Текст книги "Истории СССР"

Автор книги: Николай Ващилин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Курортник

Василию Аксёнову, стиляге и писателю.

После защиты диплома в феврале 1972 года хотелось гульнуть так, чтобы вспоминать об этом всё оставшуюся жизнь. Прошли шесть лет мучительного поглощения знаний. Почти всухомятку. Были, конечно, и весёлые каникулы, и яркие встречи. Но всё равно, хотелось себя чем-то наградить. В голову ничего сверхъестественного не лезло. Как не встряхивал я свои мозги, рисунок калейдоскопа был одним и тем же – Сочи, Сочи, Сочи. Зимой – Сочи, летом – Сочи, граждане, ну голова ж болит. За границу тогда не ездили, а если ездили, то пробивать это через партийные комитеты всех рангов нужно было не один месяц. И не два. И ещё не факт, что какой-нибудь козёл в парткомиссии не позволит покидать пределы СССР, чтобы своими антисоветскими взглядами не опозорить моральный облик строителя коммунизма. Отпускали за границу в основном рабочих. И тут подвернулся мне один умник по имени Миша Губкин из прослойки партийной интеллигенции, который только что вернулся с Чегета. Он с женой купил путёвку в Турбюро на улице Желябова на турбазу в Азау за 74 рубля на человека и рассказывал в компании свои впечатления: лучше гор могут быть только горы! Он был немногословен. Партийная этика! К тому же он был такой загорелый, как будто побывал в Африке. Мысль эта упала в благодатную почву моего сознания, воспитанную хемингуэевскими Снегами Килиманджаро и начала быстро вызревать. Путёвки в турбюро оказались в ассортименте и я взял две. Моя фантазия быстро создала сногсшибательный план – две недели на Чегете завершить лыжным спуском к Чёрному морю в родной, обжитый Сочи. За это время водичка в море прогреется, и «поспеют вишни в саду у дяди Вани». С Марком мы сговорились быстро. Долго уговаривать на вкусное его было не нужно.

Самолёт Ил-18, мерно жужжа своими моторами, принёс нас к подножию Чегета в Пятигорск и через час виляний по Баксанскому ущелью вдоль горной речки, полноводной минералкой Нарзан, с чувством лёгкого подташнивания мы очутились в раю. Кругом, заслоняя небо, высились снежные вершины гор, вдоль реки росли зелёные ели и сосны, из которых выглядывал уютный домик, маня тёплым жёлтым светом сквозь замороженные окна.

Встречали нас местные абреки, бородатые ангелы гор, жадными глазами оценивающие приехавших девчонок. Мне это как-то сразу не понравилось. Моя молодая жена должна принадлежать только мне. Но кроме меня так больше никто не думал. В холле гостиницы новобранцев уже поджидала стая московских самцов с обгоревшими носами, которая набросилась на девушек с любезными предложениями поднести в номер их вещи. Белокурую привлекательную мою жену быстро окружили доброхоты, рассказывая ей разные небылицы. Она хлопала своими заиндевевшими ресницами, переводя свои голубенькие глазки то на одного, то на другого кавалера. Я ринулся к ней, но пробиться сквозь стаю голодных кобелей оказалось не просто. Схватив одного из них за воротник, я швырнул его в сторону. Задев стол, он полетел через расставленные на полу сумки и чемоданы и угодил головой в торшер с цветами. Вечеринка началась. Горшки, с грохотом разлетевшиеся по полу, засыпали всё землёй. На меня сыпались упрёки и сверкания глазами. Жена стояла как оплёванная, не понимая, кто посмел испортить ей такой горячий и заслуженный приём.

– Вася! – разлетелся истошный вопль по ущелью.

– Что с тобой?

– Ты жив?

– Голова, как твоя голова?

– Мы его сейчас.

Я стоял, как одинокий утёс, набычившись и тяжело дыша. «Ангелы гор» налетели на меня со всех сторон и повисли на моих руках. Вася поднялся с добродушной улыбкой и, потирая затылок, растерянно произнёс

– Я хотел только…

Дружный смех снял напряжение. Все понимали, чего он хотел «только» и с ухмылками поглядывали в мою сторону. Я взял свою сумку и пошёл за семенящей, раскрасневшейся женой в свой номер. Там перед открывшейся панорамой Баксанского ущелья я узнал, что опозорил её этой хамской выходкой и что она от меня уходит. Куда – не сказала. Мне ничего не оставалось, как спуститься в холл.

У барной стойки щебетали с обгоревшими на солнце парнями, прилетевшие со всей страны девушки, и пили через трубочки живительную влагу с заграничным названием – коктейль. Я вышел на улицу. Мороз, горы, звёзды, тишина.

На следующее утро Вася протянул мне руку и сказал, что я его неправильно понял и что он желает нам счастья и здоровья. Оказалось, он носил широко известную фамилию Аксёнов и считал, что ему многое позволено. Когда жители гостиницы потянулись с лыжами к подъёмнику, мы с Васей обнаружили общность в отсутствии этой страсти и сопровождали постояльцев на гору до кафе «Ай». Кафе со сногсшибательной панорамой на вершины гор Кавказского хребта славилось тем, что от рюмки коньяку на такой высоте можно было балдеть весь день. Встретить здесь можно было всё высшее общество строителей коммунизма. Модное было местечко. Первый раз спускались пешком, по пояс, утопая в снегу. Ехать вниз на подъёмнике на Чегете считалось дурным тоном. Мимо со свистом пролетали лыжники. Потом, потеряв всякий стыд, вниз мы ездили на подъёмнике, наслаждаясь запахом снега, причудливыми изломами гор, звенящей тишиной, время от времени прорезаемой шуршанием снега из-под пролетающих под нами слаломистов.

Мы с Васей оказались одинаково прохладными любителями лыжных виражей и ежедневно после проводов обезумевших и склонных к фанатизму людей в ортопедических ботинках на гору встречались на террасе гостиницы, устраивались в шезлонгах и вели непринуждённые беседы, причмокивая коньяк из карманных никелированных фляжек и посасывая трубки, набитые голландским табаком. Или уж совсем потеряв чувство реального, раскуривали кубинскую сигару, скрученную вручную на ляжке самой обворожительной жительницей острова свободы, вдыхали с дымом запах её тела, смешанного с бризом Карибского моря. В ту пору поголовного иллюзионизма эти сигары продавали даже в баре гостиницы «Иткол», в нагрузку к порции кубинского рома со льдом. Такое было изобилие роскоши в СССР. Слаломист из ГДР, заказав порцию рома и получив сигару в нагрузку, лишился дара немецкой речи и перешёл на абхазскую. Такое вот Вавилонское столпотворение происходило перед коммунизмом в Баксанском ущелье. Я уж не говорю о других районах нашей бескрайней Родины.

Вася выспрашивал меня о моей жизни. Ему, как писателю, всё казалось интересным. О себе он рассказывал мало и только в контексте. Я рассказывал ему о своих планах поехать после Чегета в Сочи и позагорать там, на весеннем мартовском солнышке. Мой приятель Марк Крейчман уже туда прилетел и ждал меня в «Приморской». Вася слушал мои мечты, развесив уши, и не верил, что в стране коммунистической диктатуры можно устраивать себе такие «сафари». Своё детство Вася провёл в Сталинских лагерях вместе с мамой, Евгенией Гинзбург, и у него сохранялся животный страх перед властью. Я же с ней играл, как балованный ребёнок. Дети доверчивы и не чувствуют опасности. О Красной поляне тогда слышали немногие туристы в Сочи, но до Агурских водопадов, горы Ахун или озера Рица добирались все. Подводные ныряния с аквалангами на причале Бзугу в те времена были такой же экзотикой, как полёт в космос. Вечерние танцы на одиннадцатом этаже нового корпуса «Интуриста» ещё не называли дискотекой. А загорать среди цветущей сакуры сочинского дендрария и лениво подкармливать павлинов просто никому не приходило в голову. У шахтёров было в почёте сдавать картишки на гальке у самого синего в мире Чёрного моря. Про теннисные матчи на Ривьере или футбол с Олегом Блохиным на школьной спортплощадке у «Приморской», об утреннем кофе с миндальными пирожными на террасе он слушал вяло и рассеянно. А вот когда я рассказывал, как Марик клеил девчонок, Вася забывал причмокивать коньяком и попыхивать трубкой. Трубка гасла и он раскуривал её вновь, переворачивая вверх тормашками. Вася бывал в Сочи, но что там так много интересного, он себе не представлял.

На другой день идти на гору не было сил и мы с Васей остались загорать на террасе. Подъехал автобус и из него вышел одинокий гражданин с новокупленным чемоданом. Он был последним туристом из этого заезда. Из Свердловска долететь вовремя до Пятигорска было делом не лёгким. В считанные минуты он разместился и в чёрных семейных трусах был уже на террасе и угощал нас дорогим коньяком «КВ». Семён оказался сталеваром и за ударный труд был награждён бесплатной месткомовской путёвкой на турбазу «Иткол». Ещё бы несколько рекордных плавок и он бы поехал в ГДР, как его бригадир. Осушив бутылку, мы засобирались. Загорать на горном солнце долго было небезопасно. Можно было сгореть. Оно богато ультрафиолетом. Наш новый друг из Свердловска пропустил предостережение мимо ушей, не придав этому факту никакого значения. Привык жариться у Мартеновских печей. Привычка – дело житейское. А мы с Васей разбрелись по номерам, соснуть часок под коньячные грёзы.

Разбудил нас вой сирены скорой помощи. В холле гостиницы толпа возбуждённых туристов сострадательно пересказывала историю ожога жадного до загара новобранца. Его, как сквозь лупу опалило лучами палящего горного солнца, и он покрылся волдырями. Оказалось, он уснул в шезлонге и проспал на солнце до захода, пока его не начало лихорадить.

В веселии и приплясываниях прошли две недели. В «Итколе» готовились встречать новую смену и пополудни загоревшие и отдохнувшие постояльцы высыпали с вещами на улицу. Площадь перед отелем напоминала восточный базар. Прощально шатались на баксанском сквознячке лапы вековых елей. Подошёл краснобокий Икарус и все начали укладывать свои сумки в багажное отделение. Весело подкатила белая Волга «Скорой помощи» и из неё выскочил наш обгорелец. Восторг и радость охватила толпу. Облапав двух-трёх подвернувшихся баб, Семён слетал в камеру хранения за своим уголком, вихрем влетел в автобус и сел на первое кресло рядом с водителем. Лицо его светилось радостью предстоящей встречи с родными и близкими. Скрывая её из-за природного стеснения, он прятал обгорелое лицо за чемоданом, прочно стоящем на его рабочих коленках. Ему не терпелось рассказать дома свои впечатления об отдыхе на модном горнолыжном курорте. На предложения шофёра поставить чемодан в багажное отделение Семён не отвечал, а только улыбался каким-то только ему знакомым видениям. Он утопал в мыслях о своём.

Тай-брейк

Изгнанникам, скитальцам и поэтам. Иммигрантам второй волны.

В дождливую погоду до Валеркиного дома можно было дойти пешком за пятнадцать минут от самого Невского, прячась от мокрых, колких капель под прикрытием сводов галереи Гостинки и Апрашки. Но советский народ был так избалован регулярным движением трамваев, что идти пешком считал ниже своего достоинства. Слово гулять никак не относилось к пешему передвижению по улицам. Гуляли по набережным каналов и Невы. Или в парках в поисках уединённой скамеечки, на которой можно было вдоволь наобниматься. Жил он на углу улиц Садовой и Майорова, рядом со старейшей в Питере пожарной каланчой. При царе пожары были обычным делом и пожарных размещали поближе к жилищу. Из таких же практических соображений мой приятель выбрал себе институт поближе к дому, не обращая внимания на почти оскорбительное тогда название ЛИИЖТ и полное пренебрежение с его стороны к профессии железнодорожника. Не в пример мне, который из-за героической профессии лётчика-космонавта и модного названия ЛИАП таскался на лекции полтора часа на громыхающем трамвае № 15 через весь город. Валера был в семье, по мнению его отца, непутёвым сыном и, видимо, уклоняясь от родительской опеки, рано женился. А зачем ещё? Не из-за любви же?! Правда жена его, Татьяна, была круглолица и мила. Но это не было в СССР таким дефицитом, как дублёнка. На танцах, куда мы часто ходили всей компанией, Таню не надо было прижимать, до онемения напрягая свою руку. Она сама прижималась так, что потом приходилось исчезать в туалет и проверять, не проступили ли у тебя на брюках какие-нибудь пятна.

Жили молодые в маленькой комнатке большой коммунальной квартиры на четвёртом этаже. Каждый визит к ним сопровождался скрипом дверей многочисленных комнат и бесконечным шипением их обитателей. Но в комнате молодожёнов можно было расслабиться и рассмотреть Валеркино добро. То есть те вещички, которые присылали ему в посылках родственники из Америки. По такому вот случаю я и притащился к нему, случайно встретив его на Невском и соблазнённый рассказом о новой партии колониальных товаров. Под звуки музыки модных пластов мы рассматривали приехавшее с другого конца света вожделенное барахло. Родственники у Валеры были добрые, но рачительные и брали на распродажах не то, что ему было нужно, а то, что дешевле стоило. На сей раз, не подозревая, кто и как играет у нас в теннис, в посылку запихнули белые теннисные туфли огромного размера с изображением лаврового веночка на пятке.

– Бери, старичок! Фред Пери! Известная фирма! Они и в Америке дорого стоят. А я тебе за пятнашку отдам. Размер твой. А таких больших людей в Питере больше нет.

– Так ведь не ходовой товар-то. Смотри, залежатся туфельки-то. Давай за червонец.

Валерка согласился быстро. Тогда, в шестидесятых, белые теннисные туфли никому были не нужны. А тем более сорок пятого размера. В придачу я прикупил ещё и белый теннисный пуловер с такой же эмблемкой в виде лаврового веночка на груди. Валерка уверял, что таких модных теннисистов я больше не встречу и буду поражать воображение окружающих.

– Теперь тебе надо учиться играть в теннис – заключил Валерка и подарил мне старенькую, ободранную ракетку «Восток».

Так я был принят в эту игру и вошёл в круг людей не совсем обычных для страны массового спорта. В нашей большой компании появилось новое увлечение – лаун теннис. Валеркин отец работал старшим тренером во Дворце пионеров. Теннисные корты находились в райском уголке Питера, в Парке Победы, что на Крестовском острове. Мы стали часто приезжать на корты и осваивать азы владения мячом у «стенки». Валера был мастером спорта и готовился к соревнованиям под неусыпным взором своего отца. Нам же с Вохой эта игра доставляла только наслаждение. При моём появлении на кортах в экипировке от Фреда Пери сам Володя Потанин, который ступал своей ногой по газону Уимблдона, пожал мне руку и сказал, что я буду желанным гостем на кортах, пока не сносятся тапочки и не протрётся пуловер. Советские люди того времени понятия не имели о том, что теннис обязывает к элегантной спортивной форме и одевались в чудовищные лохмотья. Главным было – не порвать хорошую вещь и не провонять её потом.

Когда Валера поехал в Америку за счастьем для своей жены Тани, я продолжал играть в теннис на этих благословенных кортах, наслаждаясь не советской красотой паркового пейзажа и вдыхая вприкуску атмосферу буржуазной жизни. Пение птиц, свистящее шуршание пролетающего мяча, звуки тугих отскоков от корта уносили меня в другой, сверкающий мир. Я брал уроки у его отца, играл с его младшим братом Лёшей и, сидя в гамаке, читал почтовые открытки его каракулей со звёздно-полосатым флагом. Правда потом писал объяснения оперу из КГБ о том, когда и на какой почве я познакомился с предателем Родины? И, вообще, что меня, комсомольца с ним связывает?

Осел Валерка в Детройте нашёл работу на теннисных кортах, подкидывал мячи за двадцать долларов в день. Отбивал налоги и копил на красивую жизнь. Танька от него довольно быстро ушла, совратив своей пухлой попкой какого-то американца. Не сразу мы раскусили хитрожопых русских девчушек, которые выходили замуж за доверчивых евреев, чтобы попасть в лапы к злобным империалистам. У них даже кликуха была для них придумана – паровоз. Со временем открытки стали приходить всё реже. Валера писал в них, что стесняется рассказывать одно и то же однообразие своей жизни. Понимал, что надо на что-то решаться. Но назад на Родину ему мешает ехать гордость, а «прибавить газу» и стать знаменитым в Америке не фартило. Особенно одному. Видимо он сильно любил Таньку. И мечтал сделать её счастливой.

Поздней осенью просроченного года на похоронах Валеркиного отца я встретил Лёшу. Приехал он из Мюнхена, где давно живёт со своей семьёй. Он рассказал мне, что Валера умер от инфаркта. Целый год, пока американцы разыскивали родственников, он лежал в морге. В большой компании, но по сути таким же одиноким. На счёте в банке Валерка скопил на красивую жизнь пятьдесят тысяч долларов. Счёт, выставленный администрацией больницы за хранение тела в морге, составлял сорок восемь. Тай-брейк. Гейм, сет, партия Валерия Майданского.

Диссерт на десерт

Сидельцам научных «шарашек», прославившим советскую науку.

Красный, новенький трамвайчик, обтекаемой, как пуля, формы летел вдоль бульвара и плавно притормозил на остановке. В полупустом вагоне я удобно устроился у окна и, посмотрев с молитвой на купол Исаакиевского собора, погрузился в свои мысли. Скользя по рельсам, вдоль пустынной глади Дворцовой площади трамвай жалобно заскрежетал колёсами и вырвался на горбину Дворцового моста.

С шестнадцати лет я ходил на работу по Дворцовой набережной, мимо Эрмитажа и Дома учёных, любовался невскими просторами, слушал крики чаек. Тогда я работал в ИЭМ лаборантом и смотрел на профессоров и академиков, как на звёзды в небе. В ЛИАПе на лекциях заговорить с профессором тоже было стеснительно. Теперь мне исполнилось двадцать семь, у меня есть своя комната на Конногвардейском бульваре, диплом инженера, беременная жена, раскладывающийся диван и самодельные книжные полки из досок с двумя десятками любимых книг. С самой верхней полки за мной приглядывали, собранные мною по деревням, иконы Спасителя, Троицы и Божией Матери. Теперь пора было думать о будущем. Собственно в него, в своё будущее я и ехал.

Два года работы на кафедре спорта в ЛИАПе убедили меня в том, что самое сладкое и тёплое место в нашей стране это работа доцента и профессора в институте. Самые большие зарплаты, самая маленькая занятость, двухмесячный отпуск летом и двухнедельный на каникулах зимой. При этом почёт и уважение в обществе. За два года я уже сдал экзамены кандидатского минимума в Государственном институте физкультуры имени Петра Франциевича Лесгафта и собирал материал по теме диссертации о критериях оценки состояния двигательной системы человека. Заведующий нашей кафедрой Юрий Владимирович Захаров, не очень хотел отпускать меня, но разобравшись в сложившейся ситуации, рекомендацию в аспирантуру дал.

Поступать в очную аспирантуру меня подтолкнули два обстоятельства. Во-первых, я решил посвятить себя работе в Театральном институте и возродить там курс трюковой подготовки актёров, который с 1920-х годов там преподавали В.Э. Мейерхольд, Г.М. Козинцев и Л. Трауберг. Уже целый год я работал там преподавателем по совместительству на курсе профессора Василия Васильевича Меркурьева со студентами чечено-ингушской студии. Жена Василия Васильевича и мать моего приятеля Пети – Ирина Всеволодовна Мейерхольд, очень поддерживала мои поиски в создании программы и методики трюковой подготовки актёров. По сути это было продолжением дела её отца – биомеханики Всеволода Эмильевича Мейерхольда. С Петей Меркурьевым я познакомился на съёмочных площадках Ленфильма. Профессор Иван Эдмундович Кох тоже поддерживал мои изыскания и приглашал на свои уроки сценического движения и фехтования. Он был продолжателем дела Григория Козинцева и его Фабрики Эксцентрического актёра (ФЭКС).

На съёмках «Короля Лира» в 1969 году у Григория Козинцева в Нарве мы и познакомились. Ректор Николай Михайлович Волынкин мою идею принял с воодушевлением, но предложил переквалифицироваться из инженера в педагоги. Такой финт можно было совершить, только защитив педагогическую диссертацию.

Довёл мою идею до материализации и обучения в очной аспирантуре военный комиссар города Ленинграда, который уже семь лет хотел забрать меня на службу в Вооружённые силы СССР и в спортивный клуб Армии. По советским законам, аспиранты имели отсрочку от воинской обязанности на период обучения. Так, обстоятельства подтолкнули меня к трём годам райской жизни в очной аспирантуре Ленинградского института физической культуры на проспекте Динамо, 2.

Не знаю как другие юноши и девушки, но я до этой счастливой минуты даже не представлял себе, что дверца в страну чудес, находиться совсем рядом. И доступна каждому. Только постучись. Нет, конечно, по блату принимали своих деток и деток высокого начальства. Но это было не поголовно. Кому то нужно было и дело делать. При каждом приличном институте в СССР была аспирантура. Аспиранты три года занимались написанием научной диссертации, читали книги в библиотеках, посещали консультации видных учёных, научные конференции и семинары (даже в других странах), получая ежемесячную стипендию в сто рублей и имея совершенно свободное расписание своей научной деятельности. Затёртому совслужащему это могло показаться неправдоподобным. Да многие и не догадывались о существовании в нашей стране такой организации, как очная аспирантура. То ли учиться не любили, то ли не знали, чем это всё может закончиться. То ли боялись замахнуться на удел для избранных.

А закончиться это могло только пожизненным благоденствием. Хотя разница стипендии аспиранта и зарплаты молодого инженера в десять рублей многих граждан отпугивала. Но не меня. Мне свобода была намного дороже. Я давно научился из свободы делать деньги. А защита диссертации сулила не только свободу, но и путь к самой высокооплачиваемой в СССР деятельности. Уважали коммунисты умных учёных. Особенно после того, как они изобрели для них атомную бомбу и запустили в космос ракету с космонавтом. С этого момента коммунисты поверили в чудодейственность науки и денег на учёных не жалели.

Трамвайчик повилял своим вагоном по узеньким улочкам Петроградской стороны, проехал по улице Плуталова, пересёк Бармалеева и привёз меня на Каменный остров, где со времён царя петербургская знать строила себе летние дачи и разбивала живописные парки. Здесь в одном из особняков в стиле модерн на берегу Невки, утопающем в цветущих кустах сирени, размещался Ленинградский научно-исследовательский институт физической культуры и при нём – аспирантура. Заведующая аспирантурой, миловидная, доброжелательная женщина Нина Болеславовна приняла мои документы и проводила меня к заведующему сектором высшего спортивного мастерства Валентину Алексеевичу Булкину. Булкин, сорокалетний высокий атлет с классической профессорской бородкой, посмотрел на меня осаживающим взглядом и предложил пройти для беседы на балкон. От души сразу отлегло. С балкона открывался изумительный вид на каналы островов и кроны деревьев, наперебой чирикали птицы, благоухала сирень. Чувство присутствия в райских кущах меня не покидало. Валентин Алексеевич, как добрый следователь, расспрашивал меня о моём недолгом жизненном пути и больше всего оживился, когда узнал о том, что я иногда снимаюсь в кино каскадёром. Он тут же признался в своём увлечении мультяшками и живописью и разговор между нами стал общим. Через некоторое время Булкин предложил мне пройти в свой кабинет и поговорить о делах наших скорбных, касающихся моего поступления в аспирантуру. В кабинете собрались учёные академики и, покуривая и попивая чаёк, начали расспрашивать меня о моих знаниях предмета предполагаемого исследования. Спина у меня взмокла, шутки кончились и весело, непринуждённо, как на столе у хирургов, решалась моя судьба.

Академик Николай Николаевич Яковлев, похвалил меня за познания в области биохимии, Раиса Давыдовна Дибнер была искренно удивлена, что инженеры ЛИАПа так знают физиологию, а Юрий Михайлович Киселёв, с присущим ему фанатизмом, углубился в спор о научных положениях психоанализа Зигмунда Фрейда. Булкин не стал мне портить лето мучительными догадками и отпустил меня до первого сентября, прямо сказав, что я ему понравился, и он меня берёт в аспирантуру по проблеме диагностики состояния технической готовности высококвалифицированных спортсменов.

Обратно домой я не шёл, не ехал на трамвае. Я летел. Я не осознавал всей величины выигрыша, но то, что я выиграл в рулетку, стало понятно только теперь. Постепенно вернулось обоняние, запели птицы. Я глубоко вдохнул запах сирени и полетел в райские кущи.

Лето 1974 года я провёл в постоянных переездах со спортивных сборов, где готовился сам к выступлению в соревнованиях, на съёмки двух фильмов, где зарабатывал деньги головокружительными трюками. Сборы питерских дзюдоистов проходили в Молдавии. Я ещё претендовал на спортивные достижения и тренировался с полной отдачей сил два раза в день. На жаре это делать особенно трудно, но воля помогала терпеть нужду и жажду. На сборах я никогда не болтался без дела, не играл с товарищами в карты. На сборах я тренировался и читал. Приятель мой Володя Богачёв разделял со мной эти интересы.

Комплексная научная бригада лаборатории восприимчивости и адаптации человека к нагрузкам нашей кафедры физического воспитания ЛИАП, в штатное расписание которой входил и я, работала со сборной командой легкоатлетов спортивного общества студентов «Буревестник» и сборной командой легкоатлетов России и ездила с ними на олимпийские тренировочные базы в Сочи и Кярику. Измерительная методика параметров движения, которую я разработал в нашей лаборатории, была современна и информативна. Профессор Кузнецов, как мы его называли А.И., использовал её в каждом эксперименте, чем обеспечивал мне высокую трудовую занятость. Хотя длилась она короткие часы тренировок, а потом можно было предаваться неги в волнах моря, жарких облаках пара русской бани, прохладе лесных озёр Эстонии, шашлыков возле Азурских водопадов в Сочи или тартусских шпикачиков с эстонским пивом.

В это последнее, перед аспирантурой, лето я со спокойной душой снимался в «Романсе о влюблённых» Андрея Кончаловского в Казахстане на озере Иссык-Куль, в «Свой среди чужих, чужой среди своих» Никиты Михалкова со своими студентами – чеченцами в Грозном, в фильме «Они сражались за Родину» Сергея Бондарчука в Ростове и в «Блокаде» Михаила Ершова под Питером. Из больших работ в кино оставалась на октябрь сцена абордажа кораблей в фильме «Легенда о Тиле» Владимира Наумова. Но об этом нужно было думать немного позже.

Сентябрь вызолотил Каменный остров осенней листвой и наполнил его запахом жухлой травы. Институт наш был маленький, но умный. Директор Виктор Алексеевич Рогозкин, учёный с мировым именем, занимался проблемой питания спортсменов и был членом Международного Олимпийского Комитета. Своё первое ликование от правильности выбранного пути я испытал, принимая участие в обслуживание Международного научного конгресса, проходившего в нашем институте. Ощущение свободы, непринуждённых бесед с иностранцами, связи с внешним миром для граждан нашей зашторенной страны с железным занавесом было сверхъестественным чудом. На конгрессе я познал и ту сторону спортивной науки, которая была связана со шпионажем. Секреты в этой области доставались обычными шпионскими методами и требовали работы агентов, осведомителей и аналитиков. Мой приятель Володя Иссурин часто получал письма из Японии и Америки с обсуждением результатов новых экспериментов. А когда я опубликовал свою работу, подогнав немного результаты, американцы прислали мне своё опровержение на её выводы. Научную литературу в западном мире читали очень внимательно. Впрочем, как и в восточном. Видимо сказывалась ценность прикладного значения этих результатов не только в спорте, но и в других областях. Да и спорт в то время был ареной серьёзной политической борьбы двух систем – социалистической и капиталистической. Каждая научная диссертация доказывала правильность взглядов руководителей нашей страны на основы мироздания и начиналась со слов «Решения съезда КПСС и советского правительства указывают…»

Первым страшным испытанием для меня стало утверждение темы диссертации на Учёном совете института. Целый месяц я бегал счастливый от того, что никто меня не контролирует и не спрашивает, где я был и чем занимался. На моё счастье я довольно быстро опомнился и пришёл на беседу с научным руководителем. Булкин послушал мой бессвязный бред и объяснил мне, что пройти «на шару» можно почти все этапы, кроме одного, самого главного – Высшей Аттестационной Комиссии Академии наук СССР. И если там кто то поймёт, что диссертация не отвечает новизне, научности и практической значимости – её завернут навсегда. Это меня отрезвило и я засел за книги. Разговаривать по этому поводу с умными людьми было почти бесполезно. Никто в материал моей диссертации не углублялся. У всех своих дел было по горло. Публичная библиотека стала для меня родным домом. А вскоре – родным и любимым. Там можно было найти массу интересного. И даже журнал Плейбой.

Валентин Алексеевич Булки был человек замечательный. Но я долго не мог понять, когда заканчивались шутки и начиналась серьёзная работа. Вот как то на сборах в Сочи вечером уехали в горы на шашлыки, а приползли уже ночью. Ну, думаю, всё. Суши вёсла. А утром Булкин стучит в номер. Сам – как стекло. Глаза прямые, брови строгие.

– Ты что, Николай, чего разлёгся. Нас олимпийский чемпион Валерий Борзов на стадионе ждёт. Я с его тренером Пиотровским вчера договорился об эксперименте.

– Когда договорился, о каком эксперименте? Валентин Алексеевич, у меня ж голова болит!

Долго я обретал в отношениях с Булкиным самостоятельность и ответственность за свои действия, за умение поставить, сформулировать и решить научную задачу. Я всё ждал, что он мне диссертацию продиктует, а я её начисто перепишу. Потом понял, что это он ждёт, когда я ему продиктую результаты своих исследований, а он уж подумает, вставить их в свою докторскую или выкинуть в мусорное ведро. Как то говорю ему, что у меня отрицательный результат получается.

– Хорошо – говорит Булкин. Молодец, Николай. Только жаль за это учёной степени в СССР не присуждают.

Перед Учёным советом института тему диссертации новобранцев утверждали на заседании сектора высшего спортивного мастерства. Ерунда какая-то, думаю опрометчиво, все же свои. Ну, пожурят немного. Собрались ленинградские аспиранты Саша Шехтель, Валера Костюченко, Игорь Потапченко, Володя Копысов, Саша Бакуменко, Володя Уманский, Володя Медведев. С других секторов пришли научные сотрудники. Я спокойно рассказываю свои мысли, так мол и так, докажу всем, что земля не круглая, а люди должны по потолку бегать. Ну и началось тут. Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно. Нет, думаю. Нельзя всех людей за дураков принимать. Это они только в коридоре шлангами прикидываются. Даже Ленка из сектора Игоря Ивановича Комарова из французского журнала процитировала тему аналогичную моей. Убили меня сослуживцы наповал.