Текст книги "Морями теплыми омытая"
Автор книги: Николай Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
В Финляндии, например, окна делают большими, стремятся избегать даже оконных переплетов, потому что там охотятся за каждым лучом солнца. А здесь окна нужны лишь для того, чтобы было светло, но не для того, чтобы ловить лучи солнца.
К концу 1961 года население Сулавеси составляло б миллионов человек. Люди занимаются здесь чаще всего крестьянским трудом. Но есть кустари и рыбаки. Проживающие здесь бугисы, как правило, занимаются рыбной ловлей. Они имеют небольшие легкие лодчонки, снабженные для большей устойчивости балансом, – обыкновенными бамбуковыми шестами, укрепленными по бортам лодки. Утверждают, что на этих лодочках можно переплыть океан, дойти даже до Африки. Что касается Филиппин, то для бугисов это не больше чем окрестность.
Макассар – крупнейший порт восточной части Индонезии. Сюда идет копра, различные специи, кожа, трепанги, панцири черепах. Из Макассара эти товары идут в другие районы Индонезии и в Сингапур.
Являясь административным центром, Макассар представляет как бы всю часть Южного Сулавеси. Но здесь можно найти и то, что характерно для некоторых других частей Индонезии.
В городе нет музеев, но можно пойти в большие магазины, в некоторой степени как бы заменяющие музеи.
Вот художественно выполненный, сплетенный из нитей серебра, миниатюрный корабль с мачтами и парусами.
Портсигар из конского волоса, раскрашенный в разные яркие цвета, твердый, словно фанера, портсигар из тончайших веток орхидей.
Вот пенал, искусно сделанный из бамбука, с изображением на нем сцен из народной жизни, украшенный красным и черным орнаментом. Это мастерство кустарей Макассара.
Желтыми, черными, оранжевыми шарфами ручной работы представлено искусство женщин Тораджо.
Миниатюрное изображение оленя из белого перламутра; олень пасется около зеленой пальмы. Это искусство мастеров Молуккских островов.
Музыкальные инструменты, характерные для Сулавеси, флейты, барабаны, погремушки из кокосовых орехов, огромные лампы-ночники из раковин – один из многочисленных даров моря, обработанный рукой неизвестного мастера-художника.
Но если рассказывать только о Макассаре, то не хватит места и времени для рассказов о других местах.
И вот мы едем по дорогам Южного Сулавеси.
А дорога – это нечто вроде визитной карточки рай она.
Идет с полей крестьянин. На плечах у него соха. Это кусок дерева с большим корнем. Корень – своего рода лемех, которым и пашут землю. Сзади крестьянина – мальчик лет десяти, его сынишка. Он гонит перед собой пару медлительно-спокойных буйволов. Мокрая кожа их сверкает на солнце.
Недалеко от дороги на поле – целые стаи черных цапель. Идет дождь, и цапли стоят под дождем, словно сгорбившиеся католические монахини.
Обгоняя крестьян, поднимая колесами целый фонтан воды, спешит куда-то на велосипеде солдат.
Два молодых человека в одинаковых коричневых кожаных куртках также едут на велосипедах. Они о чем-то так увлеченно разговаривают, что не обращают никакого внимания на дождь.
В одном месте проезжаем линию водоемов, примыкающих непосредственно к морю. Водоемы перекрыты земляными барьерами. Здесь разводят рыбу.
Дорога обсажена деревьями. На стволах некоторых деревьев широкие белые кольца – знак, предупреждающий шоферов об опасности.
Часто встречается нипа – один из многочисленных видов пальм. Нипа – высокое дерево, имеющее листву только на самой вершине. Она дает небольшие, но очень вкусные орехи.
Дорога продолжает жить своей жизнью.
Едет на велосипеде крестьянин. Он везет в корзине такое множество кур, что трудно даже себе представить, как он сумел их туда запихать. Навстречу едет другой крестьянин. Он везет на велосипеде длинные бамбуковые шесты.
Идет молодая женщина с густо намазанным лицом. Наш спутник поясняет:
– Она недавно вышла замуж. Никто, кроме мужа, не должен знать, как она красива. Поэтому женщина должна скрывать свое лицо. Таков местный обычай.
Так добираемся мы до города Парепаре, расположенного в 150 километрах к северу от Макассара. Мы попали сюда в дни, когда Индонезия жила борьбой за освобождение Западного Ириана.
Идем по улице маленького городка и непрерывно встречаем мужчин и женщин, одетых в одинаковую форму – гимнастерки и береты защитного цвета или в костюмы из синего легкого материала.
– Кто эти люди? – спрашиваем мы.
Оказывается, это добровольцы, которые в течение шести месяцев учились военному делу на случай отправки на Западный Ириан.
– Сколько же таких людей в городе? – спрашиваем мы.
– Свыше двадцати тысяч, – с гордостью отвечает наш попутчик.
Жителей в Парепаре – шестьдесят шесть тысяч.
На девять часов утра назначен митинг. Но как раз в это время пошел сильнейший дождь. Часть людей разбежалась со стадиона и укрылась под крышами ближайших строений. Но большая часть, вымокнув буквально до нитки, продолжала стоять. А дождь был такой, что мгновенно образовывались лужи. Окружающие стадион деревья исчезли, скрытые потоками воды. Дома расплылись, потеряли свою форму, – они были едва видны за стеной дождя.
И вдруг словно совершилось чудо. Дождь перестал лить, из-за туч выплыло солнце, и вымокшие до нитки люди радостно запели песни революции.
Куда бы вы ни попали в этот день, везде с вами будут говорить о вчерашнем и завтрашнем дне страны о старом и новом, об угнетении и свободе, о бесправии и праве, о несчастье и счастье.
– Мы не забудем о том, что голландцы называли индонезийцев нацией кули, – говорит, бледнея от ненависти, молодой офицер из дивизии Хасануддина. Он изящен, тонок; мускулы его лица нервно подергиваются.
– Если вспомнить, что при голландцах грамотные составляли лишь шесть процентов от всего состава населения Индонезии, а теперь их насчитывается свыше 70 процентов, то легко можно сказать, какая жизнь лучше.
Это говорит молодой учитель застенчивого вида, в больших очках, в белоснежной рубашке с выцветшим и потертым галстуком.
– Сейчас даже трудно представить, что во всей Индонезии прежде было только одиннадцать студентов индонезийцев. Теперь, когда мы изгнали голландцев, у нас в университетах больше ста тысяч студентов. И это сделали не «цивилизованные» голландцы, а свободные индонезийцы.
Это говорит декан медицинского факультета университета в Макассаре.
Старое не уходит сразу, на большие перемены в жизни народа требуются годы. В Индонезии старое еще нередко уживается с новым. Поэтому в стране говорят о борьбе не только с империализмом, но и с остатками феодализма.
В небольшом тихом городке Бонтайне, расположенном примерно в ста двадцати километрах к югу от Макассара, индонезийцы впервые видят советских людей.
– Скажите, – спрашивает молоденькая девушка, возможно, школьница, – как я могу поступить в Университет имени Лумумбы?
Мы рассказываем, как можно поступить в университет, и удивляемся, каким образом за десять с лишним тысяч километров от Москвы в небольшой городок на острове Сулавеси пришло сообщение о том, что в Москве есть Университет имени Патриса Лумумбы? Все объясняется просто. Молодежь, которая уехала учиться в Москву, пишет оттуда письма родным. А эти новости сразу становятся известными для всех.
Однажды нашим попутчиком был молодой врач индонезиец. Среди нас, советских людей, также оказался человек, знающий медицину. Он начал рассказывать своему коллеге о новых открытиях советской медицинской науки.
Индонезиец скромно и внимательно выслушал сказанное, а затем сам с огромным увлечением стал рассказывать многие подробности: и о последних операциях советских хирургов в области сердца, и о новых методах хранения и переливания крови, и о новых медицинских препаратах, созданных в Советском Союзе.
– Каким образом вы получаете сюда советские медицинские журналы? – спросили мы своего спутника, удивленные тем, насколько хорошо знает он многое о советской медицинской науке.
– К сожалению, – с горечью ответил он, – я не получаю ни одного советского журнала.
– Но откуда же вы знаете то, о чем так хорошо рассказали?
– О, это очень просто объяснить, – ответил он – Я подписываюсь на некоторые американские журналы Эти журналы стремятся узнавать то, что происходит у вас, и публикуют об этом статьи. Так я узнаю о медицинской науке в вашей стране.
В городах Сулавеси, в которых мы бывали, порой не оказывалось гостиниц. В таких случаях гостеприимные индонезийцы распределяли всю нашу компанию по частным домам.
Мы не забудем то радушие, гостеприимство и трогательную заботу, которую проявляли к нам наши хозяева. Если мы приходили поздно вечером, то нас ожидали, чтобы подать приготовленный ужин. А еще задолго до рассвета можно было услышать осторожный шорох босых ног по полу, легкий скрип дверей. Это женщины, встав до рассвета, старались приготовить своим гостям вкусный завтрак. На столе оказывались жаренная по-индонезийски с обильным количеством перца курица, свежий нежный крупук, приготовленный из мельчайших рачков, жареная и вареная рыба, овощи и многое другое.
Однажды хозяином нашего дома был ректор университета – старый, видавший виды, исколесивший много стран человек. Его жена – уже пожилая женщина – передвигалась с трудом и большую часть времени проводила в старинном удобном кресле, сидя на подушках. Но старая женщина не утратила интереса к жизни и всегда была окружена книгами и журналами.
Как-то мы задержались и возвратились домой очень поздно. Несмотря на это, большой дом ректора был весь освещен. На его карнизе в честь гостей были зажжены даже гирлянды разноцветных лампочек.
Когда мы тихо, боясь нарушить покой хозяев, приоткрыли дверь, чтобы войти в дом, то услышали знакомую музыку: звучали отрывки из «Лебединого озера» Чайковского.
– Это для вас, – улыбаясь сказал хозяин.
Полные чувства благодарности за уважение к советской стране, вошли мы в дом старого ректора. И здесь увидели, что жена ректора, одетая в платье с отделкой из богатых пожелтевших от времени кружев, сидит на подушках в своем старинном кресле и улыбается нам.
Был первый час ночи.
Обычно ректор и его жена шли отдыхать в половине десятого вечера. Такой режим они уже давно выработали для своих преклонных лет и всегда его соблюдали.
В эту ночь они решили его нарушить.
На Суматре
Суматра – огромный остров, протянувшийся с севера на юго-восток на 1750 километров. Узкий Зондский пролив отделяет Суматру от Явы, Малаккский – от Малайи и Сингапура.
Теперь, когда мы попали на Суматру, очень далекий Сингапур оказывается совсем рядом. И даже само это звонкое слово – Сингапур здесь начинает звучать почти обычно. К тому же рассказ губернатора Суматры в некоторой степени стирает с названия Сингапур его экзотику. Губернатор говорит о том, что близость этого города имеет свое неудобство для Суматры: много каучука уходит с острова в Сингапур контрабандными путями, а это, естественно, подрывает экономику.
Остров Суматра разделен пополам экватором.
Многим богат остров: нефтью, природным газом, углем, золотом, серебром, плантациями каучука, табака, масличной пальмой.
Здесь есть горы, сплошь покрытые джунглями, влажные тропические леса, бурные реки, прекрасные озера. Здесь сохранились слоны, тигры, носороги, лемуры.
Как описывали Суматру голландцы?
Одно из последних изданий энциклопедии Нидерландской Индии было завершено накануне второй мировой войны.
В нем читаем:
«В настоящее время малое число жителей на острове объясняется прежде всего такими серьезными заболеваниями, как натуральная оспа, малярия, брюшной тиф, проказа и туберкулез. Из-за отсутствия медицинской помощи многие люди погибают и от менее серьезных заболеваний».
Это то, что оставили Индонезии колонизаторы.
Как на Яве, так и на Суматре каждый клочок земли отвоеван у джунглей, полит потом индонезийского крестьянина.
Суматра покрыта рисовыми полями. Рис разделяется на затапливаемый (по-индонезийски – савах) и суходольный (того).
Если первый возделывается при искусственном орошении – в Индонезии, как правило, за счет собирания на полях дождевых вод, – то второй возделывается без искусственного орошения.
В Индонезии большинство полей затоплены водой. Здесь преобладает культура затапливаемого риса – саваха, которым занимают более трех четвертей всей площади посевов. Это ценнейшая продовольственная культура, главная пища многих народов Юго-Восточной Азии, в том числе и индонезийцев.
Вот они, эти террасы рисовых полей, – одна над другой. Узенькие тропки разделяют поле; тропки настолько малы, что на них еле уместится ступня, слышится шум бегущей воды, орошающей поля. Поля, покрытые темной водой, сменяет изумрудная, блестящая от яркого солнца зелень первых всходов; мощная желтоватая стена созревающего риса.
Чего стоит рис крестьянину и его семье?
Посмотрите на его руки! Вода промыла в них каждую морщинку, каждую складку. Солнце отполировало эту коричневую кожу до блеска. Сколько раз эти тонкие, коричневые руки держали самодельную соху на утренней заре! Сколько раз встречал этот крестьянин, как и миллионы подобных ему, розовый утренний рассвет! Идет в это утро крестьянин за парой буйволов, утопая по колени в жиже, с трудом вытаскивая из нее ноги и обливаясь потом. Позднее на поле придут женщины. Согнувшись, часами они будут ухаживать за рассадой, поправляя, окучивая каждое растение. И только, когда станет нестерпимо жарко, по узеньким тропинкам они отправятся домой.
Затем настанет пора созревания. Тогда надо смотреть в оба и оберегать зерно от птиц – они-то хорошо знают пору созревания. Вы видите, вокруг всего участка натянута старая проволока? На пей, словно украшения, навешаны консервные банки всех цветов – голубые, желтые, красные. Стоит показаться любителям рисовых зерен, как сидящий в тени караульщик дернет веревку – и начнется такой трезвон, что крылатый воришка со страху улетит в синие горы или в темные джунгли.
Наступает уборка. С утра желтое поле покрывается красными, синими, зелеными, розовыми пятнами. Это женщины вышли на уборку. Огромные, величиной с хороший зонт, соломенные шляпы укрывают их от жары.
Медленно, шаг за шагом, продвигаются труженицы по полю, собирая драгоценные растения в снопы; будет в доме рис, будет и все остальное.
Теперь надо перенести снопы домой. Чаще всего, вооружившись коромыслом, крестьянин несет тяжелые снопы на своих плечах. Он идет по узеньким, влажным и скользким от воды тропкам, ступая своими разбитыми, не знающими обуви, ногами.
Так по всей Индонезии.
Рис – радость крестьянина, счастье народа.
В честь риса в древние времена приносили жертвы. В честь риса поют песни. С древних времен индонезийцы сохранили множество танцев, прославляющих это маленькое зернышко, в котором заключено тепло и сила жизни, радость завтрашнего дня и спасение от многих болезней.
С 1945 года существует республика Индонезия. За эти годы сделано много. Но не все приходит сразу. Невозможно за короткие годы полностью изменить то, что колониализм насаждал столетиями.
– Посмотрите, пожалуйста, – говорит наш спутник индонезиец, когда автомобиль проезжает мимо окрашенной в красно-желтый цвет автозаправочной станции компании «Шелл».
– Такие картины можно видеть по всей Индонезии.
Едем дальше – и видим фирменные магазины обув ной компании «Батя», хозяин которой сбежал из Чехословакии. Таких иностранных компаний, фирм в Медане насчитывается более трехсот пятидесяти.
Медан расположен на реке Дели. Река глубокая, и в ее устье могут входить даже морские пароходы. К морю город выходит через порт Белован. Это достаточно большой порт. Около него – множество железнодорожных линий со снующими по ним грязными, старой окраски, товарными вагонами. Асфальт так нагрелся, что чувствуется, как во время тихого хода он липнет к баллонам автомашины. Все вокруг наполнено запахами масел, бензина, расплавленного асфальта, каких-то специй.
Вокруг порта много лавок и лавочек, дешевых ресторанов и закусочных. Приближается пора обеда, и летучие закусочные уже окружаются рабочим людом. Это главным образом грузчики, одетые в истрепанные трусы и рваные, вылинявшие рубахи.
В порту, в некотором роде неожиданно, мы встречаем несколько французов. Они гостеприимно приглашают нас выпить фруктовой воды. Откуда-то появляется проигрыватель, и вот уже Ив Монтан поет про французского солдата, про Париж, про несбыточные надежды.
Между прочим, впервые французы пришли на Суматру в 1529 году – вслед за португальцами. Тогда они были здесь на положении колонизаторов – богатство Суматры притягивало их к себе.
Французы, которых мы видим теперь, выступают здесь в новой роли – в качестве строителей, занятых расширением порта. Контракт, который предложила им фирма, выгоден, так почему же не поехать на Суматру?
Медан был основан в 1864 году. Первоначально здесь было лишь несколько кампунгов, то есть деревень, расположенных по берегам реки Дели.
Принято считать, что Медан вырос на табаке. Первая концессия под табачную плантацию была подписана в 1864 году. Вслед за этим появились другие табачные плантации, принадлежавшие голландцам. Меданский табак очень высокого качества. Теперь наш спутник кубинец, привыкший у себя на родине к сигарам, покупает здесь, в Медане, сигары коробку за коробкой – так они пришлись ему по вкусу.
Медан развивался медленно. Раньше других крупных строений здесь появилась мечеть. А первая больница была построена лишь через двадцать пять лет после основания города.
Во времена голландского господства возможности индонезийцев получить образование были более чем ограничены. В Медане было очень мало школ для индонезийских детей.
Теперь представитель мэра с восторгом говорит нам о том, что в городе появилось множество новых школ.
– Во всяком случае, как мы продвинулись вперед, вы можете судить по тому, что у нас сейчас учеников уже более пятидесяти тысяч, – рассказывает он.
Медан город очень чистый, в нем много зелени. Красивые дома с глубокими террасами, создающими тень, с замечательной зеленью перед этими террасами, с каннами, поражающими размером цветка и яркостью окраски, с миниатюрными водоемами, с могучими деревьями, под кроной которых можно разместить целую компанию. Особенно много маленьких парков, цветников, теннисных кортов, баскетбольных площадок, заросших плющом, защищенных естественной стеной насаждений. Этого, правда, не скажешь про старую часть. Здесь все серо: серая мостовая переходит в серые асфальтовые дорожки для пешеходов. Из этих серых дорожек словно вырастают серые стены домов, как правило, двухэтажных.
В первом этаже – лавочки, магазины, мастерские кустарей, на втором этаже – жилье. На террасах и балконах полно детей, женщин. Вся старая часть города словно большой беспорядочный универмаг, составленный из карликовых магазинчиков.
Встречают нас радушно. Охотно рассказывают об обстановке. С мятежниками на Суматре покончили недавно. В районах, которые долгое время находились в их руках, предстоит много работы.
– Многие мосты и дороги, – рассказывает высокий пожилой офицер с седеющими висками и острыми морщинами в уголках глаз, – разрушили мятежники. Наступает пора работы школ, а многие школьные здания разбиты.
– Но восстановить мосты и починить школы, – улыбается он, – все-таки легче, чем воевать против мятежников.
В Медане часто задают вопрос:
– А как дела с Асаханом?
В центральной части Суматры находится высокогорное озеро Тоба. Со всех сторон оно окружено живописными скалистыми горами, сквозь которые из озера по узкому ущелью пробивается река Асахан, впадающая в Малаккский пролив.
Суматра располагает большими запасами бокситов, но заводов, где можно было бы перерабатывать это ценное сырье, нет. По просьбе правительства молодой республики Советский Союз решил помочь Индонезии построить на Суматре Асаханский комбинат.
Асаханский комплекс – это гидроэлектростанция, линия электропередачи, железная дорога, алюминиевый комбинат. Электростанция рассчитана на мощность в 120 тысяч квт. Примерно половину этой энергии будет потреблять комбинат, другая часть ее пойдет для Медана и новых промышленных предприятий. Асаханский комбинат будет давать ежегодно десятки тысяч тонн алюминия. Индонезия станет хозяином своего богатства, сама будет производить алюминий и распоряжаться им.
Наступал вечер. Закрывались последние магазины. На улице уже не видно прохожих. Затихал шум моторчиков, которые в Медане в отличие от Джакарты широко применяют бечаки.
Разговор про Асахан, про государственные плантации, которые должны работать лучше, чем плантации частных предпринимателей, про дороговизну, когда рабочему трудно даже рис купить, продолжался, несмотря на поздний час.
– Дело пойдет лучше, мы в этом глубоко убеждены, – говорил один из местных профсоюзных работников, молодой человек с черными живыми глазами, невысокий, одетый в белую рубашку с расстегнутым воротом.
– Лишь бы нам не мешали новые колонизаторы, все эти господа советники, эксперты, пророки «свободного мира», – продолжал он.
– А какая река больше – Волга или Муси? – спрашивает нас юноша индонезиец.
Река притягивает к себе людей. Они хотят пользоваться ее щедрыми дарами, заставить ее работать на себя, двигать корабли, танкеры, баржи. Им хочется любоваться ее красотой, провожать взглядом убегающие в бесконечную даль желтые волны, встречать на реке рассвет и провожать порой розовый, порой полыхающий огнем или серый, в дождливых тучах, закат.
Мы плывем на пароходе, и вокруг нас толпы лодок и лодчонок с подвесными моторами. Одни из лодок – щеголихи с синими или красными бортами; другие – труженики, борта которых, словно руки рабочих, в ссадинах, трещинах, пропитанных маслом и бензином; третьи – шустрые ловкачи, готовые быстро доставить вас в какой-нибудь пункт на берег.
Оставляя позади пенистый белый хвост, несется глиссер.
Словно выпрыгивая из воды, летят скутера.
И вся эта трескотня моторов, и обилие судов и суденышек, и огромные белоснежные баки на берегу, и корпуса нефтепере! онных заводов – все это говорит о том, что Суматра одно из богатейших нефтяных месторождений в Индонезии.
Пароход плывет мимо мощных предприятий компаний «Станвак» и «Шелл». Они здесь – монополисты.
По-английски «Шелл» означает «ракушка».
Первоначально компания «Шелл» появилась как предприятие, занятое добычей жемчуга. Позднее компания превратилась в нефтяную. И теперь, лишь как память о днях ее рождения, всюду на рекламах, на автозаправочных станциях компании «Шелл» изображается ракушка.
Палембанг стоит на берегу Муси. Это большой и очень оживленный город. В лучших для жизни местах – прекрасные бассейны, водные станции, стадионы, удобные и уютные домики.
Но вот потянулись низкие хижины, появились скученность, бедность, тяжелые запахи, словно вы попали в другой мир. Здесь ютится трудовой люд.
Едва закончилась вторая мировая война, как уже через два месяца представители американских компаний принялись восстанавливать нефтяные предприятия на Суматре. К середине 1948 года эти предприятия достигли уровня довоенного производства.
Производство продолжало расти. И теперь компании США занимают в нефтяной промышленности страны господствующее положение.
Трудно бороться против колониализма.
Его гонят в дверь он лезет в окно.
Нас знакомят с бывшим директором голландской нефтяной компании. Он еще молод, в меру упитан; его пухлые розовые щечки выбриты, галстук тщательно подвязан, а костюм – образец аккуратности.
– Плохо теперь ваше дело, – подшучивают над ди ректором, намекая на то, что правительство Индонезии порвало отношения с Голландией, и теперь для голланд-80 ской нефтяной компании исключена экономическая деятельность на земле индонезийцев.
– Пустяки, – понимая, о чем идет речь, говорит директор, и его розовые щечки расползаются в улыбке.
– Какое, в конце концов, имеет значение, будет ли у нас голландская, или американская, или английская вывеска? Важно, чтобы не уменьшились доходы.
В один из дней часть пассажиров нашего корабля поднялась раньше обычного в состоянии некоторого возбуждения.
– Если они это сделают, кто будет управлять предприятием? – почему-то горячился облезлый джентльмен с явно покрашенными в темный цвет волосами.
– Да, да, кто будет управлять? – поддакивал ему другой, в темных очках.
– У них, – знающе продолжал он, – есть всего лишь одни инженер-нефтяник из индонезийцев.
– Ну и что же, – говорит человек с болгарским акцентом, высокий, стройный, горбоносый. – Индонезийцам могут помочь и Советский Союз, и Румыния.
– А куда индонезийцы будут девать нефть? – спрашивает пассажир в темных очках.
– Надо уйти отсюда, пусть индонезийцы сами попробуют управлять нефтью – веселая будет история, – добавляет он и хохочет.
– Мрачная будет история, – зло говорит облезлый.
– Не беспокойтесь, – с невеселым юмором откликается один из пассажиров, уже успевший основательно хлебнуть виски, – они только и ждут, когда мы отсюда двинемся. Без нас они превосходно справятся с этим делом.
Все это мы вспомнили в Джакарте, некоторое время спустя. Мартовским утром отправляли отсюда первую группу молодежи в Советский Союз для обучения нефтяному делу.
Молодежь чувствовала себя весьма возбужденно, хотя и старалась скрыть это. Все эти молодые люди – их было около 40 человек – ехали в Советский Союз впервые и не знали, что их там ожидает. Но все они были настроены замечательно. И, как торжественно говорил один из них, они готовы были служить своей родине!
Вернемся, однако, к путешествию по Суматре.
Спустя некоторое время после спора о нефти источник возбуждения был обнаружен.
У кого-то на корабле оказался портативный приемник. С помощью его ночью принимали последние известия австралийского радио. В них-то и сообщалось о том, что Индонезия якобы намеревается взять нефтяные богатства в свои руки и вытеснить концессии.
Индонезия якобы намеревается – и этого было достаточно, чтобы вспыхнула дьявольская работа. И вот уже индонезийцы атакованы.
Кто-то предлагает увеличить проценты за право получать нефтяные концессии от Индонезии. Кто-то обещает им оказать так называемую продовольственную помощь. Кто-то грозит, что Индонезия не получит ни мешка риса, если она будет сопротивляться.
Еще в давние времена прокатывались по Суматре крестьянские восстания. Тогда эти восстания не имели успеха.
В 1933 году голландцами были схвачены индонезийские патриоты и заточены на острове Флорес. Среди них был и нынешний президент Сукарно. В 1938 году Сукарно перевели на Южную Суматру и здесь держали в заключении до 1942 года.
В том же, 1942 году Суматра пережила японскую оккупацию.
И снова на острове шли восстания, и деревни были в огне пожарищ.
Наконец родилась республика – и Суматра стала ее составной частью Но и голландские колонизаторы предприняли еще одну попытку создать на острове марионеточное государство – независимую Суматру. Эта попытка провалилась. Новый хомут одеть не удалось.
Чудесна Южная Суматра, край каучука и кофе, нефти и бокситов, перца и кокосового ореха, гвоздики и ванили.
Западный Ириан
Много говорят о Западном Ириане. Однако для некоторых недостаточно ясно, что это за территория и где она расположена.
Если посмотреть на карту мира, то в юго-западной части Тихого океана можно увидеть остров Новая Гвинея. Западный Ириан занимает почти половину всей территории этого острова. Площадь Западного Ириана – 413 тысяч квадратных километров, то есть равна примерно территории всей Франции. А Голландия в двенадцать раз меньше Западного Ириана.
Первые колонизаторы появились в Индонезии еще в начале XVI века. Это были португальцы. За ними появились голландцы. Народ Индонезии много раз восставал против непрошеных гостей. В одном лишь XIX веке в стране было двадцать семь крупных восстаний. Долгая и упорная борьба против колониального гнета закончилась провозглашением независимой республики Индонезии.
Однако на Западном Ириане еще продолжали существовать колониальные порядки. Форма правления здесь ничем не отличалась от той, которая ранее была установлена колонизаторами для всей Индонезии. На Западном Ириане сохранялись в силе многие законы, которые были изданы еще во времена голландской Ост-Индской компании.
Во главе всей административной власти стоял губернатор. Он не нес никакой ответственности перед населением; не обязан был выслушивать чьи-либо советы, включая и так называемый Ново-Гвинейский Совет.
Этот «Совет» был создан в феврале 1961 года для того, чтобы убедить общественное мнение, будто жители Западного Ириана – папуасы – сами управляют своими делами.
На самом деле губернатор Западного Ириана, назначенный Голландией, ответствен был лишь перед короной. В официальных источниках подчеркивалось, что даже голландский парламент не может непосредственно руководить губернатором.
На Западном Ириане существовали две системы образования: западная – для белых и так называемая общая – для местного населения. В общих школах, уровень которых соответствовал трем классам обычной школы, едва насчитывалось пять тысяч детей ирианцев.
Представители капиталистических фирм предпочитали нанимать рабочих по контрактам в глубинных районах острова. Обычное явление, когда законтрактованные рабочие, приезжая в города, даже не знают заранее ни условий работы, ни оплаты своего труда.
За три года – с 1953 по 1956 – колониальные власти израсходовали на строительство административных зданий и жилых домов для голландских чиновников 32 миллиона 440 тысяч гульденов. За это же время на строительство домов для ирианцев было израсходовано всего 2 миллиона 575 тысяч гульденов – почти в тринадцать раз меньше.
Ирианцы получали нищенскую заработную плату. Они были бесправны с точки зрения самых элементарных требований охраны труда.
Голландские и другие империалисты рвались на Ири-ан потому, что страна эта богата сырьем, что сюда можно было с большой выгодой вкладывать капиталы. Дешевый труд, выгодные условия для торговли, низкие налоги, беспрепятственные возможности для перевода прибылей за границу – все это подогревало аппетиты империалистов.
«Поселился на берегу реки – не бойся наводнения», – говорят индонезийцы, а они-то хорошо знают, что происходит, когда река бушует. Индонезия ничего не боялась – вызов был сделан, оставалось готовиться к схватке с вооруженными силами Голландии.
Каждому – свое. Весна – время любви и счастья. Для народа Индонезии весна 1962 года была весной тренировки мускулов.
Волны народного гнева не знают границ. Когда наступает пора борьбы, у народа оказывается сил вдесятеро больше, чем в мирные дни.
И вот уже началась выброска парашютных и морских десантов. И все чаще движение на дорогах останавливали грузовики с людьми в зеленых гимнастерках. И все чаще видели мы то, что в сводках называют морским транспортом – безграничная синь моря, бегущие спокойные волны и уходящие вдаль корабли. На палубах у перил – фигуры индонезийских солдат. Один из них уселся на корме у самого флага, подпер рукой подбородок и о чем-то думает. Бежит из-под винта седая пена, чайки беспрерывно кружатся над ней – и все дальше уходит берег с красной черепицей крыш домов военного поселка, с зеленоватой линией гор на горизонте.
