Текст книги "Морями теплыми омытая"
Автор книги: Николай Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Беседа идет непрерывно вот уже третий час и нет ей конца. Мы с удовольствием выпиваем по чашке горячего чая, а потом разговор продолжается еще более оживленно.
– Наш помещик, – говорит молодой человек в спортивной майке, – делает очень хитро. Он сам взялся разъяснять аграрный закон. Но ведь теперь в деревне немало людей, которые умеют читать. И когда мы послушали нашего помещика, то стали сомневаться, все ли он говорит правильно? Так ли написан закон, как разъясняет нам помещик?
– Поехали мы в город и в книжной лавке разыскали закон. Что же оказалось? Помещик сообщил нам только то из закона, что было ему выгодно. В законе сказано, что земля должна принадлежать тому, кто ее обрабатывает, а помещик про это не говорил. В законе сказано, что нельзя заниматься эксплуатацией, а помещик об этом умолчал.
Было заметно, что все слушатели вдруг озадачены таким открытием. Удивление было и потому, насколько хитрым оказался помещик, и потому, насколько умна стала молодежь, которая отыскала закон и добралась до истины.
– Ну и как же быть? – после некоторого молчания спросил кто-то из темноты.
– Очень просто, – из такой же темноты, из другого угла, ответил другой, невидимый.
– Будем разъяснять закон сами, у нас ведь есть и женские, и молодежные, и другие организации. Может быть, за это одного-другого и побьют, но ведь всех-то побить не могут!
Стало шумно, все заговорили сразу.
Нет, Бали – не только экзотика!
Мы снова вспомнили об этом, когда попали на конференцию крестьянских организаций.
Конференция уже закончилась, и вечер, на котором мы были, посвящался ее итогам. Нельзя было не обратить внимания на лозунги, которыми крестьяне украсили зал.
«Землю – крестьянам», – требовал огромный лозунг.
«Последовательно проводить земельную реформу», – призывал второй лозунг.
Здесь требуется дать маленькое разъяснение.
Когда в стране опубликовали аграрный закон, то помещики, почуяв недоброе, стали применять, иногда с помощью местной администрации, всякие хитрые уловки. Одни устраивали фиктивные свадьбы, разделы семей. Другие также фиктивно свою землю кому-то передавали. Третьи наивно уверяли, что они даже не помнят, где расположены их земли.
О чем говорили ораторы на конференции?
Конечно, о земле, о помещиках, о недостатке риса, о крестьянской кооперации.
Нет, Бали – не только экзотика!
Женщина несет на голове кувшин воды за несколько километров не потому, что ей нравится такая экзотика.
Индонезиец не идет на берег океана нежиться на горячем балийском песке и купаться в океане не потому, что он не любит такую прелесть, а потому, что у него нет на это времени; ему надо думать не о морских купаниях, а о хлебе насущном.
Отсюда острая борьба. Множество замечательных людей целиком отдает себя этой борьбе. Вот стоит индонезиец Бандель Вирка – высокий, худой, тонкий, по-настоящему изящный. Его длинные пальцы – словно пальцы музыканта. Его черные волосы зачесаны назад, а под высоким лбом глубоко сидящие, задумчивые глаза.
На Вирке белая рубашка и серый старенький пиджак, под которым виден шарф. В горах прохладно.
Вирке около тридцати лет. С юношеских лет он ушел в революцию.
– Был момент, – говорит он, – когда мне надо было выбирать между школой и революционной работой. Я избрал революционную работу и потерял отца, потому что он не хотел мне этого простить.
Теперь нашего друга постигло новое несчастье. Он развелся с женой. У нее осталась их двухлетняя дочка. Такой человек, как Вирка, хотя он сам и не говорит об этом, не может не любить своего ребенка.
Многие месяцы Вирка работает, получая нищенскую зарплату, лишь сто пятьдесят – двести рупий в месяц.
– Это еще хорошо, – улыбаясь своими задумчивыми глазами, говорит он. – Хозяин, зная, в какой партии я состою, все-таки держит меня на работе. Другой мог бы и выгнать такого работника.
И вот недавно жена сказала Вирке, что она не в силах больше жить так, как они жили все эти годы: вечные скитания, вечная нужда, вечное недоедание. Они должны расстаться. Вирка ответил, что у него нет повода для развода, что он любит свою жену, горячо сочувствует ей и благодарит за поддержку.
– Так получилось, что снова я должен был выбирать между революцией и семьей и опять выбрал дорогу борьбы, – спокойно рассказывает Вирка.
На другой день, когда мы ехали в соседнюю деревню, он вдруг с грустью сказал:
– Да, теперь я уж, наверное, никогда не женюсь и никогда не будет у меня семьи.
На Калимантане
Мы отправляемся на остров Калимантан. Напомним, что при голландцах этот остров называли Борнео. Это один из крупнейших островов Индонезийского архипелага и третий по величине на всем земном шаре. В его рельефе преобладают сильно размытые горы, лишь в немногих местах сохранившие значительную высоту. Южную часть острова занимает обширная низменность с многочисленными реками и болотами – самая большая река острова Барито длиной более 600 километров.
На юге острова расположен центр этой части – город Банджермасин. На западе центром является город Понтианак. Внутри острова сеть дорог развита слабо. Западная и южная части практически между собой не связаны.
Сначала мы побывали на западе – в Понтианаке. Примерно в десять часов утра наш самолет приземлился недалеко от города. Так как ожидался приезд высоких гостей – руководителей республики, – на аэродроме было шумно и празднично. Стояли девушки в изумительно красивых, каких-то золотистых нарядах, мужчины – в темных и цветных костюмах. Отдельной группой в белых костюмах расположились представители гражданских властей. Вместе с ними – военные в обычной одежде защитного цвета.
– Подумать только: вот ведь куда занесло нас с Красной Пресни, – говорит наш спутник, – далековато!
Да, в самом деле далековато.
В школьные годы Борнео рисовался нам таинственным и заманчивым островом, заброшенным среди безбрежных просторов морей, куда и попасть-то невозможно. Но вот, оказывается, попали!
По дороге, проложенной в зарослях, мы прибыли в Понтианак. Здесь стояла неимоверная жара. Всем существом ощущаешь заболоченность, густые испарения, высокую влажность. Воздух словно не вдыхаешь, а откусываешь. Впечатление такое, что попал в парную баню, только у этой бани нет ни стен, ни крыши: куда ни пойдешь – жара. Пот льется действительно градом, рубашку хоть выжимай. Сказывается, что через центр острова, почти рядом с городом, проходит линия экватора.
Еще одна очень важная и интересная подробность. Калимантан – самый крупный остров Индонезии. На его долю приходится более одной четверти всей территории страны. Ява занимает одну пятнадцатую часть территории. Однако на Яве живет примерно 60 миллионов населения. На Калимантане лишь около 4 миллионов человек.
Мы уже сказали, что в Понтианаке ждут важных гостей. Поэтому весь город принаряжен, имеет праздничный вид. Всюду транспаранты с приветственными лозунгами.
Улицы застроены двухэтажными домами, защищенными от палящих лучей солнца зеленью и глубокими террасами.
Вдоль центральной улицы, пересекающей Понтианак, с обеих сторон тянутся длинные и узкие канавы с водой. Через них к домам проложены узенькие мостики. В утренние часы здесь особенно оживленно: люди умываются, стирают белье, моют посуду.
Всюду множество молодежи, детей.
Вот идут большой группой даяки – они составляют значительную часть населения острова. Среди даяков есть племя ибсал. Мужчины этого племени татуируют себе шею и вырезают мочки ушей. Чем замысловатей татуировка, тем выше дается оценка такому искусству.
Вот подросток даяк. Черные волосы, черные выразительные глаза. В оттянутых мочках ушей – множество тонких колец из золота. За спиной в плетенке – бамбуковые трубки, наполненные водой.
Деревушки даяков располагаются чаще всего по берегам рек. Вид их необычен. Это всего один длинный дом, состоящий как бы из множества пристроек с общей галереей. Каждая новая семья делает себе пристройку. Иногда можно видеть дом. где есть и 40 и 60 дверей – по числу живущих здесь семей.
Большая заболоченность заставляет строить дома иа сваях. Внизу, под домом, обычно размещается скот.
Идут малайцы со своим национальным оркестром. Одни из них в черных одеждах, другие – в ярких цветных костюмах. В давние времена малайцы с острова Суматра, бывшего центром, объединяющим почти всю Индонезию, вели активную торговлю, распространяя и свой язык. Так они проникли и на Калимантан.
Встречаем китайцев. Одна из китайских групп исполняет танец драконов – такой же танец приходилось нам видеть и в Пекине.
Находки китайских монет и фарфора позволяют утверждать, что китайцы бывали на Калимантане еще в давние времена. После даяков и малайцев по численности они занимают здесь третье место.
Понтианак основан давно, но город не имеет пока самого необходимого благоустройства. Да и было бы наивно ожидать этого. Сюда приходили чтобы не давать, а брать, чтобы не строить, а грабить.
Времена изменились только теперь.
С нами в машине едет врач индонезиец средних лет, в очках, одетый в военную форму.
– Голландцев с плантаций выгнали совсем недавно, – вытирая пот и расстегивая воротник, рассказывает он.
Врач уходит в далекую историю, он полон воспоминаний и ненависти к колонизаторам. В сороковых годах прошлого века пришел сюда англичанин Брук. Авантюрист явился вовремя: султан Брунея не мог справиться с даякскими племенами, не пожелавшими платить дань.
Но сыны туманного Альбиона знали толк в грабежах. Бруку не стоило трудов убедить султана в том, что он приведет в чувство непослушных даяков. И Брук сделал свое дело, разгромил непокорных, но уходить не пожелал. Через некоторое время он уже объявил себя независимым раджей.
Но разве могли упустить свою добычу и американцы? Конечно, нет.
Вслед за англичанами на острове появился и консул США. Этот оказался еще прожорливее. Чисто консульских дел на Калимантане было не так много. Консулу оставалось только как-то убить время. Так он и сделал, занявшись созданием «Американской торговой компании Борнео». Золотая глотка этого нового ребенка оказалась сильной. Во всяком случае султан вынужден был передать в полную собственность компании обширную часть княжества.
Колониализм!
Теперь очень часто употребляется это слово. Но мы даже не представляем себе полностью всю его страшную емкость: все ужасное и трагическое для многих народов определяется одним словом – колониализм. Постыдное прошлое умирает, оставляя после себя зловоние, грязь и кровь.
В Соло, городе на Яве, есть огромное медицинское учреждение. Здесь очень много людей со сложнейшими заболеваниями. Это обвинительный акт против империализма. Взрослые и дети, неспособные двигаться от момента рождения. Инвалиды, потерявшие руки и ноги в боях против колонизаторов.
Дети с пораженно?! нервной системой, неподвижно устремившие куда-то свой печальный взгляд, – в нем столько тоски, что нет слов описать.
Кто ответит за это?
Вы входите в парикмахерскую. Маленький, очевидно восьми-девяти лет, мальчик, худенький, в коротких штанишках подает мастерам горячую воду, подметает пол. Он кормилец целой семьи, потому что отец его умер.
Через звенящую, шумную улицу идет девочка лет десяти. На ее плече – сестренка; она так слаба и худа, что тельце висит, словно безжизненное.
В Индонезии благодатные земли, щедрое солнце, проливные дожди. «Тебе надо, человек, два, даже три урожая риса, возьми их и будь сыт и здоров», – говорит она, протягивая ему яркую зелень побегов риса. Но сегодня в этот благословенный край надо привозить ежегодно до одного миллиона тонн риса – своего урожая не хватает.
Колониализм – это чудовище, пожиратель людей, даже если он одет в ослепительную белую рубашку и самый изящный костюм, даже если на нем лучшие перчатки.
Многое надо теперь перепахивать в Индонезии; многое надо строить заново.
Не так давно в Понтианаке на специально расчищенной площадке происходила церемония символической забивки первых свай для новых сооружений: здания будущего университета, новых шоссейных дорог, рисоводческих хозяйств, водопровода.
Все эти стройки – лишь начало.
Калимантан обладает несметными богатствами.
Здесь расположены большие плантации каучука: под ними занято примерно 110 тысяч гектаров. Под плантации кокосовых пальм занято 70 тысяч гектаров. Здесь насчитывают более 15 миллионов кокосовых пальм. Западный Калимантан занимает второе место в стране по производству копры.
В Понтианаке была большая выставка. По ее экспонатам можно судить, что богатства острова действительно неисчислимы. Тем более обидно видеть картины, которые говорят о том, как задержал империализм экономическое и культурное развитие Индонезии. Вот ценнейшие ископаемые, а рядом с этим – кустарно сделанные вилы. В крае нет индустрии.
Так на каждом шагу.
Калимантан имеет огромные возможности для выращивания каучука, а статистическая таблица рассказывает о том, что производство каучука здесь в последние годы сократилось.
В чем же дело?
– Не налажена экономика, колеблются цены, много каучука вывозят контрабандой, – озабоченно говорит губернатор.
Сам он из даяков, и этим гордятся все на острове. Еще бы: когда это случалось, чтобы даяк был губернатором!
Демонстрируют древесину: образцы, имеющие в поперечнике почти метр, крепкие, как металл. Из них можно изготовить множество изделий. За лесными богатствами Калимантана охотятся японские предприниматели. Однажды ими был предложен проект соглашения, по которому японцы получали право беспрепятственной добычи леса. В оплату они передавали то оборудование, которое должно было быть завезено для лесоразработок. Проект предусматривал, что оборудование должно быть передано в собственность индонезийцам через пять лет с момента его доставки, то есть с начала эксплуатации.
Те, кто занимался проектом с индонезийской стороны, сделав экономические расчеты, пришли к выводу, что за пять лет японцы вывезут огромные богатства. И в этот же срок завезенное ими оборудование – оно ведь будет эксплуатироваться, – придет в такое состояние, что механизмы уже перестанут быть механизмами, а окажутся, как говорил наш собеседник, «консервными банками». Индонезийцы отказались от этого невыгодного соглашения.
…Рыбные богатства.
В десятках аквариумов представлено множество разновидностей их: рядом – разнообразные рыбные консервы; различные макеты, сети и другие рыболовные снасти. Сколько в Индонезии можно ловить и перерабатывать рыбы!
Известно, что в Индонезии на таких островах, как Ява, огромная плотность населения – от трехсот до восьмисот человек на квадратный километр. Возникает необходимость более разумно распределить площади. Это даст возможность лучше обеспечить людей землей.
На выставке показан типовой поселок для переселенцев. Поселок очень хорош, удобен и недорог. По намеченным планам, на Западный Калимантан в ближайшие восемь лет будет переселено до двухсот пятидесяти тысяч человек.
Ох, как далеко Понтианак!
А может быть, теперь уж и не так далеко?
– Зайдите к нам в дом, – просят пожилой индонезиец и его жена.
Мы воспользовались любезным предложением.
– Посмотрите эту фотографию. Видите этого мальчика с прической? Нет, не этого, а другого, повыше ростом, – вот он, рядом. Вы знаете, это наш сын. Его сейчас нет здесь.
Голосом, полным восторга, хозяин продолжает:
– Он в Москве, учится в Университете имени Лумумбы.
* * *
Утром проснулись рано, когда еще только начинало светать. До нашей комнаты доносилось осторожное шарканье босых ног, легкий стук ножа, еле слышный звон стаканов.
Ранним утром к хозяйке дома, матери шестерых детей, приходили соседки. Ей одной управиться было трудно. Нельзя было будить ни детей, ни гостей. А надо сделать так, чтобы стол был накрыт белой скатертью И приготовлен рис, чтобы были свежие ананасы и бананы.
Еще бы: не в каждом городе бывают люди из страны Ленина! И пусть знают в этой далекой стране, что любовь к ним поселилась в сердце каждого индонезийца на огромном острове Калимантане, который расположен среди трех теплых морей на самом экваторе.
Из Понтианака мы направились на юг Калимантана, чтобы навестить советских специалистов, работающих на прокладке новой трассы. Оказалось, что наши соотечественники живут не так уж далеко: в новом городе Банджермасине, и добраться до них нетрудно.
Быстро пообедав, мы отправились в путь. Только выехали на загородную дорогу – начался ливень. Машина сбавила ход. Дождь заливал все, стоял сплошной стеной. Ехать можно было действительно лишь по-черепашьи. К счастью, это продолжалось недолго. Ливень утих, и мы уже снова катили с приличной скоростью, разбрызгивая во все стороны красновато-желтые фонтаны воды.
Когда мы собрались ехать в Банджермасин, у нас были сомнения, отыщем ли мы наших строителей? Кто знает их адрес?
Но нам сказали:
– В Банджермасине вам любой покажет, где живут русские.
И вот мы уже въезжаем в город, и первый же встречный подробно указывает нам дорогу: прямо, потом у столба – налево, потом снова прямо, потом…
Мы подъехали к дому, который нам указали. Но вот беда – наши товарищи уже уехали отсюда. Не успел объявиться среди нас скептик, не успели мы даже и порассуждать о том, где нам теперь искать наших дорожников, как один из индонезийцев предложил:
– Позвольте, я сяду рядом с вами, и мы приедем к вашим русским – это нетрудно сделать.
Не прошло и десяти минут, как мы уже входили в дом, где расположились наши земляки.
Их было трое. Когда мы вошли, они заканчивали обед. Сначала они были удивлены, затем очень обрадовались. Вместе мы сели кушать компот из ананасов. Начались расспросы про Москву, какая там стоит погода, верно ли, что скоро будет прямое воздушное сообщение Москва – Джакарта, и т. д.
Один из наших собеседников – Васенко, голубоглазый, светловолосый украинец. Он одет в майку и синие брюки.
– Все бывает, – рассказывает он. – Иной раз в джунглях вот такой парнишка встретится, – улыбается он и, напрягая мускулы, сгибая руку, очень образно показывает, каким могучим представляется в тропиках орангутанг.
Другой собеседник – Коля Баринов. Он в очках, в клетчатой рубашке-ковбойке, очень расторопный – типичный студент москвич. Приехал работать переводчиком и с жадностью – это видно по всему – вбирает в себя новые впечатления, познает совершенно иной мир.
Как и другие, Баринов ни на что не жалуется. У него только одно горе.
– Все письма получают, – говорит он, – а для меня восьмой месяц ни одного конверта…
Коля переживает это потому, что в Москве осталась у него любимая девушка. Друзья успокаивают его.
– Не горюй, – говорят они, – если бы случилось что-нибудь серьезное, обязательно известили бы, даже не письмом, а телеграммой. Если она не пишет, потому что плохая, – тогда о чем жалеть? Л если она хорошая – все будет в порядке.
Есть свои трудности у Васенко. Когда он уезжал, жена была беременна. Родила сына, но ребенок умер. Отец его даже и не видел. Когда Васенко рассказывал об этом, веселье с его лица исчезло, и сразу стали заметны темные круги под глазами.
Еще один наш собеседник – Василий Тимофеевич Старков: худой, загорелый, жилистый, с маленькой щеточкой усов.
– Мы здесь – первые люди из Советского Союза, – рассказывает Василий Тимофеевич.
– На Первое мая собрали своих коллег. Позвали двадцать человек, а пришло вчетверо больше. Но все-таки мы справились, все было хорошо.
– Как живем? Как вам сказать? Трудности есть, но мы не унываем. С прокладкой трассы уложимся в срок. Заросли дремучие – иной раз в день не больше двухсот метров пробьем.
– Когда бываем свободны, прогуливаемся до причала, видели там, на реке? Дойдем, как говорим, до своей отметки, выкурим по сигарете – и обратно.
– Теперь стало веселей – получили проигрыватель, пластинки, с газетами дело налаживается.
Они скупо цедили слова о своей работе. А когда мы вернемся в Джакарту, индонезийцы скажут, что советские специалисты работают на Калимантане «до полусмерти». В устах индонезийцев – это высшая похвала.
Мы прощаемся.
Дорожники стоят на пороге дома и долго-долго машут руками.
Заодно надо рассказать и про советских агрономов. Они приехали на остров, чтобы отобрать подходящие земли для создания государственного рисоводческого хозяйства и составить необходимые расчеты.
В отдельных районах на Калимантане еще действовали мятежники. Власти, беспокоясь о советских людях, дали для них охрану. Прошло несколько дней – и охрану пришлось снять: узнав, что приехали советские агрономы, местные крестьяне стали сопровождать их чуть ли не толпами.
Потом наши агрономы стали замечать, что вокруг облюбованных для будущего хозяйства участков появляется все больше и больше колышков с дощечками, на которых написаны фамилии крестьян.
– В чем дело? – спросили у них.
– Мы знаем, – ответили крестьяне, – что советские люди будут строить здесь рисоводческое хозяйство. Но машины будут обрабатывать землю и для крестьян. Если будет помогать Россия, значит мы также получим хороший урожай риса. Вот поэтому мы и спешим занять участки около этого хозяйства.
Эти крестьяне еще далеки от пониманий идей социализма: они даже по-настоящему и не представляют себе, что такое социализм. Но они уже знают, если что-либо делают советские люди, значит, будет хорошее, доброе и полезное для них дело.
Возвращаясь обратно в Джакарту, мы проделали часть пути вверх по реке Барито. Река эта – могучая и широкая. По ее берегам теснятся пальмы. Иной раз деревья стоят около самой воды, и волны нежно обмывают их стволы. Тогда вспоминаешь наши раскидистые ивы где-нибудь в Подмосковье.
Гладь реки сверкает необычно. Пароходы на ней большие, белые, словно какие-то огромные птицы. Когда в одном месте оказалось сразу несколько пароходов, стало особенно заметно, как сильна и велика эта река. Всем пароходам хватило места.
Пароход плывет в джунглях мимо острова, где расположен огромный обезьяний заповедник. Над волнами старой и вечно молодой Барито летают быстрокрылые птицы. И здесь, в этой тишине, уже раздаются новые голоса, слышатся новые слова, новые песни.
Завтра мы окажемся на набережной Банджермасина. Соберется огромная толпа. Сначала это будут дети; потом станут подходить взрослые, чтобы узнать про Москву, про советскую страну. А на прощание старая женщина по-мусульмански благословит нас, а молодой индонезиец, застенчиво улыбаясь, приведет к нам своих четырех любимых сыновей, одетых в одинаковые красно-белые костюмы.
На Сулавеси
В первой половине дня на самолете индонезийской компании «Таруда» мы прилетели на остров Сулавеси.
Вечером во дворце губернатора был прием.
Во время торжественной церемонии к террасе вместе с другими индонезийцами подошел очень старый человек – отец Пакехсам. Лицо в морщинах, узкая и длинная борода седая. На голове традиционный индонезийский головной убор. Одет отец Пакехсам в старый темный мундир с блестящими пуговицами.
Подойдя к террасе, он без посторонней помощи поднялся вверх по ступенькам и передал президенту красно-белый национальный флаг республики – символ борьбы за свободу Западного Ириана.
После этого снова без посторонней помощи, лишь изредка придерживаясь за перила высохшей коричневой рукой, старик спустился вниз.
Все его шумно приветствовали.
Отцу Пакехсаму – 150 лет!
Во времена борьбы против голландских колонизаторов – это было давным-давно – Пакехсам был военачальником От тех времен и остался у него мундир, в котором он пришел сегодня на праздник. А пуговицы на мундире старика блестели, как новые, потому, что внук его, у которого уже был полон дом своих детей, целое утро чистил каждую пуговицу толченой красной черепицей.
Много знает отец Пакехсам – его и теперь иногда привозят в казармы, чтобы он рассказал истории, которыми набита его память.
…Аэродром, на котором сел наш самолет, носит имя Хасануддина. Университет в Максассаре тоже носит имя Хасануддина; студенты университета, также как и студенты других индонезийских университетов, носят белые костюмы и черные шапочки с цветным верхом. Каждый факультет имеет свой цвет.
Чем же прославил себя Хасануддин, если его именем называют и аэродром, и университет, и дивизию?
В далекие времена – это было в XVII веке – голландская Ост-Индская компания дралась за пряности сказочных Молуккских островов, а Молукки – соседи Сулавеси.
Голландцы запретили султану острова Хасануддину торговать с Молукками. Они пытались лишить его возможности развивать Сулавеси так же, как они хотели заставить жителей Молуккских островов отдавать пряности голландским купцам.
Но Хасануддин был человек с характером. Он не послушался голландцев, а сговорился с раджей Талло.
– Почему бы нам не выступить вместе, – говорил султан, – и не проучить этих господ? Пусть они боятся нас и дрожат перед нами, как лист на ветру.
Они создали вооруженный флот, в котором насчитывалось сто парусных лодок, и направили его к берегам Амбона на Молукки. В конце марта 1653 года – этот день отмечен в календаре индонезийцев – флот появился у берегов Амбона.
Произошло сражение двух флотов. Ни та, ни другая сторона не одержала победы в этой схватке. И все-таки можно было считать, что голландцы потерпели поражение; ведь прежде на Молукках не было такого, чтобы индонезийцы били колонизаторов. Землетрясения в Индонезии бывали, но чтобы индонезийцы подняли руку на колонизаторов – этого не было. Когда индонезиец встречал на дороге белого человека, он становился на краю дороги на колени и отворачивал лицо – в знак безмолвной покорности.
Даже голландцы вынуждены были назвать Хасануд-дина «боевой петух Востока».
Прошло более трех лет со дня памятного сражения. В конце 1666 года голландцы послали под командованием Спеелмана эскадру к берегам Южного Сулавеси.
Флот подошел к острову и встал в макассарской бухте. Спеелман потребовал извинений от султана и заявил, что Хасануддин должен просить прощения у голландского правительства. Но Хасануддин ответил, что никакого прощения просить не будет, что прощать его не за что, потому что он ни в чем не виноват.
Спеелман отплыл ни с чем.
Прошел еще год. Получив дополнительную помощь, Спеелман пошел вдоль берегов Сулавеси, истребляя все на своем пути, а в качестве опорного пункта построил форт.
Однако и это не остановило борьбу.
– Когда один падал, на его место вставал другой, – говорит отец Пакехсам окружившим его слушателям.
– Форт этот был где-то в тех местах, – показывает отец Пакехсам сухим коричневым пальцем в сторону моря.
– Позднее туда привезли и нашего Дипонегоро, – продолжает старик, вспоминая другого героя индонезийской борьбы, – там он и умер семидесятилетним стариком.
– А вот я задержался, уже две жизни прожил, – смеется он и вытирает слезящиеся от яркого солнца глаза.
Отец Пакехсам устал; он уходит в тень, под навес из циновок.
Рассказ продолжает молодой полковник в стальных очках с модными усиками под широким носом. Уже в наше время колонизаторы преследовали за малейшее непослушание. Они чинили на острове жестокую расправу и перебили больше сорока тысяч индонезийцев.
– Все было очень просто, – сурово говорит полковник, – человека убивали, чтобы не возиться с ним: с пленными для колонизаторов, по их мнению, было слишком много хлопот.
Сил народа оказалось больше, чем сил колонизаторов. Но как теперь, так и в те времена палачи и угнетатели, меняя один костюм на другой, пытались прятать свое подлинное лицо.
Когда нельзя было больше открыто выступать против народа самим, колонизаторы стали создавать отряды мятежников. Почти шесть лет, до 1946 года, здесь разжигал вражду чистенький и аккуратный, получивший европейское образование Вестерлинг. Это был ловкий шпион и провокатор. После неудач Вестерлинг исчез. Но через четыре года он вновь появился – уже на Яве, в Бандунге. Однако и отсюда ему пришлось бежать.
Где-то вы теперь, господин провокатор, каким воздухом дышите и в каких джунглях прячетесь?
Последний след Вестерлинга заметили в Соединенных Штатах Америки. Во всяком случае, когда Сукарно по приглашению Эйзенхауэра ездил в США, то там была распространена фотография Вестерлинга. Это было сделано для того, чтобы его могли опознать полиция и охрана. Фото было вроде удостоверения о том, что изображенного на снимке субъекта надо весьма остерегаться.
У каждого человека свой путь в жизни.
Древнейший старик отец Пакехсам идет в старом мундире с начищенными пуговицами к солнцу, к свету, а шпион и провокатор Вестерлинг прячется от дневного света – его можно разыскать только по фотографии.
…История перекликается с современностью.
В Покатто, небольшом городке Южного Сулавеси, есть кладбище Героев. Здесь господствует тишина. Кладбище окружено плотной серой стеной. На внутренней стороне стены – таблички с именами погибших.
Ида Багус Виену – родом с острова Бали, год рождения 1927. Погиб в борьбе против мятежников 23 мая 1961 года.
Аригад – солдат военной полиции, погиб 14 мая 1961 года.
Рой Барсони – погиб 20 мая 1961 года.
Каждая табличка имеет свой номер, а всех номеров – 95.
Но кладбище есть не только в Покатто. День героев 10 ноября отмечают по всей Индонезии. Минута молчания бывает на каждом собрании. Память о погибших живет в каждой деревне, в делах народа, руки которого освобождены от цепей.
…Аэродром, на котором сел наш самолет, расположен примерно в двадцати километрах от административного центра Южного Сулавеси – Макассара. Мы едем в город по черному, расплавившемуся от зноя асфальту. Справа и слева зеленые площадки рисовых полей; они здесь просторнее и шире, чем на Яве.
Ближе к Макассару появляется все больше новых домов. Вот здание, отмеченное военно-морским флагом Индонезии, – это госпиталь. Дальше мы видим здания табачной и спичечной фабрик.
Наш попутчик рассказывает, что в этих краях всего лишь полтора-два года назад не было ни дорог, ни рисовых полей, ни новых домов. Было много мятежников, и они не давали жителям покоя.
Теперь более восьми тысяч мятежников Южного Сулавеси прекратили борьбу. Среди них снискавший себе горькую славу большой отряд Кахара Музакара. Больше тысячи человек из этого отряда теперь работают шоферами, кондукторами, рабочими на автобусной станции в Макассаре.
Дома на Сулавеси разные. Чаще встречаются простые хижины бедняков – четыре столба со стенами из циновок. Впереди – нечто вроде узкой террасы. Внутри – скромная обстановка.
В доме полутемно: ведь его предпочитают строить среди деревьев, окружить бананами, чтобы таким образом защититься от зноя.
Иногда встречаются дома двухэтажные. Первый этаж предназначен для скота и домашней птицы. На второй этаж дома, где располагается жилая часть, ведет деревянная лестница Окна в доме небольшие, чаще всего незастекленные. На всякий случай они имеют мелкую решетку. Стеклить окна незачем – надо заботиться не о тепле, которого здесь больше чем достаточно, а о том, как бы избавиться от тепла.
