Текст книги "Мандариновые острова"

Автор книги: Николай Назаркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава четвёртая
Три листа миллиметровки

Моя идея была классная. Про позвонить Александре.

Во-первых, она, сестрица Александра то есть, жутко умная. Это я первый признаю. Даже умнее меня, скорее всего. Ну а что, надо быть объективным, это красит мужчину.

Это мне тоже сестрица Александра сказала, и я с ней согласен. Так что я, как объективный мужчина, вполне могу смотреть на мир объективным взглядом. И что Александра жутко умная – это факт. Ничего страшного, мне ещё расти и расти – это тоже она сказала. И я тоже с ней согласен.

А то знаю я некоторых, себя уже взрослей взрослого считают, а сами… от горшка два вершка. Или три. Три – так даже обиднее. Потому что если объективно посмотреть – ничего мы ещё не взрослые. Или нет, неправильно, это деградирующее упрощение. То есть такое, когда совсем уж всё упростил, до полного уничтожения смысла. Это тоже сестри… да, ну ладно. Так вот, про взрослость. Это же такая штука, такая… Ну вот… не знаю, как сказать… Короче, по-моему, мы немножко уже взрослые, а немножко ещё нет. И эти немножки переходят друг в друга. Это если объективно, мужским взглядом посмотреть. А с другой стороны…

Тут я перестал думать про взрослость и вообще про сестрицу Александру и про всякое другое, потому что Давид Игоревич нажал на косточку.

– Уй! – это я на кровати аж подпрыгнул.

Знаете, есть такие разные косточки в разных местах – у локтя, например, или вот у голеностопа, на которую Давид Игоревич нажал, – которые если нажмёшь – всё! Подпрыгнешь от боли, даже если ты самый-пресамый Штирлиц в тылу врага. И враги… то есть врачи… очень любят на такие косточки нажимать. И все эти косточки знают! Специально учат, наверное.

– Отлично! – это не я сказал, это Давид Игоревич сказал.

Угу, кому отлично, а кому и… А Давид Игоревич уже мою ногу разворачивал, чтобы мерить.

Ноги меряют специальной такой штукой, которая, вообще-то, состоит из обычного школьного транспортира и двух прикрученных к нему болтиками линеек.

Вот, кстати, ещё про ум и взрослость. Машенька Левантова, первая в нашем классе воображала и «самая взрослая», наверняка сказала бы «винтиками прикручено». Никакого соображения у человека, чем болт от винта отличается, а туда же! Впрочем, надо сделать скидку – она всё-таки женщина… Не всем же быть как моей Александре. Но это ладно, это я отвлекся немножко.

Давид Игоревич приставил эту свою штуковину к моей ноге – здоровой, конечно, чего гипс-то мерить, он твёрдый! – и стал командовать:

– Согни! Ещё согни! Так, теперь так попробуй! А теперь разогни! Совсем разогни! Ну, можешь пяткой упереться и дальше разогнуть? Давай, давай! Прояви силу воли, не жадничай!

И так далее. Кто-нибудь, конечно, удивится: чего это врач здоровую ногу меряет, когда болит другая? Ну, а я не удивляюсь и никто из наших не удивляется: сегодня здоровая, а вчера больная была. И завтра, может, будет. Хотя, конечно, лучше не надо. Лучше не надо, лучше не надо… А вдруг?! Даже не вдруг, а точно будет. Как шмякнусь откуда-нибудь посильнее, так и… А без шмяканья ни одна жизнь не обходится, это если объективно взглянуть. Мужским взглядом.

Так что правильно Давид Игоревич всё делает, будет потом с чем сравнить. Для будущего.

Эх, вот бы был в жизни такой план специальный! Расписание, типа. Или хоть прогноз, ну, вот как для погоды! Только поточнее, конечно! Ну, чтоб там было расписано, например: «С четверга по воскресенье боли сильные, с понедельника умеренные, переходящие к слабым и исчезающие в следующую среду». Вот было бы классно! Запланировал всё, заранее таблетки заглотил, к капельнице подключился – и лежи себе, отдыхай, болей то есть! А на следующую среду можно уже и хоккей планировать во дворе! А то иногда зовут, а тут, как назло, нога, или рука, или вообще…

Но тут Давид Игоревич как раз с моей ногой закончил и пошёл в другие палаты орать. С Валей он уже раньше разобрался, пока меня искал. Так что я стал опять про Александру думать.

Я ещё потому позвонить решил, что Александра не просто умная, она ещё и специальность имеет подходящую. Знаете, как называется? Потамолог, вот! Это такой специалист по всяким рекам. Как текут, да где, да почему, и сколько миллионов кубометров годовой сток… Сколько в море выливается, короче, или в озеро. Ну, или в другую реку, если река не сама по себе, а так, приток. Хотя иногда такие притоки бывают – ого-го! Любой нормальной фору даст, да ещё с приветом! Вот Ангара, например. Ух! Знаете, сколько там воды в одну секунду протекает? Четыре тыщи кубометров! В одну секундочку только! Фьють – и целое озеро мимо! Это просто представить невозможно, чисто в уме то есть. Четыре тыщи! Вот это сила, да!

Мне, когда Александра про неё рассказывала, аж завидно стало. Она там практику проходила. По этой самой своей потамологии. Она же как географ, ну, практически, только специальный географ. Речной.

Я вот, кстати, думаю, что на острове, ну, на нашем острове, необитаемом, такая река, ну, как Ангара, даже просто не поместится. Да и зачем нам столько? Можно поменьше. Раз в десять так, примерно. Тогда там и плотину можно будет соорудить, и электричество наладить.

Вот, кстати, почему инженер Смит не стал гидроэлектростанцию делать? Мельницу какую-то соорудил и этот… а, гидравлический подъёмник. Смехота! Тоже мне, инженер! Электростанцию же проще простого сделать: генератор там, потом провода пустить – и можно нормальные лампочки вкручивать! Хотя да, лампочек же у них не было… Но всё равно, электростанция – это вещь! Я обязательно сделаю, только надо ещё посмотреть в тетрадке, не забыть бы, как там нам Николай Павлович схему объяснял, генератора этого. Ну, чтоб не перепутать… эти… фазы. И полярность. А то долбанёт – и ищи «скорую» в Тихом океане, да уж!

Но вообще-то я про Александру.

Работает моя сестрица на кафедре этой самой потамологии в каком-то там институте. Диссертацию пишет. Уже третий год пишет и никак не напишет. Я однажды подслушал, ну, случайно услышал, как она маме жаловалась, что её там «затирают» какие-то «старые протухшие пеньки». Но что «к счастью, можно хоть на Дмитрия Сергеича положиться», потому что «у него хорошая школа» и «надёжное плечо есть кому подставить».

Ага, это я знаю. Тот хороший товарищ, который с карабином, тоже про Дмитрия Сергеича говорил, наверное – тоже из его школы. Ну, это я так думаю. И плечи у этого товарища – во! Грузовик из болота вытащит, точно говорю. И уж Александре с радостью подставит.

Ну так вот, короче, подходит моя сестрица Александра по всем параметрам для такого важного дела, как она сама говорит. Для консультации по картам островов то есть.

Я вздохнул. Но вот только ей звонить… Это да-а-а…

Она, сестрица Александра, старшая! Стар-ша-я сест-ра! Представляете? He-а, не представляете! Потому что не просто там на год старшая… Ну, на два или даже на три года старшая. А старшая на одиннадцать целых лет! Одиннадцать лет! Только недавно совсем она была меня старше на больше, чем мне самому было! Кошмар, нет?! Ну и вот…

Как можно просто так ей позвонить? Она же сразу… Ну, волноваться начнет, потом командовать, потом… Эх… Иметь такую старшую сестру, то есть, в смысле, настолько старшую – это, я вам скажу…

Так что я пока думал и думал, а сам уже в коридор выехал и сейчас возле двери в ординаторскую катался. Медленно так, туда-сюда. Туда-сюда. И всё думал – звонить или нет? Или всё-таки звонить? Потому что если не позвонить, то я сам про себя подумаю, что испугался. А когда сам про себя подумаешь, что испугался, то это хуже всего. Получается, что правда испугался. Как трус какой! Пусть уж лучше сестрица Александра десять тыщ раз раскомандуется!

Так что, пока я так разозлился на себя, потому что подумал, что могу подумать, что… Ну, короче, пока я такой решительный был – я быстро дверь открыл в ординаторскую и голову туда засунул. Чтобы спросить, можно позвонить или нет.

И спросил. Сразу же! Чтобы не успеть подумать, что… Уф, ладно!

Давид Игоревич уже был на своём месте, один, газету читал. И сразу сказал, как будто ничего особенного и он вообще меня ждал:

– Звони.

И опять в газету уткнулся. В «Вечернюю Москву». Он там читал последнюю страницу, там всегда всё самое интересное печатают.

А я поехал к телефону. И чем ближе я приезжал к этому жёлтому телефону на тумбочке у стола, тем больше мне не хотелось звонить. И идея была дурацкая, дурацкая, вот! Но звонить было надо.

И я позвонил. Сначала домой. Только там никто трубку не брал. Я сразу очень обрадовался, потому что теперь можно было просто послушать пятнадцать гудков, я всегда пятнадцать жду, ну, из вежливости, и положить трубку. И спокойненько ехать домой, в палату то есть. Потому что никто не подошёл, нету никого.

Но только я обрадовался, так сразу вспомнил, что Александра говорила же, что в субботу, сегодня то есть, она на кафедре своей будет. Новый год, значит, праздновать. Уф! Ну почему я этого не мог потом как-нибудь вспомнить?! Когда уже в палате был бы, например?! Ведь не поедешь же второй раз спрашивать позвонить… А теперь…

Но я нажал на рычажки и, пока не передумался, снова начал набирать номер. Александриной кафедры. Я его из головы свободно помню, Александра заставила заучить. «Если что». Ну, это она так сказала. Вот я и заучил. Если что.

Ну… Там, на кафедре этой, сразу почти ответили. Александра и ответила. «Кафедра потамологии, Кашкина!» – загробно-официальным голосом. Как в моём любимом фильме: «Очень приятно, царь!» Я прям так почти и сказал, но всё-таки передумал и сказал просто: «Это я звоню».

Тут Александра сначала перепугалась, по-моему, потому что сразу стала кричать: «Что случилось?! Ты откуда звонишь?! Всё в порядке?! Там есть кто-нибудь рядом?! Ты не падал?! Почему ты молчишь?!» – ну вот как тут не молчать, а говорить, если она всё равно не слушает, а только кричит? Женщины…

Но я её сумел убедить, что совсем не умираю пока и что немедленно ехать спасать меня не надо. А надо мне всего-навсего узнать, как рисовать остров. Карту острова.

Александра успокоилась – это я понял, потому что она перестала кричать и стала ворчать, – и сказала сразу, что «она не может сейчас надолго занимать телефон, и вообще – её ждут», но что она сегодня всё-таки приедет. Да, точно, сегодня суббота, родителей пускают. И – уф! – старших сестёр…

И она правда приехала. В четыре часа, как обещала. О! И привезла с собой всякие вкусные вещички! Нет, всё-таки иногда сёстры что-то понимают, факт. Даже старшие. Тортик даже привезла, два куска, в бумажке завёрнутые. Там, на бумажке, было даже чего-то написано. Я прочитал – я всё читаю, болезнь просто читательная, – написано: «Список л…ры», в середине кремом замазалось. Литературы, наверное, да. Наверняка с празднования этой их кафедры тортик. И список тоже. У!!! «Наполеончик», люблю-обожаю! И ещё пирожки с капустой, и пирожки с рисом и луком. И ещё конфеты: три «Белочки», две «Мишки в лесу»… И три «Вечерних звона», с орешками! И ещё колбасу привезла, твёрдую, как я люблю. И ещё грибов, лисичек, в майонезной баночке. И ещё…

Ой, да, она ещё такой тубус привезла, в котором возят чертежи. И вытащила оттуда – миллиметровку! Бумагу такую, разлинованную по миллиметрам! Для чертежей – самое оно, это я сразу понял! Там можно самую маленькую линию прямо нарисовать, не то что в тетрадке, даже в клеточку.

Класс! Я так обрадовался, что сразу их схватил. Листы миллиметровки то есть. Там был один зелёный лист и один оранжевый. Я даже не знаю, какой какого лучше.

И ещё там был один лист… Только Александра, моя сестрица Александра, сразу его отобрала и свернула быстро-быстро, и всё на меня поглядывала. Как будто я чего! Я и ничего. А у неё уши покраснели.

Потому что на том, ну, на третьем листе… Была она нарисована. Сестрица Александра. Портрет, представляете!

А я и не сказал ничего. Потому что я, конечно, ещё не совсем взрослый, надо это объективно, по-мужски признать… Но всё-таки уже слегка взрослый, пожалуй. Ну, это я так решил.

И даже не улыбнулся, когда она этот лист прятала. А портрет был очень похож! Только красивее. Хорошая школа.

Доставшиеся волею счастливых обстоятельств шоколад и прочие изумительные лакомства изрядно подняли настроение наших колонистов.

Глава пятая
Индрикотерии, слоны, обезьяны и – ну, там ещё

Я миллиметровку развернул во всю ширь и на кровати уложил. Зелёный лист. А на кровати – потому что на тумбочке не помещалось, а стол Валя Дубец занял. Пыхтел там чего-то за столом.

Я сначала решил внимания не обращать и всё рассматривал эту миллиметровку. Но он так пыхтел, что просто невозможно! Ну!

Лист на кровати не помещался и всё старался свернуться в трубочку. А у меня ещё нога эта неповоротливая! Я прижал один конец миллиметровки подушкой, а другой никак прижать не получалось. Потому что на коляске там нормально не подъехать, нога моя гипсовая-костяная мешает.

Да даже если бы и получилось – как там рисовать-то? На одеяле, что ли? Оно же мягкое, понимать надо! Прорвёшь бумагу – и всё! Капец! И бумаге капец, и вообще. Потому что сестрица Александра ещё раз не потащит. Из принципа. У неё принципы – знаете, какие? Железные. Железобетонные. Особенно в отношении воспитания меня. Они даже с мамой как-то об этом спорили, когда я подслушал. Ну, случайно услышал – они просто громким шёпотом спорили. А когда громким шёпотом – то просто невозможно не услышать! Лучше уж нормальными голосами. Тогда внимания не обращаешь – и всё. А на шёпот сразу обращаешь. Потому что там тайна. Если шепчутся – значит, чего-то хотят скрыть. Интересно же, ну? И как это родители со всякими старшими сёстрами не понимают?! Впрочем, оно, наверное, даже хорошо… Для нас, я имею в виду.

Ну, короче, миллиметровку эту дурацкую… то есть не дурацкую, конечно, но чего она всё время сворачивается!.. да, я всё-таки на кровати разложил. Ну, а дальше чего?

Дубец всё за столом пыхтит. Чего он там делает-то? Подъехать, что ли, подсмотреть? Можно, конечно. Только это получится, что я интересуюсь, чего он там делает. А я совсем не интересуюсь, мне только стол нужен. А если я поеду, то он может подумать, что я подумал, что…

Я на месте немножко покрутился. Вперёд-назад. И вокруг себя ещё. На кресле-коляске это просто: зажимаешь правое, допустим, колесо, и – вжиу-у-у! – левое с самой полной силой! Разворот на все триста шестьдесят градусов! Главное – ногой не сшибить ничего. И никого. А то я так на прошлой неделе, когда мы с народом гонки по коридору устраивали, чуть мою Елену Николавну не сшиб! Прямо удивляюсь, как она успела в сторону отпрыгнуть. Что значит – здоровые ноги! Вот бы мне такие!

Я ещё немножко подумал про ноги Елены Николавны, то есть… ну… не про её ноги, а вообще, про здоровые ноги. Да, про здоровые ноги просто. Что бы я такого сделал, если бы прямо сейчас мог – ать-два! – и зашагать.

Из палаты, потом из отделения, вниз спуститься – по лестнице легко, даже лифта не надо ждать, лифты для больных, а я здоровый, хо-хо! – и через центральный вход выйти… Как будто так и надо – и вообще, я по сто раз в день так хожу. Ничего особенного!

Да, а потом по двору, вдоль забора, мимо нового корпуса и ещё немножко мимо старого – он там выглядывает одной стороной – и через ворота. Прямо на улицу! И снова, опять, значит, вдоль забора, но уже там, не в больнице совсем, и можно даже абсолютно про этот забор не думать, не смотреть даже на него! Просто идёт себе человек по улице и идёт. Мало ли дел у людей! А что мимо больницы и мимо больничного забора идёт – так это так получилось просто. И совсем он к этой больнице отношения не имеет. Никакого! Просто так идёт, здоровыми ногами.

И дошагать вот так до автобусной остановки. Встать – что там лавочки, ерунда! – встать у столба прямо и ждать своего автобуса. Он там один до метро идёт. И всего пять остановок, а уж на метро я потом двину… Ну, не знаю даже…

О, точно, поехал бы сначала в Палеонтологический музей, а потом всем подарки покупать! Новый год же скоро! Или сначала подарки, а потом в музей? Не, всё-таки музей первее – подарки мешаться будут. А может, вообще с ними не пустят, с сумками: вдруг я захочу скелет индрикотерия в сумку спрятать! Хи, вот было бы классно! Так что всё-таки музей. Хотя жалко, конечно, потому что в Палеонтологическом я могу сто часов гулять. Ну, головой могу, только ноги вот… Не, я ж забыл, что ноги здоровые!

Можно же сегодня просто спокойненько за подарками, а завтра – в музей! На целый день! Сначала там всё обежать быстренько, чтобы вспомнить, где чего лежит, – я там уже сто тыщ лет не был, в мае вообще последний раз! – а потом медленно, не торопясь, весь день впереди и ноги нормальные, по самым любимым местам…

Даже в третий зал заглянуть, ну – там, где про палеонтологическую историю Москвы и Подмосковья. Хотя какая может быть палеонтологическая история в Подмосковье! Сравните только: шерстистый мамонт там, допустим, или мегасерос какой – и Подмосковье! Мамонты уж наверняка тут не жили, где им тут жить-то? Это вот – ну, на Урале, например, или у бабушки Серого в Карелии. Там горы, и леса, и всё такое. А в Подмосковье – одни дачи. У нас там тоже дача. Хотя вот как раз рядом с нашей дачей болото есть такое… нехилое, в общем, болото. Там даже плезиозавр бы поместился, средних размеров, как я думаю. Но одно болото на всё Подмосковье – смехота, а не палеонтология. Да, но если ноги здоровые – почему бы не заглянуть? Я бы заглянул и…

Бум! Так, это я докрутился. Я же всё на кресле своём крутился, задумался просто, вот и… Не, я весь не навернулся, просто моя нога, костяная-гипсовая, задела тубус, который прислонён был у тумбочки, мне его сестрица Александра оставила для миллиметровки – вот и он и шандарахнулся. Хорошо ещё, что тубус! А то если бы я сам в тумбочку врезался – вот было бы кораблекрушение в Бомбее!

Я даже рассердился. Не на себя, конечно. На этого Валю Дубца. А чего он! Это же из-за него я чуть не навернулся! Сам стол занял, а я должен тут куковать! Не выйдет!

Так что я быстренько поехал к столу и привстал в кресле, чтобы увидеть, чего он там делает. Дубец постарался сразу локтем загородить, только ничего не вышло. Я увидел!

– А ну, покажь! – сказал я.

С ним иначе нельзя, только приказы понимает. Нервный он какой-то.

– А чего, чего?! – завёлся вдруг он, я даже не ожидал.

– Ну покажи, говорю, – это я от неожиданности с ним так заговорил.

Ну, так заговорил, как будто он Пашка. Или Толик. Или даже Серый. Хотя нет, не Серый. Но Пашка или Толик – точно.

А Дубец, то есть Валька, вдруг на меня посмотрел и локоть убрал. Которым загораживался. Так что я мог всё увидеть. В подробностях.

Он там, оказывается, рисовал! То есть не совсем рисовал, а перерисовывал. У него такая бумага была, большая, с альбомный лист, только тонкая, так что всё просвечивало. Папиросная. И он положил её на картинку и эту картинку перерисовывал. Ручкой. Даже тремя ручками – обычной, ну, синей, а ещё зелёной и чёрной. Классно получалось.

И картинка! Картинка была классная! Дубец свой лист как-то утянул, а мне картинку дал посмотреть, с которой перекопировал. Ничего себе картиночка! Я сначала только ничего не понял, потому что там не просто один какой-нибудь рыцарь был или чего-нибудь такое. А там просто много-много линий было, и они все друг с другом так смешались, что сразу ничего не разберёшь. А потом я глаз разглядел! И уши! И хобот с клыками! С бивнями то есть. Ну, и всё остальное.

Там, на картинке, битва была нарисована! Со слонами! С мечами ещё, и с копьями, и на слонах ещё такие башенки были нарисованы, и луки ещё были, конечно, и стрел целые тучи, просто в воздухе нарисованы, и… И… И тут я пригляделся ещё лучше и понял. Ну, понял, почему Дубец локтем загораживался. Там знаете кто воевал? Женщины! Только они были… ну… вообще без ничего! Голые, короче! Только с мечами и копьями! И луками! Кла-а-асс! Вот это да! Ничего ж себе!

– Кла-а-асс! – сказал я.

Дубец только кивнул.

Мне сразу же захотелось показать картинку народу. Ну, Толику с Пашкой, значит. Пусть заценят! Я уже картинку зацапал и даже почти развернул своё кресло, но тут вспомнил, что картинка-то всё-таки, ну, как бы не совсем моя. Валькина она.

– Ты это, – сказал я и нос почесал картинкой. – Тебе там долго ещё перерисовывать?

Валька вытащил свой полупрозрачный лист и на него посмотрел. Я тоже посмотрел. У, хитренький какой! Он там только слона перерисовал и ещё этих, ну… женщин. С копьями. А остальные всякие вещи не стал.

– Я в седьмую тогда, – сказал я. – Временно. Если чего…

И поехал. И пока до двери ехал – всё ждал, чего скажет Дубец. А он ничего не сказал. Так что я так и докатил до седьмой. С картинкой.

А в седьмой чай пили. С конфетами. Это я ещё из дверей увидел, потому что стол у них в палате не как у нас, в углу, а прямо посередине, у окошка. Ну, и они там все втроём сидели и пили чай.

Чай, понятно, Зинченко достал. Ему на кухне всегда дают. Прямо целый чайник дают, уже заваренный. Мне вот фиг дадут, несправедливо! Я вздохнул, в дверях развернулся и обратно поехал. Не совсем обратно, конечно, а к холодильнику. Потому что «Вечерний звон» я в холодильник убрал: они когда холодные – вкуснее в сто раз, как я думаю. «Белочки» и прочие я уже съел, так что оставались только эти. Самые вкусные. Я всегда самые вкусные на потом оставляю. Даже когда, допустим, котлету с картошкой ем, то стараюсь, чтобы котлета на последний укус была. В самом конце. Под компотик.

А Пашка, например, наоборот – котлету съест и сидит, пюре по бортикам размазывает. Никакого у него удовольствия в будущем. Одно пюре.

Так что я свои конфеты достал и опять поехал в седьмую. К чаю.

Зинченко как «Вечерний звон» увидел, так сразу – хоп! – чуть не с обёрткой в рот засунул. И тут же мне свою запасную кружку отдал с чаем. Он не жадный, вообще-то, просто такой… Как сестрица Александра говорит – «непосредственный».

Пашке с Толиком тоже досталось по конфетине. Их же три было. Толик на меня взглянул так… вопросительно, но я только рукой махнул. Всё понятно, я же привёз, значит, и самому досталось. Как-нибудь. Ну да ладно, у них там ещё вафли были, молочные, так что вафлю взял. Ничего так. Хрустят.

Пашка сразу стал свою фольгушку – ну, от конфеты, – ногтем разглаживать. Он из них потом плащи делает. Для рыцарей. Золотые и серебряные. Ничего так получается, только трудно в мешок убирать – они рвутся. Не рыцари рвутся, конечно, а плащи. Приходится новые делать или пока на тумбочке выстраивать, если жалко. Только долго на тумбочке не простоят – какая-нибудь нянечка обязательно норовит всё в ящик смахнуть. Или Зоя Алексевна, сестра-хозяйка, разорётся. Мешают они им прямо. Непорядок. Как же. Лучше бы тараканов потравили. Как я думаю.

Пашка ещё у Толика фольгушку взял. Ну, а мы ещё по вафле. Это Пашкины вафли были, оказывается. Когда ещё по кружке выдули, Пашка наконец спросил:

– Чего это у тебя там?

Уф! я думал уже, никто и не спросит! Я специально картинку на коленях держал пустой стороной вверх. Для интриги.

– Да так, – говорю. И картинку им показываю.

– Фью! – присвистнул Зинченко. – Ничего себе детское народное творчество! Это они чего, с обезьянами воюют?

С обезьянами?! Я сам ещё раз на картинку посмотрел внимательнее. Точно, они – ну, эти… женщины как раз с обезьянами воюют! В первый раз я даже не увидел. Отвлёкся, наверное, на что-нибудь.

Пашка с Толиком только смотрели, а Зинченко всё продолжал комментировать:

– Не, ну ты глянь, как сцепились! Это ж уже вам не какая-нибудь живопись, – он даже ударение в этой «живописи» на последний слог поставил, прикольно, надо будет тоже так говорить. – Да, это не Репин с Айвазовским! Это прямо в учебник биологии надо. Происхождение человека, по Дарвину.

– Какое происхождение? – переспросил Пашка.

А я ничего не переспросил, потому что понял, что Зинченко про… ну, это… ну… понял, короче.

– Такое, – совсем развеселился Зинченко и начал картинку во все стороны вертеть. – От обезьяны происхождение!

Толик тоже, конечно, всё давно понял, а теперь и до Пашки дошло. Он хихикать начал.

– Вот ты, Шосс, – продолжал Зинченко, к Пашке по фамилии обращаясь, как в школе какой. Тоже мне, учитель нашёлся. – Вот ты, дарагой, от кого хотел бы происходить, от Шимпанидзе, да? – у Зинченко даже «Щимпанидзэ» получилось. – Или от Макакяна? Или не, таки наверное от Абрама Гутана?!

Шуточки у Зинченко – ну детсадовские! Доисторического периода, в смысле. Раннего триаса. Третичного. До нашей эры. Мы ещё давным-давно, осенью, в сентябре даже, так в классе развлекались.

– Он-то, допустим, от Гиббонса произошёл, – подчёркнуто лениво сказал я. – А я, значит, допустим, от Гавриллы. А вот кое-кто… кое-кто прямо от Гамадриленко!

Хо-хо, гаврилла, то есть горилла, конечно – это классная зверюга! Кулачищи – во! Одним ударом льва в лепёшку превратит! И гиббон – тоже ничего так, симпатичный. Не то что гамадрил зачуханный!

– Чего это Гамадриленко? – вскинулся Зинченко.

– Ну, – сказал я, словно передумался. – Тогда от Павианенко…

Потом чуть-чуть подумал, то есть вид, конечно, сделал, что подумал, и добавил:

– Павианенко-Красножопенко!

Толик с Пашкой уже ржали, у Пашки даже слёзы на глазах были от смеха. А я сидел, как будто ничего. Зинченко надулся сначала, но долго не выдержал и тоже заржал. И картинку на стол бросил:

– Ладно, дети, развлекайтесь, а я пошёл!

И пошёл. Дети! Тоже мне… К Валечке своей небось пошёл, к сестричке с пятого. Все знают, вся больница, что они там в процедурке… целуются, когда никого нет. Ну и подумаешь! Происхождение видов…

Я ещё раз на картинку посмотрел, и чего-то мне стало неохота её перерисовывать, как собирался. Так что я вздохнул и съел ещё одну вафлю. И Пашка с Толиком тоже съели по вафле. И ещё по одной. Тут вафли с чаем кончились, и я повёз картинку обратно. Вале… то есть Вальке Дубцу. Пусть заканчивает. Если хочет.

А хорошо бы на острове кладбище доисторических зверей обнаружить! Эласмотериев, допустим…

Следы бурного геологического прошлого острова, в виде отвалов и скосов породы, насыщенной костями древних обитателей Земли, то и дело попадавшиеся на глаза, совершенно покорили наших героев.