Текст книги "Князь Святослав"

Автор книги: Николай Кочин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 16
ОСАДА

Ольга горячо молилась перед образом Пречистой, привезённом ею давно из Византии. Княгиня была тяжко больна. Иногда схватывало грудь, и ей казалось, что вот-вот испустит дух, так и не повидав сына. Сегодня она ещё поднялась с постели и теперь вот не могла простоять даже на коленях. Из покоев была удалена вся прислуга, потому ' любила княгиня молиться одна, занавесив узорные окна, засветивши лампаду. В покоях было душно и полутемно. Ольга молилась истово, со слезами, как научил её духовник грек Григорий, которого дал патриарх Ольге при крещении и который попал в Киев ещё молодым и здесь состарился. Теперь он был там же на Дунае, толмачом при молодом князе. При этом воспоминании все залежи горечи поднялись со дна её души. Князь далеко, за морем, княжата ещё мальчики, земля обширна, дел много, а она стара. Она давала волю слезам только перед богоматерью, никогда и никто не видел её плачущей на людях. Она молила пречистую, прежде всего о даровании киевлянам мужества и терпения.

Печенеги вдруг появились под стенами Киева, обложив его со всех сторон. И не выйти и не войти из города. Особенно не хватало воды. Колодцев было мало, их сразу вычерпали, с большим риском выходили киевляне ночью на Днепр по воду и чаще всего попадали в аркан печенегу. Каждый день приносил новости: пропал тот, пропал этот.

Воевода Претич со своей дружиной находился в древлянских лесах, собирал дань и торговал. Только и слышно было, как киевляне говорили друг другу:

– Нет Претича, беда!

– Неужто не вернётся? Тогда мы погибли.

Всего обиднее было ей оттого, что грозный для чужеземцев сын, оставил на произвол судьбы родную землю, и детей, и старуху-мать.

Чтобы создать мнение у врага, что Киев защищён, Ольга приказала боярам выслать домашнюю челядь на стены укреплений, и денно и нощно шуметь и суетиться там, да держаться храбрее. Но ведь враг тоже не дурак.

Ольга думала молитвой умиротворить душу, но досада и гнев ещё сильнее разгорались в ней.

– Чужую землю блюдёт и устраивает, а своя как раз сгинет от лютых степняков, – так думала она, и не находила выхода.

Печенеги, обложившие город, не нуждались ни в пище, ни в воде. А киевляне были взаперти. Случись беда над столицей – неминучи разрушение и полон, начнутся опустошение областей, увод населения в невольничество, домогательства худородных князьков, рознь, смуты, козни, которые смолкли при Святославе. Опять рассыплется Русь на враждебные куски, а, может быть, и вовсе сгинет. Ольга вздрогнула.

В щёлочку двери всё время следил за ней Добрыня. Улучив момент, когда она кончила молиться, и в изнеможении села на скамейку, он вошёл в покои, и сказал:

– Княгинюшка, старцы градские вече собирают, знатные купцы, люди валом валят на площадь. Голод и безводье точат и точат народ, нет сил терпеть. На улицах едва успевают сжигать тела покойников. Дети плачут, матери пребывают в муках. Дерут на себе волосы на Подоле, перед Перуном.

– Дань глупой старине, – заметила Ольга строго. – Вот дуры.

– Да ведь и мы – христиане не угашаем лампад перед Спасителем… Но тоже не видим радости.

– Богохульство это, Добрыня, на Христа роптать. Пути его неисповедимы. Он терпел и нам велел. Что там, на площади?

– Ремесленники и смерды ропщут на тебя зело, на князя, на бояр. Как с цепи сорвались. Узнает Святослав эту самовольщину, гневаться будет. Иди утихомирь людей, ждут. Давеча меня псом на улице назвали. Вы, говорит, в палатах вино лакаете, а у нас воды и той нету.

Лицо Ольги стало жёстким. Упрямые складки обозначились над переносицей.

– Позови молодых князей, я с ними пойду на вече. Да пусть рабыни подороднее поведут меня под руки, самой – мочи нету. А старцы градские пужливы очень, сразу запищали. Ох, разъелись, забыли воинские порядки. Я вот их…

Вбежали двое молодых князей. Черноволосенький Ярополк, старший из них, а было ему тринадцать лет, и румяный, пухленький Олег. Ольга поставила их перед собой. Две дородные холопки вывели княгиню на кленовое крыльцо. С неприязнью Ольга глянула в сторону Перуна, огромного, возвышающегося на холме, деревянного истукана с серебряной башкой и золотыми усищами.

– Тьфу, окаянная сила, – она плюнула в ту сторону.

Повернулась к Подолу. Там стояло такое же изваяние – Стрибог. Ольга отвела глаза. Поверх городской стены увидала сплошную пелену дыма от костров, зажжённых печенегами в непроходимых лесах киевских.

Поворчала:

– Супостаты! Был бы сын здеся, так подарки бы несли.

Спустилась в улицу. Смрадный дым стлался по земле, и в знойном воздухе застыл тошнотворный дух жареной человечины. Рыдающие люди, завидя княгиню, падали на колени, простирали к ней руки и начинали биться. А к кострам то и дело подтаскивали за ноги обезображенные вздутые трупы.

Ольга остановилась у костра, подле которого в «домовине» в сидячем виде находился труп богатого боярина. Около «домовины» были сложены предметы домашнего обихода, оружие, одежда, а также корчаги с едой и с вином, зарезанные рабыни, которых боярин прихватил на тот свет.

Волхв объяснил родственникам, что умерший будет жить и «на том свете», поэтому нуждается и в рабынях и в утвари, и в женских утехах. Сейчас душа покойника отправилась в путешествие.

Одна из вдов, самая молодая и самая любимая боярином, добровольно приготовилась туда же. Она была напоена вином, громко пела и плясала. Мужчины подвели её близко к срубу колодца. Она стала вскрикивать, что увидела «тот свет», всех умерших сородичей и знакомых.

– Скорее отправляйте меня туда к ним, – кричала она, и стала царапать ножом лицо своё и руки.

Кровь струйками текла по ней. Старуха-знахарка взяла верёвку и дала её концы мужчинам. Те перехватили верёвкой шею вдовы покойника и стали за концы тянуть в разные стороны. Женщина захрипела, забилась в судорогах, высунула язык и так с высунутым языком притихла. Тогда старуха-знахарка вонзила кинжал в ребра притихшей вдовы. И после этого её труп положили рядом с трупом покойника и зажгли вокруг них костёр.

– Бесовская забава, – произнесла Ольга, и поморщилась. – Мерзкая вера. За неё нас и наказывает господь. К признанию единого невидимого бога давно пришли все просвещённые народы. Грустно и больно смотреть мне на такое варварство. Милосердная Владычица! Великий Иисусе! И это – люди!

– Вот уж верно, княгинюшка, – поддакнул Добрыня. – В заморских землях своих живых жён на тот свет не берут. За их душами бог присылает ангелов. Так и Григорий говорил, муж превеликой учёности.

Ольга велела поднять себя на самый верх теремка. Это была четырёхгранная башенка над сенями, оттуда виден был город как на ладони и его окрестности. Она различила белые вежи печенегов из толстой кошмы, натянутой на деревянные дуги телег. Вежи издали точно тела огромных ожиревших и полёгших животных. Псы-волкодавы огрызались у самых стен города, чуя мертвечину. Раздавалось ржание лошадей, дикое гиканье кочевников, проносящихся мимо стен. По тропкам между веж бродили полуголые женщины с распущенными волосами.

– Они тут прочно осели… Они решили уморить нас голодом. Псы! Впрочем, зря я их осудила. Они – язычники и бродят ещё во тьме. Да и мы-то хороши…

– Видно на бога надейся, а сам не плошай, – поддакнул Добрыня.

Потом княгиня велела везти себя на Подол. Это была рыночная площадь с лавками и ларьками, место не только торговли, но всякого рода сборищ. Тут издревле созывались вечевые собрания. Ольгу подняли на ступенчатый помост, на котором находились знатные бояре в бархатных кафтанах с блестящими бляхами. Подле помоста на скамейках сидели менее знатные бояре, а также купцы-бородачи толстобрюхие, а там заливала площадь пёстрая толпа горожан: ковали, гончары, кожемяки, шорники, бондари, камнерезы, оружейники, столяры, швецы, древоделы и т. д. К домам жались холопы, боярская челядь, оборванцы и побирушки. Тут, на периферии сборища вели себя люди буйно, бранились и толкались…

Когда киевляне увидели княгиню и княжат, шум усилился. Раздались даже гневные выкрики. И Ольга различила непристойную брань в адрес сына:

– Пьёт заморские вина, да щупает гречанок-блудниц, ему Русь и на ум нейдёт.

Добрыня подошёл к толпе, выдернул из неё матернятника и дал ему взбучку. Толпа чуть притихла. Он посадил княгиню в кресло, поставил рядом ребятишек-княжат, но шум не прекращался. Княгиня от усталости и горя закрыла глаза. Голоса людей подобно морскому прибою то и дело волнами набегали на неё и мешали сосредоточиться.

– Мы кошек съели и собак съели, – кричал народ. – А у бояр вина и припасу невпроворот. Они и челядь всю поморили из скаредности.

– Это ваши идолы языческие на нас беду накликали, вот Христос и покарал вас, – кричал чернец с медным крестом на груди.

Княгиня его знала, это был грек, принятый ею и даденный в помощь церковному старосте в церкви святого Ильи. Она поглядела в его сторону, и он закричал пуще:

– Ваши боги – чурбаны, деревяшки. Болванки с рачьими глазами. Такой приснится, так запугаешься. Ему отвечали:

– Живи Перун, живи во веки вечные, он отцам нашим люб был и нам люб. Наш Перун не умирает и не воскресает, как ваш удавленный бог. Он – вечен. Он – не ваша тухлая падаль, которую на кресте безбожники распяли.

– Дурак, – обозлился чернец. – Наш бог – дух.

– Дух, что из подворотни. Значит ваш бог – дерьмо. В навозе живёт.

Недалеко от княгини сидящий боярин пробасил:

– Убогий люд понапрасну сетует, – он старался, чтобы услышала Ольга. – Смутьяны и разбойники… Их не так ещё надо… Вчера у меня погреб разграбили. Три бочки меду разлили, да говядину унесли. Вешать их всех до единого… Чужое – не тронь!

– Ах так, толстобрюхий! – вскричал кузнец, подошёл к нему с засученными по локоть руками и ударил толстобрюхого боярина в темя.

Тот заорал благим матом. Рядом сидевшие бояре схватили кузнеца, опрокинули на землю и остервенело стали топтать.

– Не сметь! – сказала Ольга, но её уже никто не услышал.

Отчаянный вопль поднялся над толпой. Горожане сгрудились вокруг дерущихся. Началась неразбериха и потасовка. Добрыня кинулся в гущу толпы и стал с размаху колотить по башкам кому придётся. Которые полегче, тех он хватал и отбрасывал в сторону. Малость угомонились, почёсывая затылки, поглаживая бока.

Ольга знала, что народ должен сперва потешиться вволю, подраться и поругаться, прежде чем приступить к серьёзным делам. А от княжеского умыслу никуда не уйдут, – не те времена.

– Что удумали бояре? – спросила она Добрыню.

– Именитые бояре так говорят, что чем смердами да челядью удавленными быть, лучше отворить ворота печенегам. Князь Куря добро заберёт, да животы нам оставит.

– А что гуторят убогие?

– Ежели пришло время животы отдать за Русь, пущай, говорят, сперва эти толстосумы, да бояре – скопидомы свои погреба и амбары отомкнут. А когда из закромов всё поедим, тогда вместях и подыхать не скучно. На миру и смерть красна. А ещё говорят, отважных людей надо поискать, чтобы печенегов обманули, пробрались бы к воеводе Претичу, чтобы сообщить о беде, или к князю… Иначе – погибель.

– Поднимите меня, – приказала Ольга.

Её подняли, и она оглядела собравшихся. Недалеко от неё кипятился старик, отирая пот бобровой шапкой, и визжал:

– На чужое добро все падки… Все! Воры! Рубить руки!

Ольга знала его, это был богатый землевладелец.

Всех рабов и рабынь он перестал кормить и они подыхали как мухи, не успевали их сжигать.

– Ты говори! – приказала ему Ольга.

– Негоже нам, княгинюшка, об убогих печься. Это никчёмная свора. Она завсегда на нас, родовитых, зубы точит. Ей бы пограбить… Вместно мне молвить: чем убогим, да смердам добро отдавать, лучше от Кури откупиться. Надоволится он нашим добром и в степь уйдёт. А коли всё мы раздадим убогим, да сами поедим, то и от печенега нечем будет откупиться. Один конец – пагуба.

Слыша это, простолюдины подняли кулаки. Долго Добрыня их утихомиривал. Ольга подняла руку, все поняли: будет говорить, стихли.

– Скорбна наша жизнь земная и кратковременна, – сказала Ольга. – Печаловаться нам, а особливо старым, на невзгоды судьбы не пристало. И перед лицом смерти, бояре, неприлично радеть о закромах… (бояре опустили вниз бороды). А морить голодом народ, челядь и слуг – это дюже паскудно. И корыстолюбцы будут наказаны.

Шквал одобряющих криков взвился над толпой.

– Велю разделить всю снедь в городе по людям и пусть пока все будут сыты. А к князю гонцов пошлём. Он приедет и нас выручит.

Тишина водворилась редкостная в таких случаях. Слышны были только отдалённые плачи голодных людей, да приглушенный рокот бояр. А кого препроводить в далёкие земли? Ведь надо пробираться через вражеский стан. Опять заволновался народ и зашумел. Народ соображал скопом. Раздались крики:

– Любо слушать нашу княгиню, любо!

– Мудро молвила!

Послать гонца в Болгарию, а самим держаться до последнего издыхания.

– Не вывелись ещё смельчаки на Руси. И печенежский язык ведают и сядут на коня не хуже степняка.

Ольга продолжала:

– Проберётся смельчак через вражеский стан, переплывёт Днепр, отыщет воеводу Претича. Тот даст и коня, и харч в дорогу. Пусть гонец летит как птица, не зная отдыху ни днём, ни ночью. А Претич тоже поторопится. Кто же сможет, отзовитесь…

Протискались сквозь толпу молодые, столпились подле Ольги:

– Я согласен. Я проберусь. Я сумею.

– Поручи лучше мне, княгиня. Я жил с печенегами.

Ольга оглядела молодцов, взор остановился на Янке, древоделе. Открытый взгляд, широкая грудь, сильные руки.

– Вот ты и пойдёшь, – сказала она. – Собой пригож, сила богатырская… А тебе давно у князя на виду надлежит быть. Он тебя милостью не оставит. Скажи ему, мать хворая, дети скучают, жены пропадают в тоске, и вся Русь тебя ждёт. Со слезами ждёт, с воздыханиями.

Она истощила весь запас бодрости и опустилась на руки рабынь. Её отнесли в покои, где она отдохнула. Потом потребовала Добрыню и велела доложить о том, что произошло.

– Янко уже за Днепром, – сказал Добрыня. – Мы следили за ним со стен, как он пробирался в печенежский стан с уздечкой, якобы ища своего коня. А когда добрался до берега, бросился в воду. Стрелы полетели за ним вослед, но ни одна не задела.

– Слава богу! – Ольга перекрестилась. – Спаситель поможет нам укрепить силы против врагов и супостатов.

Население Киева убывало. Был поеден весь скот, домашняя птица, сыромятные ремни, кожи. Ели трупы. Собаки, трава, кора деревьев были тоже съедены.

Куря сидел со старшинами у шатра. Каждый день приводили пленных, схваченных за стенами города, вышедших в поисках пропитания. Молодых он велел тут же раздевать, осматривал, устанавливал цену и отправлял на рынки. Старых и слабых топили в Днепре. Он прислушивался к крикам женщин, которых топили. Это доставляло ему большое удовольствие. И постоянно напоминал своим старейшинам, которые, сидя на ковре, вынимали из котла куски жирной конины и, отдувая щеки, ели:

– Святослав привёз с Востока несметные богатства: аксамиты, золото, драгоценные камни. Всё это будет наше.

А сколько красивых женщин в Киеве? Каждого из вас одарю ими.

Князь рылся у себя за пазухой и из подмышки вынимал траву – евшан. Она пахла тяжёлым запахом степей и человеческого пота. Он понюхал траву первый и передавал следующим. Потом Куря проколол свой палец и дал пососать тем, кому он больше всех доверял и считал своими советниками.

В стороне дудошники выводили протяжные степные звуки. Князь Куря блаженно улыбался и покачивал грузно из стороны в сторону. Старейшины тоже улыбались и также качались, щелкали языком в знак невыразимого удовольствия и признательности. Наложницы, все обвешанные серебром и золотом, в причудливых сосудах разносили ядрёный кумыс. Из веж иногда шумно выбегали с бубнами молодые гибкие черноокие скуластые женщины и начинали стремительно крутиться вокруг этих безбородых, безбровых безобразных стариков.

Вот в это время, запыхавшись, всадник сошёл с коня.

– Ну? – спросил Куря, держа на весу кусок жареной конины. – Долго мы будем выяснять, в городе воевода Претич или отлучился?

– Князь, – сказал гонец, – каждую ночь мы захватываем на берегу Днепра киевлян, которые выходят по воду. Каждую ночь мы их пытаем: отрезываем по частям носы и уши и ни один ещё не признался: есть в городе войско или нет. Но вот сегодня на рассвете один киевлянин ходил по нашему стану, выдавая себя за печенега, и искал пропавшую лошадь. Он подошёл к берегу и бросился I воду, чтобы оказаться на той стороне Днепра. Зачем было бы ему уходить из города украдкой? Это наводит на мысль, что он послан княгиней сообщить воеводе Претичу об осаде Киева… Надо не медля начинать осаду…

– Ты говоришь дело, – сказал Куря. – Начнём сегодня. Возьмём Киев и я дам тебе десять рабынь. Отплатим киевлянам за это промедление: сожжём город весь дотла, население продадим на рынках Востока. Молодых князей – сыновей Святослава, привяжем за руки и ноги к столбам и топором рассечём тела от шеи до бедра. И каждую половину повесим на дереве. Ха! Га! Саму старую каргу-княгиню запрём в ящик и повесим на высокий шест, чтобы она умерла там от жары и голода. Ха! Га! Пусть полюбуется на это прославленный князь, если только вернётся из похода, в чём я не уверен, ромеи не выпустят его живым…

И все старейшины Кури прищурили глаза, ухмылялись и тоже произносили:

– Ха! Га! Ха! Га!

И принимались хвались эту выдумку Кури, находя её очень изобретательной и мудрой.

– Скажите всем, – обратился Куря к старейшинам, – чтобы сегодня старики на конях придвинулись к стенам города, сделали присыпы, по которым мы пойдём на приступ…

И блаженно покачиваясь на кривых ногах и потягиваясь от охватившего его любовного томления, князь вошёл в полутёмный шатёр-гарем, протягивая вперёд руки, ощупывая тела своих жён и ища самую свежую россиянку, которую только что схватили прошлой ночью на Днепре и отдали наложницей в гарем Кури.

Глава 17
ПРИЕЗД СВЯТОСЛАВА

На заре следующего дня, когда Ольга стояла опять коленопреклонённой перед Пречистой, вдруг она услышала крики на улице, шум, точно поднялась буря.

– Враг идёт на приступ, – решила она… – Господи, выручи… Сия земля была богата пажитями, скотом, обильна плодами и разными соками… Горе нам, горе! Святая Премудрость, не дай погибнуть Руси!

Она упала ниц и забилась.

Вошёл Добрыня.

– Княгинюшка, слышишь ли?

– Ой, слышу. И ночью мне спать не давали басурманы.

– Так ведь приехал воевода Претич. И поднял гвалт на реке, чтобы испугать Курю. И мы не сразу разобрались, кто приехал. Может быть, сам князь. Ну и постарались: холопы и челядь всю ночь били в бубны, свистели и гудели по этому случаю. Княгинюшка, Куря удирает.

Княгиня молча поднялась, встрепенулась, глаза её сияли счастьем, но опять опустилась перед иконой:

– Молитва моя дошла до Заступницы. Царственный град Киев спасён.

Так стучало сердце, так она изнемогала. Шум всё больше усиливался. Она глянула в окно. Реяли хоругви, сиявшие ликами святителей, слышалось храмовое пение. Улица наполнялась скрипом повозок, топотом коней, бодрыми голосами. Смутные, но родные звуки речи почудились ей за стеной, и она потеряла сознание.

В город входило войско Святослава. Радостные жены его вышли на крыльцо с детьми: со старшим Ярополком, со средним Олегом… (Самый младший Владимир был с Малушей в Бутутино). К приезду мужа они вырядились в лучшие одежды из византийских тканей. Кисейные рубахи с жемчужным шитьём, пурпуровые сарафаны, подпоясанные золотожемчужными поясами. На руках горели золотые перстни, серьги в ушах, на грудях мониста из арабских диргем и янтарей.

Святослав, наскоро поцеловал жён. Мальчиков взял на руки, оглядел: подросли. Князь кивнул Улебу. Тот подвёл к жёнам Святослава юную девушку, черноокую, чернобровую красавицу. Князь чуть толкнул её к Ярополку.

– Это тебе, Ярополк, я жену привёз… Грекиню знатных кровей, полонил её в ромейской земле. Изрядно будешь доволен. Грекини домовиты, послушны, ласковы, просвещены.

Ярополк мрачно, исподлобья покосился на девушку и покраснел. И она опустила глаза в землю и не шевелилась. Была убрана и украшена как цветок, так богато и так нарядно для здешних мест, что все, вплоть до челяди, так и вытаращили на неё глазищи. В сеткообразном наголовнике, плетённом из золотых шнурков и обшитом драгоценными камнями и жемчугом. Серьги, браслеты и кольца светились, лучились, сияли… Ярополк протянул руку, грубо дёрнул её за гайтан и вытянул из-за пазухи золотой с бриллиантами крестик с распятым Иисусом. Ядовито усмехнулся:

– Удавленный бог… Христианка.

– Христианка, – повторил ласково Святослав. – Ничего, сынок, это делу не помеха. А уж грамотница какая. Она и этим тебе угодит. Грамотность и на Руси не помешает. Поскитался я по свету, сынок. Нагляделся всего. Поотстали мы во многом, бабка права. Она недаром слывёт мудрой. Пора и нам за ум браться, и по учёной части от ромейцев не отставать. Где младший сын?

При слове «сын» жены лукаво переглянулись…

– Где ему быть, Малушичу? У холопки матери… В вотчине под Псковом, – сказал хмуро Ярополк. – Стреляет белок, сорванец.

Он по примеру матери своей научился смотреть на младшего брата – «робичича» свысока, и его третировать.

Не взглянув больше ни разу на окаменевших и разряженных жён, князь последовал в покои матери. Она сидела на кровати, склонившись. Слезы текли по её лицу. Она кинулась ему навстречу, но пошатнулась. Он поддержал её, усадил:

– Не надо плакать, матушка, – сказал он, – ведь опасность миновала. Видно, Куря имел хорошие дозоры. Я ещё и не появился в этих краях, а он уж укатил в степь. Та на него я наткнулся и изрядно потрепал. Вон пригнали табуны лошадей, пленниц, привязанных к кибиткам, награбленный скарб.

Княгиня успокоилась и сказала:

– Ты завоёвываешь новые земли, собираешь богатые дани, слава твоя идёт по всему свету, а земля родная остаётся сиротою. Посмотри – я стара и немощна, дни мои сочтены. И на плечи старухи-матери ты взвалил непосильное ярмо управления державой. Не по нраву, сынок, мне твои опасные и бесчисленные войны. И я рада, что наконец, ты одумался, и возвратился восвояси. О, неземной владыка! Теперь я могу спокойно умереть.

Сквозь прищуренные ресницы она следила за выражением его лица. Оно преображалось по мере того, как усиливался гул табунов, прогоняемых городом. От топота копыт вздрагивала земля. На скрипевших телегах развозили тучную добычу, вывезенную из-за моря. Разгружались на дворе тюки с шёлковыми тканями, золотыми вещами и серебряной посудой, женскими украшениями, оружием прославленных византийских мастеров. Лицо Святослава от звона и стука разгружаемых вещей просветлело. Наверно, при этом вспоминал он упоительные сечи, самозабвенную скачку с саблей наголо, головокружительные переходы по опасным ущельям, свист ветра, отважные вскрики воинов, победные шествия по покорённым землям мужей доблестных и отважных. Разве могут всё это понять матери?

– Я жду ответа, – сказала Ольга. – Ты видишь дух мой скоро уйдёт на небо, освободившись из тела. Успокой меня, светик.

– Ах, матушка… Не любо мне жить в Киеве, – сказал горько Святослав, пробуя жестокость слов искупить задушевностью тона, что плохо удавалось. – Хочу жить в Переяславце на Дунае. На Дунае могилы наших предков. Мне толмачи объяснили: в ромейской державе тьма славян, их побаиваются сами ромеи. Мой друг Калокир говорил, что у них про это даже в книгах написано. Слышу я, матушка, один язык от Новгорода до Пелопоннеса, везде славяне. Они пойдут под мою руку, я это чую. Пойдут! И пусть в таком случае на Дунае станет столица русской земли.

– Упаси бог, – поперечила Ольга… – Корысть – великая пагуба.

– Силой держится удача, матушка. Возьмём в руки торговые пути, идущие из Европы в Азию, великие и редкие промыслы разовьются на этом перепутье в Переяславце, где добро всех стран сходится. От греков идёт золото, от чехов и венгров – серебро и чудные кони, из Руси прибывают лучшие в мире меха, воск, мёд, челядь. Необъятна, обильна и могуча будет моя русская держава. Пуще старого Рима. Пусть гордые греки забудут бранную кличку «скифы-варвары» и уступят нам своё законное право считаться первыми из народов.

– О, беда, сын мой. От языческого поганства этот неукротимый дух в тебе, и непомерная и алчная спесь. Крестись и обретёшь успокоение. Я была такой же. Вот теперь мир и покой у меня в душе. Я узнала бога и радуюсь.

– Веру переменить – не рубашку переодеть. Меняй веру – меняй и совесть…

– Что ж такого? Перемени веру, и всё в тебе переменится. Каждый должен покорить самого себя. Вот я покорила себя. И за гробом бог меня не оставит. На этом свете помучилась, на том свете порадуемся. А ты в ад попадёшь.

– Что такое, матушка?

– Я тебе говорила, в огонь посадят, и будешь в котле гореть и не сгоришь.

– Сколько же дров надо, матушка, чтобы жечь всех почитателей Перуна?

– Не кощунствуй. Веки вечные обречён мучиться. Один бок будет гореть, а другой в это время наращиваться.

Сын расхохотался:

– Ишь какой кровопийца ваш бог, а ещё смиренным притворяется: ударят в щеку, подставь другую. А наш Перун никаким адом не стращает. Он посылает нам дождь, свет и тепло. За это ему и жертвы приносим. И жрецы наши добрее ваших, и капища наши веселее церквей: в дубравах, на вольном воздухе или в тенистом шалаше…

– У твоих идолов и жилье как у скота: шалаши да пещеры. И сами они кровожадны и грубы. А наши и врагов велят любить.

– Мой бог – бог крови и брани, он любит храбрецов. Как я могу любить врага на поле боя, как то повелевает твой бог, который до того дошёл, что позволил сам себя повесить на крест как глупая баба, или это враки?

– Нет, не враки, наш бог сам пострадал за людей… Чтобы людям гоже было на том свете… Греческая вера сделает тебя навек счастливым… потому что эта вера самая верная…

– Патрикий Калокир мне говорил, и я тому верю, что нет худших и лучших вер… Все кланяются своим богам и считают их лучшими. Одни боги поумнее, это для умных. Другие – поглупее, это – для глупых. Надо думать, что я ещё не поднялся до вершин мудрости, так меня твой бог поймёт и простит.

– Патрикий твой – богомерзкий честолюбец. И помянёшь меня, до добра он тебя не доведёт… Тянет в преисподнюю, хитрец, сатана.

– Птице нужен воздух, зверю – дебри, а воину – брань. Так и с богами: всяк своего бога хвалит.

– Не богохульствуй, говорю…

– Повинуюсь, матушка, и молчу.

Она обняла его, поцеловала в широкий лоб и перекрестила, оттолкнула от себя:

– Ну, иди. Повидался бы с жёнами-то, впустую живут, вянет красота, отцветает, всё зря… Повертись-ко с одной всю ночь на подушке. Жёнам всего драгоценнее – любовь.

– Любовь? Любовь доступна и бугаям.

– Бессовестный… Таких жён ты и не найдёшь, как у тебя.

– Отважный воин добывает себе жену, где придётся, острой саблей, – сказал сын. – Дружина моя и жён себе навезла из-за моря вместе с добычей… Эх, матушка, сердцу не прикажешь. После Малуши все они мне опостылели. Встречал я и красивых, и богато одетых, и умных, и более знатных и более молодых, но не были столь любезны моему сердцу… А вообще, жены – скоро наскучивающая утеха. Мёд сладок. А сколько ты его съешь?

– Блуд это и грех, – осудила Ольга. – Искушение нечистой силы…

– Полно, матушка… Был я на Востоке, там жены роскошнее наших, а всё-таки мужья премного ими наскучены…

Ольга начинала сердиться и кривить брови. Сын переменил разговор:

– А где Малуша?

– Услала я её и уж навсегда ключницей в свою псковскую вотчину, в Будутино. Подальше от греха, не блудить же с холопкой на глазах у жён. Мальчики растут, негоже. И Владимир подрос, понял, стал на них зубы точить. Я учу его: это братья твои. А он: я вот им покажу, дай только подрасти. Робичич, сказывается кровь. Не вспоминай о Малуше… Эта – тоже горе моё.

В словах матери послышалась угроза. Святослав увидел, что утомил мать и вышел.

Святослав задал своей дружине богатый пир, с дудошниками, со скоморохами. Вино лилось рекой. Пили до помрачения разума. Кто валился под стол, того выносили на двор и обливали холодной водой. Не поднимался – увозили домой. Разговоры шли больше о победах, о храбрости. Среди бесед Претич отозвался похвально про Янку. Глаза Святослава тотчас же засияли радостным светом.

– Отыскать его.

Вскоре привели застенчивого парня.

– Отколь? – спросил князь.

– Из древлянской земли.

– Твои родичи убили моего батюшку. Слышал?

– Я-то ни при чем.

– Так я же тебя не виню, дурень. А ты не пугайся. Подходи ближе. Чего ты, как баба.

Князь пощупал его руки, потрогал шею, попробовал наклонить, не поддалась.

– Ой, да ты, братец, дюжий.

– Какой уж есть.

– И занозистый. Люблю таких. Поборись с дружинником.

– Это можно. Это нам нипочём.

– Ну-ко…

Вышел дружинник, сгрёб Янку. Но тот напружинился и перекинул дружинника через себя. Удивлённый ропот прошёл по залу.

– Э, да с тобой шутки плохи, – сказал князь, – хватая Янку за пояс. – Давай со мной.

– Ой, князь, смотри ушибу.

– Это меня-то? Давай, давай… Попробуй. Я тебе намну бока.

– Не намнёшь, – ответил Янко, избочившись, и выбросив вперёд руки – железные клещи.

– Ой, намну, – повторил князь, пытаясь ухватить Янку за шею.

– Не намнёшь, – ответил Янко, ловя руки князя, чтобы их зажать.

– Не зажмёшь, – отдуваясь, сказал князь и, отбиваясь от железных рук Янки.

– Ой, зажму, – сказал Янко, и зажал руки князя.

Они посинели, набухли.

– Выкуси! – князь бесплодно шевелил локтями. – Вырвусь.

– Ой, не вырвешься, – сказал Янко, пригибая князя к полу.

Дружинники зашумели, зашикали:

– Не сносить тебе, парень, головы.

Янко отпустил руки князя.

– Ты – молодчина – сказал князь, тряся кистями рук. – Я тебя в дружину возьму. Будешь жить в моей гриднице, вместе с «отроками». А там, смотришь, опять махнём в поход. Какое-нибудь ремесло знаешь?

– Я древодел.

– О, это – клад. Что ты умеешь?

– Мосты возвожу, крепостные стены, могу и лодки.

– Поедем со мной к кривичам. Надобны новые лодки для моих людей, что остались на Дунае.

– Это мне сподручно.

На другой день князь с Янкой уже умчались в Будутино. Заночевали у Малуши и отправились в лес к лодейщикам. Ладьи выделывались испокон веку кривичами в верховьях Днепра. Тому всё подходило: обилие леса, речек, по которым можно сплавлять судна, близость матерых городов – Новгорода, Смоленска, Киева.

Судна ладили осенью и весной. Князь торопился, потому что окончательную отделку судна получали только в Киеве: тут ставились уключины, снасти. Святославу было любо это занятие, происходившее в таком месте, где от ягод в чащобе рдел человеческий след на траве, дебри были полны зверя, а речки – рыбы. Из дупел деревьев духмяный сочился мёд. Утки и гуси, когда поднимались над озером, то заслоняли небо, лодейщики их били палками.

Лоси подходили к кострам и стояли в недоумении, уткнув морды в землю, образовав вокруг людей частокол из ветвистых рогов. Они мешали валить деревья. Лосей хлыстали лозами по крупу, чтобы пошевелились и отошли. Звери сами лезли в сети, но не каждого из них брали; вевериц, куниц, лисиц прогоняли в лес: мелочь! Работяги ели больше медвежатину и кабанов, мясо пекли на угольях.