Текст книги "Князь Святослав"

Автор книги: Николай Кочин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Никифор поднялся на ноги и сказал с облегчением:

– Не побрезгуй, отче, откушать со мной. Почту за счастье.

– Пусть принесут.

Сам паракимонен с подчёркнутой почтительностью поставил перед Фалалеем вкусные изысканные кушанья: вымя молодой свиньи с фризийской капустой, откормленную курицу, мясо ягнёнка, овощи, сыр, фрукты, вино. Потом поставил рядом блюдо с золотыми монетами, из расчёта, что Фалалей возьмёт себе что-нибудь. Блюдо с золотом юродивый тут же сбросил на пол:

– Яд.

– Яд.

И монеты, звеня и подпрыгивая, рассыпались по полу священных палат. Евнух бросился собирать монеты.

– Пусть этот пёс ползает и собирает золото, – сказал Фалалей. – Он – ненасытная утроба, у него и совесть золотая.

Из другого блюда Фалалей сбросил на пол мясо, истоптал его:

– Мерзость перед господом… Труп…

Но к фруктам и овощам прикоснулся. Никифор принёс тазик с водой. Пока Фалалей ел, Никифор мыл ему ноги и вытирал их шёлковой тканью. Потом он взял из рук Фал алея несколько маслин и съел их.

– Досыта ешь, отче.

На душе у него стало легче, как впрочем всегда, когда он встречался с блаженными.

Фалалей встал с кресла, отряхнул с себя крошки.

– Скажи, отче, мне, грешному, нет ли каких-нибудь более явных знамений, преподанных тебе свыше о моей судьбе… Вон варвары пришли на Дунай…

– Клин клином вышибают, – пробурчал Фалалей, – клин клином…

– Если я так понимаю, ты советуешь мне позвать на помощь печенегов? То есть сделать то, что я давно надумал?

Царь с мучительным вниманием приготовился слушать, но тот забыл все, устремив глаза вдаль.

– Так ли понимать надо, святой отец?

– Так и понимай…

Фалалей пошёл к двери, бормоча:

– Чепе-неги… Чепе-неги…

В дверях его встретил первый министр:

– Вот он тебе первый понималыцик. С него и начинай.

Евнух подобострастно раскрыл перед ним двери (он боялся Фал алея больше царя). Царедворцы все как один склонились перед ним в трепете и, пока шёл он по проходам священных палат, люди на коленях преграждали ему путь, целовали его язвы, ноги, цепь на шее и ветхие лохмотья, хотя он отбрыкивался от них и изрыгал непристойные ругательства. Чем грубее, отвратительнее вёл себя каждый юродивый в Константинополе в ту суеверную пору, тем боговдохновеннее казался блаженный, тем сокровеннее принимали его речи, тем больше почитали и возвеличивали.

Когда Фалалей вышел из дворца, его тут же окружила толпа с воздетыми к нему руками, мольбами и слезами. Уже все знали на улице, что сам божественный автократор смиренно обмывал его ноги.

А он всё шёл по узким улицам столицы, пересекаемыми церквами, монастырями… Купола, купола, купола… Крест на святой Софии сиял всех выше, всех торжественнее… Вереницы роскошных повозок жались к домам, чтобы дать ему дорогу. Бродячие мимы прекращали своё комедианство. Монахи в скуфьях и длинноволосые пастыри падали перед ним на колени. Толпа, всё больше грудясь, шла за ним плача и провозглашая молитвы… Из окон, из дверей зданий высовывались изумлённые лица женщин…

А василевс, оставшись наедине со своим первым министром, сказал:

– Клин клином… И все-то два слова, а какое дивное пророчество…

– Владыка, эта проницательность блаженных подвижников, обдуманно принимающих на себя образ человека, лишённого здравого ума, меня всегда умиляет и повергает в изумление. Для этого подвига потребны великое самоотвержение, готовность терпеть непрестанное поругание и презрение, необходима и высокая мудрость, чтобы бесславие своё обращать во славу божию, в смешном не допускать греховного, в обличении остерегаться несправедливого. Таков и блаженный Фалалей, сокровенный святой, подвизавшийся у всех на виду, но угодивший богу втайне.

Лукавый царедворец, который в своём кругу называл Фалалея «придурковатым бродяжкой», всегда играл на страсти царя к суевериям и религиозному фанатизму, поэтому и сейчас стал Фалалея расхваливать.

– Как же поступим, паракимонен?

– – Так, как напророчено, владыка. Клин клином… Болгар руссами усмирили, теперь руссов усмирим печенегами.

Царь облегчённо вздохнул:

– Невыразимая мудрость говорила устами блаженного… И всё верно.

Царь подал Василию письмо Калокира и царицы Марии. Паракимонен уже знал их содержание, ни одно письмо помимо его воли не попадало василевсу.

– Случаи гнусного предательства слишком многочисленны в истории ромейской империи, о, дражайший владыка мой, чтобы удивляться вероломству этого херсонесского вертопраха, – сказал Василий. – Воины и полководцы, те дальше от интриг, свивающих гнезда в тиши гинекеев и вельможных дворцов. Прямодушная жизнь, которая складывается в походах, лишена светского лицемерия и чиновной лжи. Я знаю его. Калокир всю свою жизнь провёл в интригах против двора. Двоедушие стало его вторым инстинктом. Там, в далёкой провинции, вне царского глаза, он сам себе царь, а здесь в столице – он заурядный чиновник и скромный подданный. Там раздувалась его спесь, здесь он должен притворяться смирным и покорным. Люди, сотканные из этих двух противоречивых качеств души, способны на самые неожиданные поступки и чаще всего являются иудами, клятвопреступниками.

– Почему эти мысли не высказал ты перед тем, как посылать Калокира послом к Святославу? – спросил Никифор.

– Я не имел ни права, ни сил препятствовать собственному решению василевса, – ответил паракимонен. – И если припомнит мой повелитель, я предупреждал тебя насчёт Калокира… Я говорил о его непомерном честолюбии и гордыне ума. Он и Святославу ещё не раз изменит, как только того оставит фортуна. Я прямо подозревал его в вероломстве и намекал на это, но протестовать против его назначения я не мог. Ибо если бы он не поехал в Киев, правоту моих слов проверить никто не смог бы, и был бы я без вины виноват…

Никифор должен был признаться, что паракимонен предостерегал его.

– Что же нам делать? Святослав осел на Дунае. Калокир мечтает о короне. Царь Пётр покорился Святославу. Славяне группируются вокруг киевского князя. В столице полно мятежников. Ума не приложу.

– Надо продолжать лечиться тем же лекарством, с которого начали, государь.

– То есть?

– Клин клином вышибают.

– Вот и ты проник в пророчество Фалалея.

– Конечно. Пророчество это так непререкаемо.

– Ну что ж? Против болгар мы позвали руссов. Против руссов позовём печенегов. Но только печенеги ещё большие варвары, можно ли на них полагаться?

– Вспомним, государь, заветы Константина Багрянородного, который не зря дружил с печенежскою ордою. Руссам они загораживают пути на юг и в нашу столицу. Мадьяры, много раз испытавшие печенежские набеги, питают теперь к ним почтительную боязнь. За свои услуги печенеги не будут просить большие подарки. Печенеги сослужили бы нам более нужную службу, не будь этого херсонесского демона, приведшего с собою варварского князя, земли которого теперь лежат у наших границ.

Никифор с благодарностью взглянул на Василия, который все ошибки царя приписал послу.

– Несмотря на варварскую свою натуру, Святослав, как слышно, не пренебрегает советами людей толковых и образованных и имеет при себе толмачей. Он следит за всем, что происходит в мире, не препятствует учёности, а в Киеве немало христиан, которым покровительствует мать его Ольга, сама христианка. На горе нам, князь имеет государственный ум, силу барса, алчность гиены. Он видит смысл в торговых дорогах мира, и он не уйдёт с Дуная, хитрости его хватило настолько, чтобы перехитрить просвещённых и богатых болгарских бояр и привязать к себе таких хитроумных негодяев как Калокир. О, боговенчанный! Это была роковая ошибка – посылать Калокира призывать Святослава…

Никифор поморщился. Не он ли смеялся над опасениями министра? Не он ли намеренно коверкал, произнося имя Святослава, «гужоеда, сына смердячки Ольги…»? Не он ли считал ниже своего достоинства придавать значение опасности со стороны Святослава?

Паракимонен знал, что с этой минуты он ещё больше возвышается в глазах царя.

– О, богопрославленный! – продолжал Василий. – Печенегам не нужны ни наши города, ни наши земли. На них смело можно положиться. Своим множеством они превосходят рои весенних пчёл, мирную жизнь они считают несчастьем, а главное, всегда готовы опустошить чужую страну, ибо только степи считают высшим благом. Пошлём немного золота князю Куре, опытного и льстивого посла, и вскоре Киев будет осаждён. И уж тогда Святослав улепетнёт с берегов Дуная.

– Отступится ли царь Пётр от притязаний своих на дань и простит ли нам наши проступки против болгар? – спросил Никифор, умолчав о письме царицы Марии.

– С царём Петром следовало бы заключить прочный мир, восстановить былую дружбу, – ответил Василий. – Он будет рад этому сейчас, когда половина его царства под пятой варваров, а сам он с перепугу валяется в постели. А для прочности союза нашего, двух его девиц-дочерей помолвить надо невестами наших малолетних василевсов Василия и Константина. И пусть престарелый царь остаётся в своей столице Преславе. А сыновей его Романа и Бориса пригласим к нашему двору. Это будет знаком твоего к ним расположения, а главное, находясь при дворе, они фактически станут заложниками. Имея сыновей и дочерей Петра, мы можем диктовать ему любые условия, какие захотим.

– Мудро, – согласился царь. – Так и будет.

– А на всякий случай надо готовиться к войне. Святослав неукротим, и вряд ли он скоро и легко откажется от завоёванной Болгарии. И, кроме того, нельзя всецело надеяться на печенегов. Хитрый, вероломный и гадкий Куря во всем на свете ищет и ценит только одну выгоду… Его легко купить, но ещё легче перекупить…

Никифор просветлел. К нему вернулся дух твёрдости и уверенности.

– Нельзя допустить, – сказал он, перекрестясь, – чтобы без руководства вспомоществующей благодати божьей могло обойтись пророчество Фалалея. На нём лежит признак естественного откровения. И тебе, дражайший паракимонен, передалась частица его провиденческого дара. Ведь ты почти в точности сказал то, что напророчил он. Верно?

– Не в точности, ваше величество, а чуть-чуть. Истинному пророчеству может быть присуща и некоторая неясность, так как провидцу открывается тогда не целостный образ будущего, а только отдельные части его. Поэтому апостол Павел и говорит: «отчасти пророчествуем». Ну вот и я удостоился…

Василий точно читал мысли царя. Никифор во всем с ним согласился, так как знал, что, по мнению церкви, каждый мог получить дар пророчества под наитием «первоизбыточествующей благодати». Он отдал распоряжение отправить послов к царю Петру и к печенегам. Князю Куре Никифор выделил деньги. Половину паракимонен отправил в свою кладовую, другую половину отдал посланцу.

Никифор начал подготовку к войне. Эпарх привёл в движение всю свою огромную канцелярию. Посылались распоряжения во все места столицы и провинции. Повысили пошлины, налоги на крестьянство и ремесленников. Ещё большим стеснением подверглись корпорации. Всё это доводило жителей до возмущения.

Глава 15
ДУДИЦА

За три месяца, к зиме, Святослав полонил всю восточную Болгарию, забрал её столицу Великую Преславу и вторгся в пределы византийских провинций – Фракии и Македонии. Он обложил их данью, оставил там часть войска, а сам вернулся в Переяславец. Там он занялся изучением болгарских порядков и подбором разведчиков. Вскоре он стал хорошо разбираться в нравах людей, особенно бояр, и с нетерпением ждал своего советника Калокира, в который раз побывавшего в Царьграде. Святослав хотел точно знать мнение василевса, оставаясь в полном убеждении, что грекам не могла нравиться такая «помощь руссов».

Калокир прибыл в Переяславец под вечер зимнего дня, и пользуясь особым расположением князя, прошёл к нему прямо в горницу. Святослав отдыхал на медвежьей шкуре. Он обрадовался Калокиру, вскочил, обнял его:

– Ну как? Скорее, что нового?

– Скажу, князь, тебе по-дружески: василевсу Никифору не нравится наша помощь.

Святослав засмеялся:

– Ещё бы нравилась? Нашёл дурака. Признаться, и я не рассчитывал на симпатию царя…

Святослав налил вина, выпили:

– Что же, всё-таки, он думает?

– Он говорит, что вместо маленького неприятеля – болгар, он теперь имеет коварного и матерого врага – руссов, которые захватив Болгарию, пялят глаза на Романию. Словом, он очень обеспокоен тем, что ты, может быть, не захочешь уйти обратно в Киев.

– И он, представь, прав. Тёплый климат Дуная нам очень по нраву. Здесь изобилие плодов земных. Сюда сходится всё благое: от греков золото, паволоки, вина и разные дорогие вещи; от чехов и серебро и кони; из Руси – меха, мёд, воск и невольники. Не для того я жертвовал кровью своих воинов и тяготами родной земли, чтобы Никифор вделал лишних два рубина в свою корону. Насколько я знаю, царь сам не промах. Ведь ты говорил, что он добыл престол через женщину. Это такой путь, идти которым любой воин моей державы постыдился бы. Руссы привыкли пользоваться женщинами вовсе не в подобных целях. Славу и положение они добывают не через баб, а мечом и отвагой…

– Я не краснею за нашего василевса, – ответил шутливо Калокир. – Я его сам презираю Прекрасная наружностью и любвеобильная василиса Феофано, отравила своего первого мужа Романа, чтобы своё сердце вместе с престолом отдать Никифору… Это всем известно. Так имеет ли право этот узурпатор называть меня бесчестным изменником, если я сам обнаружил намерение, сходное с тем, которое он осуществил.

Калокир разделся, скинул с себя русский тулуп, остался в тунике и, приятно поёживаясь в тёплой комнате, потягивал вино и говорил:

– В своё время, друже, вместе со мной Никифор околачивался в приёмной царя Романа, толкался среди жадных и лицемерных царедворцев, заискивая у презренного евнуха Василия, ползал в ногах у царицы, и наконец, сумел ей понравиться Кровь стынет, когда я вспомню, как этот ханжа, заставивший своё войско провозгласить его василевсом, двигался к столице. Как все мы – заметные чиновники государства – перетрусили, вышли к нему навстречу, упали перед ним ниц, точно перед законным царём, а в церквах трусливые попы стали служить торжественные молебны. А потом все мы скопом начали сгибать спины перед ним, как перед прирождённым василевсом. И ведь я отмечал тот день самым счастливым в моей жизни, в который этот узурпатор не замечал даже моего присутствия в огромной толпе заискивающих чиновников. Какой стыд и несправедливость в мире, если подумать, что многие лучше его знают науку управлять…

Калокир раскраснелся с дороги, захмелел:

– Князь, – умоляюще произнёс он, – вручи мне ромейскую корону поскорее, я буду твоим верным данником и никогда не выйду из твоей воли… Или сейчас, или никогда. Падение Романии неотвратимо.Язнаю положение в моей стране, всё шатается и не на что Никифору опереться. Твои победы парализовали волю василевса. Священники, землевладельцы, придворные прикрывают свою ненависть к василевсу маскою спасительного угодничества и бесстыдной лести. Торопись, князь! Упустишь – беда. У тебя много невольных союзников. Цимисхий, этот отважный полководец, когда-то помогавший Никифору захватить престол, сам мечтает о том же. О, я знаю его неодолимую мечту. Это прекрасный вояка и ужасный властолюбец… Но ведь битвы выдерживают не только сильные, но и умные, зоркие, смелые.

– Слабых народы ненавидят.

– Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Князь, положим конец и этому наглому посягательству Цимисхия. Ты не найдёшь лучшего друга, чем я, ставленника на престол ромейской державы, которая почти в твоих руках.

Калокир протянул к князю руки и стал сползать с кресла на колени. Святослав удержал его за руку:

– Негоже, патрикий, благородному ромею так унижаться перед варваром.

Калокир поднялся и неохотно уселся на кресло. Отрок внёс фонарь из дыни, с горящим обломком просмолённого дерева. Свет заиграл на шитой золотом одежде патрикия.

Святослав продолжал:

– Русские князья непривычны к такому раболепию, как принято в Царьграде. Прямота твоя мне по душе, друг, а проницательность и преданность и того более. Не скрою: пора, ох, пора русским утвердиться в этих благодатных местах ближе к морю, которое избороздили вдоль и поперёк наши предки и которое не зря называется «Русскими…» Нашим гостям далековато ездить для торговли, а Царьград – наш второй дом… Выход к морю, а через него во все чужеземные страны нам необходим как воздух. Романия должна быть под защитою русского меча, потомки добром вспомянут нас за это. И твоё искреннее решение служить отныне Руси я считаю единственно разумным… Ромейская корона ждёт тебя!

Калокир просиял и опять выпил.

– Теперь говори о деле, да поточнее… – сказал Святослав. – Что нового в столице?

– Царь беснуется с перепугу. Он расставил машины для метания камней и стрел на стенах Царьграда. А через Босфор велел протянуть железную цепь, которую с одной стороны прикрепили к башне, а с другой – утвердили на стенах крепости противоположной стороны. Боится, старик…

– Это мне известно, – ответил Святослав. – Ты ведь не один для меня там соглядатайствуешь… Что с царём?

– Царь похудел от забот, и теперь сам обучает каждодневно пехоту, вооружает армию и снаряжает конных латников. Он – большой мастер в этом деле, даже написал сочинение о стратегии войны и заставил всех военачальников выучить его наизусть… И всё это приготовление держится в секрете, но не для меня…

Святослав улыбнулся:

– Да, теперь он уже не присылает мне подарки. А ведь при моём появлении на Дунае, он тотчас же прислал мне дары, в надежде на то, что я поднесу ему на блюдце Болгарию. К сожалению, я не могу быть столь щедрым… Тем более сейчас, когда и у нас в тылу неспокойно…

– Да, князь… Боярство зашевелилось. Царь Пётр хворает, но есть причина думать, что это напускное. Я слежу за Великой Преславой. Около Петра вьются недовольные тобою, князь. Нам надо держать ухо востро… Теперь у многих болгарских бояр с Никифором вместо войны – дружба… Друг мой, василевс Никифор будет играть на религиозном единении обоих народов: ромейского и болгарского…

– Опять эта игра в единоверие, – недовольным тоном произнёс Святослав. – Как тут не вспомнить матушку, которая часто говорила мне: вера одна и душа одна и народ как цепями друг с дружкой связан. Женщина, а раскусила.

– Умнее не скажешь, – заметил Калокир, – наши цари потому за веру и цепятся… Крепче людей держать в повиновении верой.

– Мы не противники христианства, и не фанатики своей веры, – сказал Святослав. – Моя мать крещена в Царьграде, часть моей дружины – христиане. Это не мешает нам быть русскими. Вообще, христиан мы не обижаем, и болгары тут на нас жаловаться не могут. Расчёт царя не оправдается… Держи, патрикий, ухо востро.

– За василевсом и его двором я неустанно слежу, князь, и у меня там есть люди. Соглядатай наш только что оттуда. С василевсом и вельможами беседы вёл. Он может, если угодно, обо всем сам доложить.

– Зови.

Вскоре пришёл монашек в потёртом стихаре – в одежонке вроде кафтана с широкими рукавами. Он почтительно и смиренно отвесил поклон и робко стал у двери.

– Превосходный соглядатай. Ну просто клад. Он ещё у моего родителя был на службе…

Святослав оглядел его с ног до головы и покачал головой: так неказист показался ему этот разведчик.

– Подойди поближе. Как тебя зовут?

Тот шагнул робко, шмыгнул носом, скорчил умильную рожу и стал чесаться.

– Как зовут, говорю, – строже произнёс Святослав. – Какой-то он у тебя чудной, – сказал Святослав Калокиру. – Такого не только к царям, а и в харчевню не пустят…

Калокир засмеялся.

– Фалалеем его зовут…

Монашек смирно заметил:

– Фалалей я для ромейского царя, а для русского князя я – Дудица.

– Грек?

– Не угадал.

– Болгарин?

– Опять не угадал.

– Кто же ты, шут гороховый?

– Эх ты, да я – русский.

– Плутуешь. Отколя?

– Из Нова Града… С Волхова.

– Ишь ты, куда тебя занесло. И какими судьбами?

– Судьба у холопа известная: гни спину на боярина, да не пищи. Матушку променял боярин на собаку, а меня сдал на выучку шорнику. Приучили делать обувь, шапки, ремни, сбрую, седла, колчан, рукавицы, плети. Был и кожемякой – кожу руками обминал. Тяжело было, подумал, подумал, и убежал в скоморохи…

Фалалей стащил парик, выпрямился и преобразился на глазах у князя. Лицо его приняло насмешливое выражение, речь стала бойкой, чеканной, с новгородским твёрдым северным акцентом… Он подпрыгнул, перевернулся на месте колесом и как ни в чём не бывало, продолжал:

– Научился я у них всевозможным фокусам, плясам на все манеры, петь, играть на гуслях, на бубнах, на свирели, на дудках… Дали прозвище Дудица… В одном месте поймали, вернули к боярину, к которому мне не хотелось возвращаться, страсть. Боярин добрый был, велел только отодрать батогами и зачислил меня по скоморошьей части. Жил в усадьбах, забавлял господ, избаловался. Один раз я стибрил бобра из силков, принадлежащих тиуну. Тиун меня привязал к саням, били врастяжку до полусмерти. Я выжил и тут же убежал в Киев. В Киеве опять скоморошничал у знатных бояр. Они меня укрывали, но тиун разыскал и повёз к прежнему боярину на расправу. Дорогой я, будь не плох, прикокошил тиуна и перебрался в Херсонес, куда бегут многие холопы из Руси. Патрикию всё рассказал и он отправил меня в Царьград своим дозорным. Там я служил мимом в цирке, и потешал царей. Но мой прежний патрикий умер, я стал холопом Калокира и он сказал, что ему выгоднее, да и мне, чтобы я разыгрывал юродивого на градских стогнах. Дело привычное, я прославился как юродивый и святой… На зиму патрикий устроил меня в глухую обитель, и я там жил на положении святого. В обители я провёл три года, упражняясь в юродстве. Патрикий говорит, что у меня талант комедианта. Я и сам поверил, когда пробрался ко двору, потому что не многих приглашали ко двору. А я до Никифора добрался…

Святослав хохотал искренне до колик.

– Но ведь это и опасно и тяжело? – спросил он.

– Искус зато превелик. Надо валяться в канавах, жрать дерьмо на виду у скорбных баб, драть тело, носить вериги, ходить босым по снегу, но ведь на то и искус, чтобы прослыть юродивым… Многих я за это время провидел, мало кто выдерживал и снова начинали заниматься честным трудом…

– Да, в святые не легко выйти, – сказал князь. – Значит ты скоморох матёрый. А, ну-ко что-нибудь покажи такое…

Фалалей-Дудица взял из узелка отрепье и мгновенно преобразился в юродивого. Он задёргался на месте, глаза заслезились и запылали, лицо приобрело безумный вид. Он закричал дико, пророчествуя:

– Ужасайся! Грядёт жених по полунощи! Явятся чудеса, польётся горящая смола с неба! Невероятные землетрясение и громы! Страшный суд покарает нечестивых! Падёт, падёт Вавилон яко великая блудница!

– Даже жутко, – заметил Святослав. – Много я видел скоморохов в Киеве, а такого фигуранта встречаю первый раз… На каком же языке ты изъяснялся, Дудица, во дворце?

– Он у меня незаменим, князь, – сказал Калокир. – Его хоть куда. Ведь он говорит по-ромейски как по-русски, при случае объяснится по латыни, знает арабский, хазарский и прилично понимает печенегов.

– Похвально и подходяще нам.

Святослав налил ему турий рог вина:

– За твоё здоровье Фалалей-Дудица, и за услуги, оказываемые нам. Молодец.

– Благодарствую, князь.

Фалалей-Дудица выпил одним духом, крякнул, как это делают заправские бражники и молча протянул к князю обе горсти. Святослав, смеясь, наполнил обе горсти золотыми номисмами.

– Теперь расскажешь нам про Никифора. Думаю, в чём-нибудь да проговорился…

– Ох, князь, важная весть… Василевс отправил послов к печенегу Куре…

– К Куре? – спросил ошеломлённый князь. – Как ты узнал?

– Я всегда во время юродства произношу слова священного писания, которые заучил в монастыре. Они невнятны, но на суеверных людей производят страшное впечатление. Ты, князь, и то перепугался. Я кричу (Дудица принял экстатический вид): «Конь бледный и на нём всадник, которому имя смерть!» Люди трясутся от страха и каждый толкует эти слова по-своему. Или, особенно поражает, когда я закатываю глаза и дрыгаю ногами и ору: «Пал, пал Вавилон, яко великая блудница…» И когда меня что-нибудь спрашивают и мне надо напророчить, я всегда кричу что в голову придёт. Любую чепуху. Найдут мудрой и осмысленной. Когда царь спросил как ему поступить, чтобы найти из теперешнего тяжёлого положения, я выкрикнул: «Клин клином вышибают!» Ах, воскликнул царь, значит ты угадал и эту мою мысль, и нашёл её умной, что надо обратиться к печенегам…

Князь был потрясён:

– Что известно ещё об этом?

Ответил Калокир:

– Узнав о таком замысле василевса, я постарался к свите ромеев, отправляемой к Куре, присоединить моего соглядатая.

Он хлопнул в ладоши, и вошёл парень в печенежском наряде. Он молча поклонился князю.

– Вот этот человек. Он только что прибыл из стана Кури. Он отвозил Куре подарки. Ему вырезан язык.

Парень открыл рот и показал обрубок языка.

– Таков обычай ромейских василевсов, чтобы простолюдин не выдал того кому-нибудь, что он видел и что есть тайна. Парень этот из Херсонеса, он знает печенежский язык, их обычаи, и я его в своё время устроил в охрану василевса. Он нам будет верен всегда. Он грамотен и написал мне все, что надо. Князь Куря двинулся в поход на Киев.

Святослав склонил голову.

– Царь умнее, чем я думал, – сказал Святослав.

– У царя уйма советников. И многих стоит евнух Василий. Да и сам василевс умеет натравливать один народ на другой. И всё-таки, князь, мы замыслы печенегов предвосхитили.

– Не забуду вас, друзья мои. Ловкие вы помощники и преданные.

Он вынес мешочек с золотом и одарил парня, который тут же удалился. Потом князь обнял Калокира и сказал:

– Ты будешь не хуже прочих царей, когда мы отвоюем тебе корону.

– Не хуже других? Что ты говоришь, князь. Ты не знаешь нашей истории. «Другие!» Кого только не бывало на ромейском престоле! Были неграмотные солдаты, как Юстин. Были такие, что ничем не занимались, кроме еды и пьянства. Были – цари-полководцы, любители триумфов и славы. Были цари-учёные, маравшие царственные пальцы в пыли древних книг. А управляли временщики, невежды и нахалы. Но царь – ревнитель справедливости и преданный только благу подданных – этот царь только готовится для престола Романии. Этот царь – я.