Текст книги "Иван Ефремов"
Автор книги: Николай Смирнов
Соавторы: Ольга Еремина
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
«Звёздные корабли»
«Звёздные корабли» в собрании сочинений Ефремова обычно помещают среди рассказов. Однако это произведение, написанное на мощной волне победного торжества, поднимается до высот эпоса. По плотности текста, насыщенности мыслями его можно считать романом.
В нём встречаются почти все музы Древней Греции. Каллиопа вдохновляет героев на научный подвиг, Клио погружает читателей в миллионнолетние глубины истории Земли, помогает учёным найти свой жизненный путь. Мельпомена повествует о трагедии, разыгравшейся 70 миллионов лет назад на берегу водного потока, а Талия улыбается изредка, освещая нас лучами доброго юмора. Полигимния поёт священный гимн труду, упорству и мужеству человека. Царит же над сёстрами Урания – муза звёздного неба, устремляющая взор в недоступные человеческому глазу глубины космоса, олицетворяющая принцип познания как священной тяги ко всему высокому и прекрасному.
Ефремов ощущает, что читателю, живо откликнувшемуся на темы его рассказов, можно довериться вполне, и разворачивает свою мысль во всю силу.
Толчком для рождения сюжета послужил хранящийся в Палеонтологическом музее череп бизона, жившего на территории Якутии примерно 40 тысяч лет назад. Геологи нашли его на правом берегу Вилюя в 1925 году. На лобной кости обнаружилась аккуратная круглая впадинка. Отверстие не было сквозным, костная ткань вокруг повреждения отчасти заросла.
Это означало, что бизон выжил. [174]174
Подробнее см.: Нелихов А.Звёздный охотник, или Шутка палеонтолога // Охотничий двор. 2010. № 4. С. 106–107.
[Закрыть]Но кто или что могло оставить подобное отверстие? А что, если представить, будто это след от мощного выстрела? Однако кто мог стрелять в бизона, когда до изобретения огнестрельного оружия человеком было необычайно далеко? Быть может, космические пришельцы? В фантастическом произведении можно перенести подобное событие на 70 миллионов лет назад, и тогда пришелец будет стрелять не в бизона, а в хищного динозавра…
В мае 1945 года в письмах Быстрову Ефремов рассказывает о своей новой задумке и, как всегда, получает от друга полную поддержку. Быстров отвечает: «Вы, конечно, понимаете, что человеческая фантазия не может создать ничего нового, ибо она спекулирует на старых представлениях. Она их просто комбинирует, и в фантастических вещах фантастична только комбинация, а не составные части. Части – дело старое. Это следует иметь в виду и относительно автора, и относительно читателя. Но… зато какой изумительный колорит приобретёт рассказ, если автору удастся вырваться из цепей комбинаторной фантастики и создать нечто потрясающе невероятно новое и, кроме того, заставить читателя это принять – и понять, и поверить». [175]175
Письмо А. П. Быстрова И. А. Ефремову от 25 мая 1945 года. – В кн.: Ефремов И. А.Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 2009. С. 389.
[Закрыть]
Ефремов действительно вырывается из цепей комбинаторной фантастики, рождая невероятный сюжет, обоснованный настолько безупречно и всесторонне, что читатель безусловно верит: да, 70 миллионов лет назад нашу планету посетили разумные существа, оставившие на ней следы, доступные для изучения.
Быстров по просьбе коллеги составляет вероятный, с точки зрения эволюционной физиологии, портрет ископаемого «уранита», и Ефремов принимается за работу.
Он создаёт «палеонтологический детектив»: 70 миллионов лет назад кто-то стрелял в динозавров, и два следователя с разными характерами вступают в борьбу со временем, чтобы разгадать тайну Сикана.
В центре повествования – два друга, профессора Давыдов и Шатров.
Советское массовое кино 1930–1940-х годов пыталось создать образы учёных, но они имели либо ярко выраженный комический, либо чрезмерно пафосный характер. Словно в противовес представлениям, транслируемым через фильмы.
Иван Антонович решил быть максимально конкретным, рисуя своих героев, чтобы учёные воспринимались не как ходячие схемы, а как живые, страстные, жадные до жизни люди.
Действие и покой, напористое движение и напряжённая статика, скрывающая неукротимый напор мысли, – герои воплощают в себе крайние проявления гения, создавая поле, в котором рождается великое открытие.
Данные палеонтологии, астрономии, геологии, химии сливаются воедино, получая мощное подкрепление в виде производительных сил страны. Мы наблюдаем не бесстрастное, как в научных статьях, изложение хода мысли учёного. Мы видим, как, в каких обстоятельствах, при сцеплении каких, казалось бы, случайностей возникают озарения, инсайты, из которых вырастает спираль открытия. Творческое, не скованное границами условностей взаимодействие учёных – Шатрова и Давыдова – залог подлинного познания.
Ефремов раскрывает перед нами лабораторию мысли, показывая не только победные пути, но и ловушки, которые поджидают людей, всецело посвятивших себя науке. В одной из таких ловушек оказывается в начале повествования Шатров: «Он давно уже чувствовал вялость. Паутина однообразных ежедневных занятий плелась годами, цепко опутывая мозг. Мысль не взлетала более, далеко простирая свои могучие крылья. Подобно лошади под тяжким грузом, она ступала уверенно, медленно и понуро. Шатров понимал, что его состояние вызвано накопившейся усталостью». Он расплачивается «за своё длительное самоограничение, за нарочитое сужение круга интересов, расплачивается отсутствием силы и смелости мысли. Самоограничение, давая возможность большей концентрации мысли, в то же время как бы запирало его наглухо в тёмную комнату, отделяя от многообразного и широкого мира».
Из этой ловушки Шатрову удаётся вырваться, когда научная задача, вставшая перед ним на стыке палеонтологии и астрономии, оказывается настолько потрясающей, что учёному требуется стать выше самого себя не только для того, чтобы её решить, но и даже для того, чтобы в полной мере осознать масштаб проблемы.
Профессор Давыдов, в противоположность Шатрову, жадно впитывает разнообразные впечатления жизни, и это даёт ему возможность предвидеть пути развития науки, выходить за пределы сегодняшних знаний. Отвечая на вопрос аспирантов о выборе научного пути, он произносит подлинный гимн самоотдаче учёного: «Только тогда, когда ваш ум будет требовать знания, ловить его, как задыхающийся ловит воздух, тогда вы будете подлинными творцами науки, не щадящими сил в своём движении вперёд, сливающими свою личность с наукой».
Заметим: не с отдельной отраслью науки, а с наукой в целом. Сам Ефремов любил говорить, что он «доктор наук», поэтому должен знать все отдельные дисциплины.
Отстаивая высокое значение палеонтологии, автор утверждает: «Её «завтрашний день» дальше, чем у других отраслей знания, она сделается необходимой позже других, но сделается, когда мы сможем вплотную взяться за человека». Чтобы во всей полноте понять биологию человека, надо познать закономерности эволюционной лестницы.
Важнейший вопрос, вставший перед философией середины XX века, – вопрос о соотношении развития науки и требований современности. Ефремов даёт на него чеканный ответ: «Наука имеет свои законы развития, не всегда совпадающие с практическими требованиями сегодняшнего дня. И учёный не может быть врагом современности, но и не может быть только в современности. Он должен быть впереди, иначе он будет лишь чиновником. Без современности – фантазёр, без будущего – тупица».
Ещё одна генеральная мысль Ефремова, которую учёные XXI века называют законом техно-гуманитарного баланса, [176]176
НазаретянА. П.Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной Истории. (Синергетика – психология – прогнозирование.) М., 2004.
[Закрыть]высказана так же чётко: там, где культура сильно отстаёт от развития техники, «люди приобретают всё большую власть над природой, забывая о необходимости воспитания и переделки самого человека, часто далеко ушедшего от своих предков по уровню общественного сознания». Варварство, вооружённое последним словом техники, – страшный враг человечества, и необходимо вооружить себя высоким уровнем общей культуры, чтобы бороться с этим врагом.
Залогом успеха в этой борьбе служат гуманизм, стремление широких народных масс к взаимопомощи, жажда знаний. Три эпизода бескорыстного труда людей составляют невидимый стержень произведения. В начале повести группа сапёров помогает Шатрову добыть драгоценную тетрадь из разбитого танка, прокладывая тропку через заросшее, заминированное поле. Советские моряки с «Витима», потрясённые зрелищем разбитого цунами города, дружно отправляются на помощь пострадавшим. Кульминацией в этой цепочке становится эпизод, когда на раскопки местонахождения – неурочно, в воскресный день – обещают выйти 900 человек: «Рабочие здесь так заинтересовались находками рогатых «крокодилов», как они их зовут, что сами предложили мне помочь «развалять соответствующе» это место».
Мир Земли, населённой людьми, необычайно хрупок. Это доказывают картины великого танкового сражения, потрясшие Шатрова, и разрушительного цунами, которое наблюдает Давыдов, находясь в Тихом океане, на палубе парохода «Витим». Час назад моряки любовались красивым городком, но чудовищная волна разрушила его. Эти эпизоды, на первый взгляд не относящиеся непосредственно к проблеме небесных пришельцев, напрямую связаны с раздумьями Шатрова о хрупкости жизни, о непостижимых пространствах космоса, которые он рассматривал в телескоп.
Автор, продолжая традицию великих учёных и поэтов, вслед за Ломоносовым и Тютчевым размышляет о том, чем для бесконечной, холодной Вселенной является ум Человека. Жизнь скоротечна и хрупка, космос не знает предела. Однако «грозная враждебность космических сил не может помешать жизни, которая, в свою очередь, рождает мысль, анализирующую законы природы и с их же помощью побеждающую её силы».
Ефремов, не колеблясь, утверждает множественность обитаемых миров:
«У нас на Земле и там, в глубинах пространства, расцветает жизнь – могучий источник мысли и воли, который впоследствии превратится в поток, широко разлившийся во вселенной. Поток, который соединит отдельные ручейки в могучий океан мысли».
Великое братство по духу и мысли будет залогом того, что «обитатели различных «звёздных кораблей» поймут друг друга, когда будет побеждено разделяющее миры пространство, когда состоится наконец встреча мысли, разбросанной на далёких планетных островках во Вселенной».
Ефремов понимал, что для великого расширения мира нужны ещё тысячелетия познания. Пионеры в этом познании – учёные сегодняшнего дня, значение работы которых понимает каждый простой житель страны.
Произведение о космических пришельцах необычайно населено тружениками Земли – людьми самого разного рода занятий. Мы знакомимся с опытными и молодыми учёными – палеонтологами, астрономами, с аспирантами, с военными – танкистами и сапёрами, с моряками и шофёрами, строителями и раскопщиками. Они не безлики: многих, несмотря на малый объём произведения, автор наделяет характерными размышлениями, жестами, манерой речи.
События происходят не в абстрактном пространстве: перед читателем встают яркие, объёмно выписанные картины русского поля – места великой танковой битвы, заросшего высокой травой и окаймлённого берёзами, тропический остров в Тихом океане, пейзажи горных отрогов Тянь-Шаня, покрытые пустынным загаром «поля смерти» динозавров в Средней Азии. Мы видим интерьеры квартир и кабинеты Шатрова и Давыдова, оборудование обсерватории и корабля, отчётливо представляем себе схему раскопок на месте будущей гидроэлектростанции.
Действие рассказа идёт по нарастающей, спусковой пружиной для очередного этапа развития становится выход мысли на новый горизонт.
Кульминация состоит из серии моментов, которые соответствуют триаде тезис – анализ – синтез.
Тезисом становится момент, когда профессор Давыдов обнаруживает: кость, только что добытая из земли, не панцирь черепахи:
«Крик, который вырвался из широкой груди Давыдова, заставил вздрогнуть стеснившихся около него сотрудников.
– Череп, череп! – завопил профессор, уверенно расчищая породу. <…>
– Попался, небесный зверь или человек! – с бесконечным удовлетворением сказал профессор, с усилием разгибаясь и потирая виски».
Находка черепа – первый кульминационный взрыв. По детонации – второй взрыв. Его можно сравнить с глубинным: примчавшийся по зову коллеги из Ленинграда в Москву Шатров, сгорающий от нетерпения, отказывается сию же минуту увидеть череп пришельца. Он хочет сначала поделиться с Давыдовым своими выводами о строении неведомого мыслящего существа, говоря: «Очень интересная проверка: может ли наш ум предвидеть далеко, верен ли путь аналогий, исходящий из законов нашей планеты, для других миров?»
Шатров анализирует условия образования и развития жизни, эволюцию на Земле и в космосе. Вывод: «всякое другое мыслящее существо должно обладать многими чертами строения, сходными с человеческими, особенно в черепе. Да, череп, безусловно, должен быть человекоподобен».
Шатров ликует: его анализ верен. Он получает от друга право первым изучить череп и опубликовать его описание. В науке нет монополий – она принадлежит всем, это мощно и уверенно утверждает Давыдов.
Но это ещё не финал. Впереди синтез. Шатров берёт в руки таинственный диск, и действие получает новое развитие. Разглядывая диск в ярком свете специальной лампы, он замечает глаза, «взглянувшие ему прямо в лицо». Терпеливая полировка диска – «и оба профессора невольно содрогнулись. Из глубины совершенно прозрачного слоя, увеличенное неведомым оптическим ухищрением до своих естественных размеров, на них взглянуло странное, но несомненно человеческое лицо».
Взгляд громадных выпуклых глаз, исполненных «безмерного мужества разума, сознающего беспощадные законы Вселенной», не поверг земных учёных в смущение. Радостное торжество пронизало Шатрова и Давыдова: «Мысль, пусть разбросанная на недоступно далёких друг от друга мирах, не погибла без следа во времени и пространстве. Нет, само существование жизни было залогом конечной победы мысли над вселенной, залогом того, что в разных уголках мирового пространства идёт великий процесс эволюции, становления высшей формы материи и творческая работа познания…»
Человеческая мысль – дар Прометея, огненный мост, который соединит обитателей далёких планет, «звёздных кораблей» Вселенной. Лёд экзистенциального одиночества расплавляется перед ощущением множественности обитаемых миров.
В феврале 1947 года, после почти полугодовой Монгольской экспедиции, Ефремов сообщает Быстрову, что «соорудил последний рассказ о Вас и мне». «Рассказ вышел целой небольшой повестью, но ещё нужно его немного подработать, прежде чем выпускать в печать. Но до этой подработки мне хотелось бы, чтобы этот рассказ Вы прочли. И сделали к нему свои замечания». [177]177
Письмо И. А. Ефремова А. П. Быстрову от 20 февраля 1947 года. – В кн.: Ефремов И. А.Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 2009. С. 395.
[Закрыть]
Уже в июле 1947 года повесть «Звёздные корабли» начинает публиковаться в широко известном научно-популярном журнале «Знание – сила», заняв немалую часть книжек с седьмого по десятый номера. В следующем, 1948 году она выходит отдельным изданием.
Если смотреть на «Звёздные корабли» вне рамок фантастического сюжета, то сразу замечаешь: повесть действительно «о Вас и мне». В образе Шатрова автор рисует детальный, живой портрет своего друга Быстрова, рисует без лакировки, со всеми особенностями его характера. В образе Давыдова, энциклопедиста и атлета, вдохновенно выступающего перед аспирантами, яростно ругающего корректоров или отмеривающего шагами площадь раскопок, предстаёт перед нами сам Ефремов – так же живо, во всём многообразии отношений и взаимодействий.
Ярко и весело описана встреча друзей – первая за многие годы. Мы отчётливо видим Быстрова, впервые после пяти лет разлуки входящего в кабинет Ефремова – «по обыкновению быстро, слегка согнувшись и блестя исподлобья глазами». И как искренне звучит в устах Давыдова-Ефремова приветствие: «Сколько лет, дорогой друже!»
«Звёздные корабли» – единственное произведение, где Ефремов точно рисует портрет друга и автопортрет:
«Сухой, среднего роста Шатров казался совсем небольшим рядом с громоздкой фигурой Давыдова. Друзья во многом были противоположны. Огромного роста и атлетического сложения, Давыдов казался более медлительным и добродушным, в отличие от нервного, быстрого и угрюмого приятеля. Лицо Давыдова, с резким, неправильным носом, с покатым лбом под шапкой густых волос, ничем не походило на лицо Шатрова. И только глаза обоих друзей, светлые, ясные и проницательные, были сходны в чём-то не сразу уловимом, скорее всего – в одинаковом выражении напряжённой мысли и воли, исходившем из них».
Ключевая фраза взаимодействия двух учёных вложена в уста Давыдова. Сделано невиданное открытие – найден череп небесного пришельца, и требуется его изучить и описать. И право сделать это Давыдов предоставляет изумлённому научной щедростью Шатрову, говоря: «Поверьте, старый друг, я совершенно искренен. Разве мы не делились за всю нашу совместную работу интересными материалами? Позже вы поймёте, что и тут произошёл такой же раздел. Я не хочу забирать себе всего. Мы одинаково смотрим на науку, и для нас обоих важнее всего её движение вперёд…»
Эта тема позже будет актуальной в реальном взаимодействии двух учёных – Быстрова и Ефремова.
В «Звёздных кораблях» мы встречаем и других узнаваемых персонажей. В одном из эпизодов появляется профессор Кольцов, заместитель директора института, срисованный с Юрия Александровича Орлова: «На лице Кольцова, обрамлённом короткой бородкой, блуждала язвительная усмешка, а тёмные глаза печально смотрели из-под длинных, загнутых, как у женщины, ресниц».
В аспиранте Михаиле с густыми рыжеватыми волосами, оживлённо беседующем с девушкой Женей, запечатлён портрет Анатолия Константиновича Рождественского, который во время написания повести как раз был аспирантом Ефремова.
В Средней Азии ведёт раскопки палеонтолог Старожилов, в котором мы узнаём товарища Ефремова по Чарской экспедиции Нестора Ивановича Новожилова: «Скуластое лицо наумного сотрудника заросло до глаз густейшей щетиной, серый рабочий костюм весь пропитался жёлтой пылью. Голубые глаза его радостно сияли.
– Начальник (когда-то Старожилов, ещё студентом, много ездил с Давыдовым и с тех пор упорно называл его начальником, как бы отстаивая своё право на походную дружбу), а я вас, пожалуй, обрадую! Долго ждал – и дождался! Отдохните, покушайте, и поедем. Это крайний южный котлован, с километр отсюда…»
Именно этот котлован подарит удивительную находку – череп «небесной бестии».
Узнавали себя в персонажах повести и другие люди.
Видимо, сочетание дерзкого фантастического сюжета с живостью и ощущением правды изображаемого и привело к успеху повести. Уже в 1950 году она была переведена на шесть языков, а позже их число приблизилось к двадцати. Среди них – английский, французский, итальянский, китайский, корейский, японский, хинди и бенгали.
Спустя десять лет повесть имела неожиданное, но яркое следствие: молодой физик Юрий Денисюк был поражён эпизодом, в котором два профессора вглядываются в трёхмерное изображение лица небесного пришельца. «Неведомое оптическое ухищрение» не давало физику покоя: «У меня возникла дерзкая мысль: нельзя ли создать такую фотографию средствами современной оптики? Или, если быть более точным, нельзя ли создать фотографии, воспроизводящие полную иллюзию реальности зарегистрированных на них сцен?
Первые шаги в решении этой задачи были достаточно просты. Было очевидно, что полностью обмануть зрительный аппарат человека и создать у него иллюзию того, что он наблюдает истинный предмет, можно, если бы удалось воспроизвести волновое поле света, рассеянного этим объектом. Было также понятно, что задача воспроизведения волнового поля могла бы быть решена, если бы удалось найти метод регистрации и воспроизведения распределения фаз этого поля». [178]178
Денисюк Ю. Н.Мой путь в голографии. – http://3d-holographv.ru/ mov put у goloerafii
[Закрыть]
В 1968 году, после длительной упорной работы, Ю. Н. Денисюк получил высококачественные голограммы на основе собственной схемы записи. Схема Денисюка отличается от других предельной простотой и эффективностью. Так фантастика дала толчок крупному открытию XX века.
Глава седьмая
ПОСВЯЩЕНИЕ ПАЛЕОНТОЛОГИИ (1946–1955)
Первая Монгольская экспедиция
Двадцать с лишним лет находки, сделанные американцами в Монголии, дразнили советских палеонтологов.
Первооткрывателем древнейшей фауны этой страны стал В. А. Обручев. В далёком 1892 году во впадине Кульджин-гоби он отыскал зуб носорога. Эта, казалось бы, небольшая находка коренным образом изменила тогдашнее представление о Гоби: оказывается, эта территория была не морем, а сушей! Но какой?
А. А. Борисяк на основе изучения местонахождений Средней Азии опубликовал предположение, что в Монголии так же, как и в Казахстане, в прошлые геологические периоды обитало огромное количество животных. Именно они дали начало животному миру всей Евразии и отчасти Африки!
В 1922 году, когда молодой Стране Советов было не до экспедиций, Американский музей естественной истории выделил значительные средства для исследования Южной Гоби и районов Внутренней Монголии. За несколько лет мобильная, технически оснащённая и большая по составу экспедиция обследовала значительные площади, открыла местонахождения пресмыкающихся и млекопитающих. Сенсацией стали находки меловых млекопитающих и целых кладок динозавровых яиц.
Ефремов детально изучил всё, что было издано американцами. Результаты были опубликованы в массивном томе, с которым Ефремов познакомился ещё в 1930-х годах.
Как же выглядела Гоби 70 миллионов лет назад? Поиски в пустыне, где отсутствует растительный покров и геологическая летопись широко раскрыта для вдумчивого исследователя, сулили значительные открытия. Однако организация дорогостоящей экспедиции в первый послевоенный год была делом государственного уровня. Не последнюю роль здесь сыграли соображения политического характера.
Понадобилось специальное постановление правительства, чтобы разрешить разведочные работы 1946 года. Руководителем был назначен Ефремов, «научную силу» составляли директор ПИНа Ю. А. Орлов и профессор Геологического института В. А. Громов – специалист по позднейшим млекопитающим и четвертичной геологии. Итого – три профессора: внушительно!
Начальником раскопочного отряда стал Я. М. Эглон. Искусным специалистом по обработке костей была М. Ф. Лукьянова – единственная женщина в экспедиции.
Для Ефремова Монголия была лакмусовой бумажкой. Удастся ли в действительности учесть все процессы, которые влияют на формирование больших скоплений окаменелых костей, и предсказать, в каких именно местах стоит искать кладбища доисторических животных? Удастся ли уточнить выводы американцев?
Постановление об экспедиции запоздало, и пришлось работать в авральном режиме, чтобы успеть организовать разведку до наступления морозов.
Пиновцы поездом выехали в Монголию в августе, руководители долетели на самолёте. Обосновавшись в Улан-Баторе, спешно оборудовали склад, завозили горючее, изготавливали железные печки для палаток, доставали деревянные бочки для воды, кошмы, продукты. Оформляли документы на трёх шофёров, повара и пятерых рабочих. В состав экспедиции вошёл также молодой геолог Лубсан Данзан, прикомандированный от Монгольского комитета наук. Он же выполнял роль переводчика. Ко всем сотрудникам Ефремов обращался на «вы». Исключение составлял Ян Мартынович Эглон, ветеран ПИНа: «ты» подчёркивало высшую степень дружеской близости.
Геологи Монголии к тому времени ещё не изучили южную, граничащую с Китаем часть страны, и сотрудники Комитета наук собирали в архивах старые записи, отчёты путешественников и свидетельства очевидцев, встречавшихся с «костями дракона».
Ефремов настоял, чтобы филологи провели для членов экспедиции своеобразный ликбез. Нуждаясь в помощи населения и понимая, как важно в стране с совершенно иной культурой правильно обратиться к каждому человеку, сотрудники изучали сложные ритуалы монгольской вежливости, основы языка, пословицы: «Нас, новичков в Монголии, восхитила романтическая красочность монгольского языка. Комитет наук, по-монгольски «Шинжлех Ухааны Хурэлэн», в точном переводе назывался «Круг Мудрых Изучающих». Учёный секретарь (нарин бичгийн дарга) переводился как «начальник тонкого письма». Даже моя, весьма сухая, должность в Академии наук, где я заведовал отделом древних позвоночных Палеонтологического института, после перевода на монгольский язык звучала как «луны я с хэлтэс дарга» – «начальник отдела драконовых костей»!»
От успеха 1946 года будет зависеть, состоятся ли последующие экспедиции, будет ли организовано масштабное изучение палеонтологических богатств Монголии. Предстояло выбрать район поисков. Многие советовали отправиться на восток страны: он более доступен и изучен, в последние годы там часто находили останки ископаемых.
В Восточной Гоби экспедицию ждал «верный успех средней руки», [180]180
Здесь и далее в этой главе цитируется книга «Дорога ветров».
[Закрыть]но он-то как раз и не устраивал Ефремова. Нужен был успех – крупный, трофеи – богатейшие. И учёные рискнули проложить дорогу в Южную Гоби: «Там, в неизученных районах, были огромные массивы красных пород – отложений древней Центральноазиатской суши. В больших впадинах между недавно поднявшимися хребтами мы надеялись открыть богатые местонахождения остатков ископаемых животных». Aut сит scutOy aut in scuto! [181]181
Со щитом или на щите! (лат.).
[Закрыть]
В начале сентября передовой отряд в составе Орлова, Громова и Эглона на одной полуторке отправился в Гоби для устройства базы. До прибытия основной силы они успели сделать два коротких разведочных маршрута.
В середине сентября выехал в Южную Гоби основной отряд: трёхосная трёхтонка и вторая полуторка – под предводительством самого Ефремова.
540 километров дороги отделяют от Улан-Батора Далан-Дзадагад – посёлок, являющийся административным центром Южной Гоби. Ефремов жадно вглядывался в открывающееся за лобовым стеклом пространство, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Вот она, страна, которая вставала перед ним в детстве со страниц путевых заметок Пржевальского. Голубая дорога среди золотистых полей высохшего дериса… Тася, статная чернобровая Тася Нуромская ждала путешественника из первой экспедиции. В знак верности она отрезала и отдала ему свою косу. Но не дождалась – внезапно умерла от солнечного удара. Пржевальский на всю жизнь остался одиноким…
На базе, организованной в Далан-Дзадагаде, Ефремов встретился с Орловым, Громовым и Эглоном, которые успели обнаружить два интересных местонахождения. Одно из них именовалось Баин-Дзак – это как раз то место, где американцы нашли кладки динозавровых яиц. Наши исследователи тоже обнаружили там яйца динозавров.
Воодушевление учёных передалось другим членам экспедиции. Монгол-проводник сказал, что самое большое богатство костей лежит на юго-запад от аймака, за хребтом Гурбан-Сайхан, где на сотни километров можно не встретить ни одной юрты. Там встаёт хребет Нэмэгэту – «Защищающий от ветра». До Ноян-сомона есть автомобильный накат, но никто ещё не пытался пробиться на машинах сквозь безводные пески и скалы.
За Ноян-сомоном удалось найти проводника, знакомого с котловиной и хребтом Нэмэгэту. Он вывел экспедицию к огромным размывам красных пород, по виду подобных красно-цветам, которые слагали берега родного Оредежа и в раннем детстве очаровали Ваню Ефремова. Однако пятиметровые берега Оредежа не шли ни в какое сравнение с гигантскими обрывами Нэмэгэту.
Исследователи открыли богатейшее кладбище динозавров. Как оказалось, оно занимало только западный участок Нэмэгэту, и без проводника экспедиция не смогла бы отыскать местонахождение. Ансалмоо, проводник, отказался от платы, которую предложили ему сверх условленной. Он хотел тут же отправиться домой. Однако Ефремову удалось уговорить его заночевать, выспросить, в чём он нуждался, и сделать ему хороший подарок.
Первичное исследование красных и жёлтых обрывов дало находки черепов и костей различных ящеров, среди которых были хищные динозавры, утконосые травоядные зауролофы, гигантские зауроподы. Рабочие, шофёры и даже повар – все сотрудники экспедиции заразились желанием найти диковинных зверей и соревновались в этом друг с другом. Стало ясно, что именно Нэмэгэту будет главнейшим кандидатом на организацию основательных раскопок в будущем.
Наступил октябрь, всё холоднее становились ночи, а нужно было обследовать ещё множество точек. Экспедиция добралась до безжизненной межгорной впадины Ширэгин-Гашун с останцем Цундж. Географы сообщали о находках здесь значительного количества костей. Исследование котловины подтвердило: кости есть, но Нэмэгэту несравнимо богаче.
Без дороги, через пухлые глины и сыпучие барханные пески котловин, через острые хребты и высохшие русла автомашины пробились к Ноян-сомону и по накату вернулись на базу, в Далан-Дзадагад.
Приведя в порядок дневники и карты, путешественники отправились за гору Арца-Богдо, во впадину Оши, открытую американцами. Но добраться туда не довелось: тяжёлая поломка машины на бездорожье заставила повернуть назад. Зато удалось доехать до Баин-Дзака, где уже побывали Орлов, Эглон и Громов. Местонахождение обследовали более основательно, сделали несколько интересных находок, среди которых вновь оказались яйца динозавров.
До ноября, когда в Гоби приходят устойчивые морозы, оставалось около десяти дней. Рабочие и шофёры узнали, что 400 километров от Далан-Дзадагада до Нэмэгэту были только разминкой: предстояло ещё проехать целых 800 километров – поперёк всей Гоби на восток, до аймачного центра Сайн-Шанды. На восток старый тракт тянулся только на 250 километров, а дальше ориентиром могли служить лишь редкие столбы заброшенной телеграфной линии. Проводника на такое расстояние не нашлось, и Ефремов взял его роль на себя.
Если стоят столбы, значит, они были когда-то поставлены! Следовательно, их должны были привезти на машинах или верблюдах. Старый накат терялся в размывах высохших русел, пропадал в глинистой почве, пересекал насквозь острый хребет. Заброшенные буддийские монастыри отмечали путь. Миссия была выполнена, и 23 октября экспедиция добралась до Сайн-Шанды. В домике на краю посёлка разместилась новая база.
Выезд был назначен на 25 октября, но буря, нёсшая снег пополам с песком и пылью, заставила отложить старт.
Тронулись на следующий день. Осмотрели горы Тушилге и Чойлингин, затем двинулись на юг. Значительной находкой был одиннадцатиметровый ствол окаменелого дерева в метр диаметром, разбитый на шесть кусков, каждый из которых весил больше тонны. Ефремов мечтал взять этот ствол для музея Академии наук – сделать это удалось в последующие годы.
Осмотрев горный массив Хамарин-хурал, экспедиция через день добралась до огромной впадины Халдзан-Шубуту, на краю которой находился обрыв Баин-Ширэ. Вокруг – ни юрт, ни скота. Только жестокий ветер бушует среди круч, образованных размывами ярких красных глин. Ниже рыхлый песок, покрытый корявой порослью саксаула, был прорезан множеством извилистых сухих русел. Спускаться туда на машинах было нельзя: гружёные, они просто не выбрались бы из бугристых песков. Лагерь поставили на обрыве, прикрыв его от ветра машинами, как прикрывали свои лагеря повозками американские переселенцы.
