глеб, ты встал или ты не встал?
Ну несчастье! Поспать и то не дают...
От этого крика проснулись и Сережа Ежиков, и Лука. Зашевелились и за стенкой.
– Что же это такое, л-лорды? – послышался недовольный голос Димки Кучерова. – Если эта девчонка не замолчит, я напишу на нее жалобу.
А Варя не унималась:
– Глеб, ты встал или ты не встал?
Тут уж не до сна.
Глеб оделся и вышел из вагона. А на дворе почти ночь.
В небе нехотя догорали последние звезды, на востоке чуть теплилась блеклая, холодная заря.
– Чего так рано? – зевая, спросил Глеб.
– А я уже наспалась. Пошли провода чинить.
– Что ли, их днем нельзя починить?
– Не, Глеб, днем нельзя. Папа увидит, так он тебе даст провода. Он и так злой-презлой приехал.
– Ночью?
– Ага. Сначала я думала, что это гром, а это он в дверь кулаками стучит. Я посмотрела на него и говорю: «Ты зачем такой надутый? Обратно будешь их выгонять?» А он говорит: «Это не твое дело». А я говорю: «Раз не мое дело, так я уйду и рубашек тебе не буду стирать. Уйду к маме и буду там нянчить мальчика или девочку. А ты тут без меня пропадешь».
– А он что?
– Ничего. Он знает, какая я отчаянная. Он говорит: «Если они будут хорошо работать, пускай работают, а нет, так я их сразу турну».
Хо-хо! Луку турнешь! Лука такой, что и сам кого хочешь может турнуть!
А вообще он зря пообещал чинить телефон.
Подумаешь, телефон ему исправляй! И без телефона проживет.
Но теперь идти на попятную было неудобно.
– Ладно уж, пошли, – неохотно сказал Глеб.
В «конторе» еще все было тихо. Георгий Лукич, очевидно, спал.
– Вон-на, видишь? – указала Варя на верхушку сосны.
Среди ветвей белели две кафельные чашечки и болтались оборванные провода.
«Ну прямо кошка!» – подумал Глеб.
Лазать по деревьям Глебу не привыкать. Он снял сапоги, плюнул в ладони и начал карабкаться.
Пыхтел, сопел. Даже выругался потихоньку. Но добрался.
Первый проводок он присоединил быстро, а со вторым пришлось повозиться. И рукой уж его доставал, и веткой – никак не достанешь.
– Оборвать и то как следует не смогла! – сердито сказал Глеб стоящей внизу Варе.
– Я как следует оборвала. Ты не можешь, так ты не берись.
Но все-таки он зацепил сучком второй проводок, присоединил его и спрыгнул на землю.
Спать после такой зарядки Глебу совсем расхотелось.
Постояли с Варей, подумали и побрели по тайге.
– Ты расскажи что-нибудь, – попросила Варя. – Я люблю, когда рассказывают.
Рассказывать было нечего. Там, где еще недавно жил Глеб, была тайга, и тут тайга. И в жизни у него пока ничего такого не случилось.
Вот разве про море и про Никополь...
Сначала Глеб рассказал Варе про море, про корабли, на которых каждый день можно совершать героические подвиги, а потом начал про Никополь и про то, какие там растут сладкие, расчудесные вишни.
Варя слушала очень внимательно, не перебивая.
Глаза ее вдруг стали какие-то строгие, задумчивые. Совсем не такие, как раньше.
Она долго шла молча, а потом остановилась, виновато посмотрела на Глеба и причмокнула губами.
– Ты чего? – удивился Глеб.
Варя помедлила и очень тихо сказала:
– Вишен охота...
Глебу от этого признания стало как-то совсем скучно.
Там море, там героические подвиги, а тут что? Тут совсем ничего. Только тайга и этот Георгий Лукич, который ждет не дождется, чтобы выгнать их всех в шею.
– А ты бы поехала к морю насовсем? – спросил Глеб.
Варя подумала и отрицательно мотнула головой:
– Не, Глеб, не поехала.
– Почему? – удивился Глеб.
– Не, я никуда не поеду, – еще решительнее сказала Варя. – Я сибирячка.
– Ну и что ж что сибирячка?
– Ничего. Тут вот у нас как, а там не так...
– Хо-хо, а ты там была?
– Не. Я и так знаю. Там все равно не так.
Не видела ничего, а болтает.
Глеб и Варя шли-шли и совсем не заметили, как подошли к «конторе».
Возле вагона стоял Варин отец и внимательно смотрел на них.
Высокий, широкоплечий, в старой, потертой железнодорожной форме.
Голова у него была совсем седая, а брови густые и черные.
– Здрасте! – сказал он Глебу. – Работать приехали?
В голосе его, густом и ровном, Глеб без труда уловил насмешливые нотки.
Подумаешь, «здрасте»! Если так, он вообще не желает разговаривать с ним.
Очень он нужен!
Глеб отвернулся и стал смотреть в сторону.
– Ты, папа, чего на него так? Ты так не надо... – сказала Варя. – Это Бабкин Глеб.
– Ах, Бабкин! Ну, тогда понятно...
– Тебе, папа, ничего не понятно. Тот Бабкин Лука, а этот Бабкин Глеб. Про него и в бумаге было написано. – И точно так же, как вчера, Варя зажмурила глаза и нараспев прочла:– «Окажите содействие тов. Бабкину Л.Е. в благоустройстве его малолетнего брата тов. Бабкина Г.Е.». Понимаешь, это Бабкин Г.Е., а Бабкин Л.Е. – это другой...
– Ага, понимаю... Значит, ты тов. Бабкин Г.Е.?
– Я Глеб Бабкин, – угрюмо сказал Глеб, – а мой брат – Лука. Вам кто нужен?
Брови у Георгия Лукича шевельнулись и лицо будто бы стало не такое хмурое, как раньше.
– Ого! Да ты, кажется, с характером! Ну, тогда вот что.. Тогда крой к своим и зови сюда тов. Бабкина Л.Е. Только живо!
Глеб только этого и ждал.
Луку Глеб встретил на дороге и, конечно, ничего ему не сказал.
Во-первых, Лука уже и сам шел в «контору», а во-вторых, он не телеграф и не рассыльный. Если Георгию Лукичу надо, пускай сам бежит и вызывает тов. Бабкина Л.Е.
Лука шел быстрым, легким шагом, помахивая правой рукой. Левую, забинтованную, Лука держал в кармане.
Наверное, он не хотел, чтобы эти бинты увидел Георгий Лукич.
За Лукой с шумом и гамом валили остальные ребята. Видно, никто даже и не предполагал, какая их ждет там встреча.
Сейчас там будет спектакль!
Сейчас там будет комедия!
Лично Глеб на этот спектакль решил не ходить
Он вообще не желал больше показываться на глаза Георгию Лукичу.
Глеб пришел в вагон и увидел на столе три больших розовых пряника и кусок твердой копченой колбасы.
Записки никакой не было, но Глеб понял, что вся эта барская еда для него.
Глеб в одну минуту проглотил пряники и колбасу, погладил себя по животу и подумал: если бы еще два таких пряника и один такой кусок колбасы, вот это было бы да!
Он пошарил в чемодане Луки, но больше там ничего съестного не нашел. На самом дне, под рубашками, лежала только красная квадратная коробочка с золотой медалью, шкатулка из черного эбонита, которую сделал сам Лука, и пачка папирос «Беломорканал».
Глеб посмотрел на медаль, а папиросы даже и не потрогал. В прошлом году он выкурил одну штуку, и у него даже сейчас при одном воспоминании об этом кружилась голова.
Делать было совсем нечего.
Глеб сел на кровать и стал гадать – выгонит их отсюда Георгий Лукич или не выгонит.
Зажмурит глаза и подводит один к другому указательные пальцы. Если пальцы столкнутся – выгонит; не столкнутся – останутся тут. Пальцы, как назло, не сталкивались, а расходились куда попало.
Глеб приоткрыл немножко глаза. Посмотрел в узенькую щелочку между веками и столкнул пальцы ноготь к ногтю.
И один раз, и второй, и третий...
За этим глупым занятием и застала его Варя.
– Ты что тут делаешь? – спросила она, подозрительно посматривая на Глеба.
– Ничего не делаю. Просто так... – сказал Глеб и сразу же перевел разговор на другое. – Ну, как там, была драка?
– Не. Там не драка. Там еще хуже драки!
– Ну?
– Точно. Там перессорились все. Сначала было ничего, а потом этот Димка Кучеров...
– Что он там отмочил?
– Он папу лордом назвал. Папа поздоровался со всеми и сказал: «Вы приехали сюда работать, так вы знайте, что тут у нас очень трудно, и кто трудностей боится, тот пускай выйдет и честно скажет: «Я трудностей боюсь и работать тут не буду». Все стоят и слушают, а Димка наклонился к Сереже Ежикову, к этому, который вместе с вами в вагоне живет, и сказал: «Чего это лорд привязался к нам?» Он думал, что сказал тихо, а папа все равно услышал. Папа рассердился и сказал: «Так, значит, я тебе лорд, сопляк ты паршивый! Забирай свои штаны галифе и крой отсюда, чтобы и духу твоего не было». А Димка говорит: «Мне штаны забирать нечего, я штаны на себя надел, а лордом я назвал вас в шутку». Ну, папа тут совсем разозлился. «Вы, говорит, шутить сюда приехали! Я, говорит, так и знал, что из вас толку не будет!» А тут Лука ваш... Слушал, слушал, а потом вспыхнул, как спичка... «Если, говорит, один глупость сказал, так на всех сваливать нечего. Мы комсомольцы и трудностей не боимся, а Димку мы сами проработаем». А папа говорит: «Мне ваши проработки не нужны, мне работа нужна. А лордом я никогда не был. Я во время революции лордов этих вонючих сам своими руками уничтожал».
– Ну, а потом что? Помирились они потом? – спросил Глеб.
– Не. Надулись все, как индюки, не смотрят один на другого. Я их сама хотела мирить. Я знаешь какая отчаянная! А потом смотрю – папа сам мириться надумал. Подошел к Луке и спрашивает: «Что это у вас такое с рукой?» А Лука не знал, что папа уже мирится, и снова какую-то грубость сказал. Теперь у них все сначала пошло...
– Снова ругаются?
– Не. Они сейчас деревья пилят. – Варя украдкой посмотрела на дверь, будто бы там кто-нибудь мог стоять и подслушивать, и тихо добавила: – У него вся марля намокла, а он все равно рубит. Я посмотрела, и аж страшно стало...
Из-за окна долетел прерывистый, нескладный стук топоров и визг поперечных пил.
Где-то там, стиснув зубы от боли, размахивал тяжелым, неуклюжим топором и Лука.
Глебу вдруг стало очень жаль Луку.
Так же как раньше, когда еще не было между ними ссоры, он втихомолку подумал:
«Бедный, хороший Лучок...»
Глава шестая
Глебу захотелось сделать что-нибудь хорошее для Луки.
Пускай он не думает, что он такой... Пускай он узнает!
Только что придумать?
Тут надо не пустяк придумать, не чепуху.
Тут надо сделать такое, чтобы все сказали: «Вот это Глеб так Глеб! Теперь и мы видим!»
Лучше всего – это пойти к начальнику, с которым Георгий Лукич разговаривал по телефону.
Прийти и сказать:
«Товарищ начальник. Я не болтун и не ябеда. Если вы мне не верите, так можете спросить кого хотите. Даже Кольку Пухова. Он хоть и заколотил гвоздь в нашу стену, но он все равно скажет».
Начальник посадит Глеба в кресло, погладит по голове.
«Бабкин Глеб. Я и так, по лицу вижу, какой ты человек. Мне не нужен Колька Пухов. Не волнуйся и рассказывай».
«Не волнуйся! А если я не могу. А если у меня в середине все кипит!»
«Бабкин Глеб, почему у тебя в середине все кипит?»
«Почему кипит? У меня кипит потому, что ваш Георгий Лукич узурпатор. Теперь понятно?»
Начальник даже подскочит от удивления.
«Не может быть! Я Георгия Лукича хорошо знаю. Хоть зарежь, не поверю!»
«Так вы, говорите, знаете?! Ну, тогда слушайте...»
И тут Глеб возьмет и расскажет ему про все.
Начальник выслушает и станет чернее черной тучи.
«Да, Бабкин Глеб, теперь мне все понятно, – скажет он. – Сейчас мы с тобой закусим, а потом пойдем туда. Я ему задам перцу, этому Георгию Лукичу... Садись ближе, у меня тут как раз есть копченая колбаса».
«Товарищ начальник! Я не хочу колбасы. Нам нельзя терять ни одной минуты. Идите и задайте ему поскорее перцу».
Начальник заправит под ремень гимнастерку, наденет фуражку и скажет:
«Да, Бабкин Глеб, ты прав. Время терять нельзя. Пойдем!»
А потом они придут к красным вагонам. Начальник вызовет всех десятиклассников и скажет:
«Товарищи! Раньше я ничего не замечал, а теперь я все вижу. Бабкин Глеб мне все рассказал. Он открыл мне глаза. Да, товарищи, маленький мальчик открыл, а больше никто не осмелился открыть, даже Сережа Ежиков, который, кажется, считается лучшим другом Луки. А вам, Георгий Лукич, стыдно! За все ваши безобразия, которые вы натворили, я снимаю вас с работы и вместо вас назначаю Бабкина Л. Е. Правильно, товарищи?»
«Правильно! Ура! Так ему и надо!»
«А если правильно, давайте похлопаем Бабкину Глебу в ладоши. Меня благодарить нечего. Это он все сделал».
И тут все начнут аплодировать.
Лука аплодировать не будет. У него рука болит. Он просто подойдет и скажет:
«Спасибо тебе, Глеба. Я этого никогда не забуду»,
«Да, это бы хорошо так сделать, – думал Глеб. – Только как это сделать?»
Во-первых, где искать этого начальника, а во-вторых, кто его знает, как этот начальник встретит.
Выслушает, а потом спросит:
«Подожди-подожди, а ты кто такой? Это ты тот самый капиталист, который не хотел ехать на стройку? А ну, катись отсюда, чтобы и духу твоего тут не было!»
Нет, лучше к начальнику не ходить.
Лучше придумать что-нибудь другое.
Глеб наморщил лоб и стал думать.
Но думать долго Глеб не умел. А если и думал, так обязательно придумывал какую-нибудь чепуху.
От такого непривычного и нудного дела у Глеба даже разболелась голова и вспотела спина, как будто бы он не думал, а рубил дрова.
А еще, вдобавок ко всему, захотелось есть.
Дома когда захотел, тогда и ешь. Котелок всегда на плите. А тут не то: когда еще позовут!
Глеб с трудом дотянул до обеда. Прямо-таки измучился весь.
Обед варил в общем котле Федосей Матвеевич.
Он съездил на лошадях к речной переправе и привез оттуда целую гору консервных банок и твердых, как кирпичи, брикетов «Суп-пюре гороховый».
Все это добро к речке привозили на машине, а потом переправляли на лодке. Там собирались строить мост, но пока там ни моста, ни парома не было.
И вообще сюда – ни ходу, ни проходу. Хорошо еще, что приволокли зимой на огромных сосновых полозьях красные вагоны.
На первое, на второе и на третье был гороховый суп-пюре с бараньей тушенкой.
На бумажках от брикетов, которые Федосей Матвеевич набросал возле костра, было подробно перечислено, что там содержится. Глеб внимательно прочитал надпись на одной такой обертке, и от этого есть ему захотелось еще сильнее.
Ему просто-таки не терпелось поскорее проглотить все эти жиры, углеводы и клетчатку.
Федосей Матвеевич хотел угодить ребятам и, как часто бывает в таких случаях, перестарался: он бухнул в котел гороха больше, чем надо, и от этого получился не суп, а замазка с розовыми жилками разваренной баранины.
Обедали все вместе возле «конторы»: и Георгий Лукич, и Варя, и Глеб, и Лука, и все остальные.
У беспечного Димки Кучерова никаких столовых инструментов, конечно, не было, и Федосей Матвеевич дал ему свой котелок и деревянную ложку.
Но суп, если б он не горячий, как огонь, можно было бы есть даже и не ложкой, а пальцами или щепкой.
На полянке, где обедали, было тихо и скучно. Только слышалось, как вразнобой стучали по краям тарелок железные и деревянные ложки.
И лишь на минуту засветились улыбкой кислые лица ребят. Развеселил всех, сам того не желая, Димка Кучеров.
Димка отковырнул от черпака зубами ломоть «супа», покатал его во рту, будто огненный шар, и сквозь слезы сказал:
– Л-лорды, это же не суп! Это лыжная мазь!
Даже Георгий Лукич не удержался. Усмехнулся, хотел что-то сказать Димке, а потом посмотрел на Луку и снова нахмурился.
После обеда ребята вместе с Георгием Лукичом ушли рубить деревья, а Глеб и Варя остались возле «конторы» и начали от нечего делать резаться в «козла».
Не успели они сыграть и одной партии, как в вагоне вдруг зазвонил телефон.
– Не ходи, – сказал Глеб. – Пускай звонит.
Варя выставила дупель шесть, обрадовалась, что избавилась от этой карты, и сразу же согласилась.
– Если надо, так еще позвонят, – сообщила она, заглядывая через голову Глеба в его карты. – Ты ходи, ты чего не ходишь?
За дуплем шесть Варя выставила «пустышку», а потом почти сразу дупель три. И это тоже было очень хорошо, потому что игра с дупелями – какая же это игра!
Тут телефон снова зазвонил. Еще сильнее, чем прежде.
– Ты не ходи, – сказал Глеб. – Пускай звонит. Если третий раз зазвонит, тогда пойдешь.
Прошло минуты две, и в вагоне снова затрещало. Резко, требовательно, как будто на пожар вызывали. Варя собрала в горсть косточки домино, чтобы Глеб не подсмотрел, что у нее там такое осталось, и не торопясь пошла в «контору».
– Алё! – услышал Глеб. – Вы чего так кричите? Вы так не кричите! У меня и так в ухе пищит. Ну да, я... а его нету... постойте, я сейчас запишу.
Глеб подождал еще немного Варю, а потом и сам пошел в «контору».
Справа в «конторе» стояла кровать Георгия Лукича, слева – Варина, а посредине белый дощатый стол.
Варя сидела за столом с телефонной трубкой возле уха и, чуть высунув красный острый кончик языка, что-то прилежно писала.
– Алё! Вы чего так быстро спешите? Я не могу так быстро писать!
Глеб подошел ближе и стал смотреть, что Варя пишет.
Варя писала неторопливо, с нажимом, как будто бы контрольную работу.
Глеб прочел и ничего не понял. Как шарада или неразгаданный кроссворд: первые буквы есть, а остальных нету.
– Это что ты написала? – спросил Глеб, когда Варя наконец закончила и промокнула бумагу розовой промокашкой.
– Это я сокращенно написала, – сказала Варя. – Если писать все, так я все равно не успею. Я быстро писать не могу, от этого почерк портится.
– Ты же забудешь все!
– Не. Если сразу, так не забуду, а если потом, так забуду. Я один раз записала, а потом забыла. Папа спрашивает: «Что там передавали?» А я говорю: «Передавали, чтобы ты к начальнику ехал. Только быстрее».
– А потом тебе влетело?
– Не. Он сначала начал кричать, а я ему говорю: «Ты зачем кричишь? Ты не кричи! А если ты будешь кричать, так я к маме уйду». Ну, он и успокоился. Он знает, какая я отчаянная.
– И сейчас тоже, как тогда, к начальнику вызывают?
– Не. Сейчас не вызывают. Сейчас про какую-то Зиночку спрашивают. Она куда-то сбежала, а ее ищут.
Вот это так новость! Это же про Зину-Зинулю спрашивают. Это она сбежала. И точно. Так это и было: про Зину-Зинулю.
Спрашивал про Зинулю Алушкин. Это Глеб сразу понял.
В «кроссворде» даже фамилия его была. Только не полностью, не «Алушкин», а сокращенно – «Алушк».
Глеб попросил Варю прочитать «кроссворд», и та прочла:
– «Ушла к вам без разрешения Зиночка Алушкина тчк Если не возвратите зпт будут крупные неприятности»,
Варя ничуть не удивилась, когда Глеб рассказал ей про Зинулю и про Алушкина.
– Я тоже убежала бы, – сказала она. – Только мне бегать нечего. Меня отец слушается. Ты еще расскажи про Зину-Зинулю. Я люблю, когда про отчаянных рассказывают.
Глеб рассказал Варе все, что знал, даже про козла Фильку и про то, что Лука сохнет по Зине-Зинуле.
Но Варя и этому не удивилась.
– По мне тоже один мальчишка сохнул, – сообщила она. – Еще в третьем классе. А потом я треснула его линейкой по лбу, он и перестал.
Варя на минуту задумалась, а потом спросила;
– А Фильке ты махорку давал?
– Нет. А зачем?
– А чтобы не вредничал... Когда козлы бодаются, им всегда махорку дают нюхать.
Они снова начали говорить про Зину-Зинулю.
Раз телеграмма пришла сюда, значит, Зинуля убежала сюда. Убегать ей больше некуда.
Все это, конечно, было так.
Но почему Зинули до сих пор нет? Заблудилась? Конечно, заблудилась!
Глеб первый понял. А когда он понял, то хлопнул себя по лбу и сам себе сказал: «Вот это здорово так здорово!»
Дело в том, что Глебу пришла в голову гениальная мысль: пойти в тайгу, разыскать там заблудившуюся Зину-Зинулю и привести ее сюда.
А что, разве не здорово!
Варе такой план тоже понравился, и она тоже сказала, что это здорово.
– Давай сейчас и пойдем, – сказала она. – Я напишу папе письмо, и пойдем.
Варя вырвала из тетрадки новый листок, склонила голову и, высунув язык, начала скрипеть пером.
А Глеб стоял у нее за спиной и нервничал:
– Ты сокращенно пиши! Ты когда так напишешь!
Варя спрятала на минуту язык и снизу вверх посмотрела на Глеба:
– Не. Сокращенно нельзя. Папа по-сокращенному не понимает.
Но вот наконец она закончила свое сочинение.
Промокнула промокашкой, подышала на круглые лиловые буквы и с выражением прочла:
– «Дорогой папа!
Мы с Глебом ушли к маме. Мы ушли не насовсем. Ты не бойся. Бояться нечего.
До свиданья. Твоя дочь Варя».
Варя положила письмо на самое видное место, придавила его сверху чернильницей, а тот листочек, на котором записывала телеграмму, свернула в трубочку и подожгла спичкой.
– Теперь все в порядке, – сказала она. – Теперь пошли.
